Бог весть, что ночь нам принесет:
Земля измождена,
Она без сна, все ждет и ждет,
И человека дрожь берет –
Ведь мать-земля больна.
Р. Киплинг, «Ложный рассвет»
Соединенное Королевство
Соединенное Королевство превратилось в настоящий испытательный полигон для викторианского духа. Лондон – сердце Британской империи, и его важность трудно оспорить, но прочие регионы королевства также привносят свою лепту в парадигму викторианства. Жизнь в колыбели промышленной революции ускоряется, достигая невиданных доселе темпов и превращая непримечательные прежде городки и графства в локомотивы производства и торговли. Интеллектуальные, научные и политические новшества придают дополнительный лоск экономическим успехам «мастерской мира», обеспечивая подданным Ее Величества (по крайней мере, некоторым из них) роскошную жизнь. Волны модернизации в своем стремительном беге захватывают и увлекают за собой обитающих на островах Сородичей, и возможности урвать себе немного могущества и влияния вдали от столицы не проходят мимо внимания вампиров из дальних владений королевства.
Промышленная ось
Вне Лондона наибольшее влияние приобретают промышленные города севера страны и Уэльса. Манчестер, Бирмингем, Лидс и Брэдфорд стоят на передовой экономического фронта, и их восхождение преобразует общественную и политическую картину – как для Сородичей, так и для смертных. Север королевства, соединенный с остальной территорией Британских островов растущей сетью железных дорог, а с пролегающими по Атлантике торговыми маршрутами – портом города Ливерпуля, заново определяет производственные циклы, рост населения, общественные теории и стандарты жизни.
Фабрики и шахты привлекают рабочих изо всех деревенских уголков на островах. Города кишат людьми и изобилуют бытовыми удобствами: к концу XIX века северные графства вполне могут поспорить с Лондоном по численности населения. Бешеный рост количества жителей, однако, не лишен своих последствий. Новые жилые кварталы в начальный период – 40-е годы столетия – возводятся необдуманно; лишь немногие домовладельцы при строительстве заглядывали вперед, предчувствуя бурный рост, и пришлые работяги занимали в буквальном смысле каждый дюйм пространства в старых особняках георгианской эпохи, заброшенных знатными богатеями при массовом исходе в свои деревенские поместья. Знаменитая блокированная застройка[1] появится лишь в 80-х годах столетия, но к тому времени перенаселение, чудовищная антисанитария и качество воды, болезни и смерть уже успеют снискать себе славу легенды.
Манчестер
Расположенный в ста восьмидесяти милях к северо-востоку от Лондона, Манчестер стал первопроходцем фабричного производства: в его черте было открыто более сотни ткацких комплексов. Эта отрасль промышленности стабильно росла в 40-е годы XIX века, но двумя десятилетиями позже, в период «хлопкового голода»[2] 60-х годов, развитие экономического чуда обратилось вспять, и теперь, к закату викторианской эпохи, огромные прядильные фабрики замерли, страдая одновременно от возросшей международной конкуренции и от экономических потрясений, охвативших всю Европу.
Тем не менее Маркет-стрит, главная улица Манчестера, все еще остается «самой переполненной улицей Европы»; ее узкий просвет забит обитателями тысяч кирпичных коробок, расставленных тут и там без всякого почтения к нормам градостроительства. Ежедневно на трамваях и поездах в город прибывают тысячные толпы народа, в большинстве своем иммигранты, чтобы смешаться с массой горожан. Смертные и Сородичи бродят по одним улицам, покрытые слоем копоти, без конца изрыгаемой заводскими трубами. Сады – частные и общественные – не чахнут лишь в тех пригородах, куда не добрались фабрики. Реки же, несмотря на все усилия городских властей, больше напоминают сточные канавы.
Сородичи Манчестера сумели извлечь из развития города весьма скромную выгоду. Подогреваемые мыслителями «манчестерской школы»[3], оспаривавшей вмешательство государства в торговлю и экономику, новоявленные «буржуа» от Сородичей старательно выстраивали на севере собственную сферу влияния, которая бы уравновесила могущество Лондона и его князя, Митры. В суматохе, сопровождавшей исчезновение Митры, при неясной судьбе сенешаля Лондона, группа манчестерских воротил вознамерилась создать в городе центр вовсе-не-лояльной оппозиции в рамках Двора Авалона. Открытие в 1894 году Манчестерского судоходного канала, который напрямую связал город с акваторией Атлантики и, таким образом, проложил дорогу к торговым маршрутам в обход Ливерпуля, дало манчестерским сородичам первый по-настоящему независимый путь в Европу.
Не считая фабрик и обслуживающих их нужды транспортных маршрутов, город снабжен всеми удобствами, характерными для городского образования викторианской эпохи. Деловые заведения и банковские конторы сконцентрированы близ Маркет-стрит. Административные здания и объекты культуры, в том числе Университет Королевы Виктории, старая Королевская лечебница и королевская биржа, расположены в южной части города. Как и подобает городу, сосредоточенному на промышленности и технологиях, Манчестер может похвастаться множеством научных и культурных сообществ, включая знаменитое Литературно-философское общество[4]. Для личностей, ищущих более утонченной атмосферы, в Манчестере существуют пятьдесят три общественных парка и прочих мест для прогулок, девять театров и Зоологические сады Белльвью.
Несмотря на недавнее ухудшение экономической ситуации, символическая роль Манчестера – «ударника» Промышленной революции – остается непревзойденной. В ней сочетаются амбиции смертного населения – тех, чье свежеобретенное благосостояние подогревает их жажду социальной «респектабельности», и тех, кто, утвердившись на позициях торговцев и духовенства, просто стремится к достойному среднего класса существованию. Весь регион пропитан духом извлечения выгоды; писатели и политики часто рассуждают о новом общественном строе, в котором каждому члену общества воздастся по полезности. Этот дух передался и Сородичам, особенно тем, кто находится на низших ступенях общественной лестницы поколений. Могущество измеряется критериями, совершенно отличными от традиционных. Сородичи, оказавшиеся достаточно удачливыми на финансовой ниве, говорят об отдельном источнике влияния, зависящем исключительно от их чувствительности к темпу и направлению модернизации. Среди шестисот тысяч людей, населяющих Манчестер, всегда можно найти себе пропитание. Грядущая волна могущества рождена прогрессом, и многие Сородичи вовсе не прочь прокатиться на ее гребне.
Время, мера всего и вся
Помимо появления двенадцати- и даже четырнадцатичасовых рабочих смен, широко распространенного детского труда и небезопасных условий, в которых люди выполняют работу, дисциплина и стабильность, порожденная машинами, проникают в каждый аспект жизни рабочих.
Ритм жизни сообщества, где люди трудились на фермах или занимались ремеслами, разительно отличался от индустриальной эпохи. Работы в поле велись от восхода и до заката, а затем, если требовалось – дома, при свете свечей. Задача, стоящая перед каждым, определяла время, которое тратилось на труд. Крестьяне и подмастерья сами контролировали темп своей работы, просто ускоряя его, если они отставали от остальных. Время сбора урожая требовало помощи всех жителей деревни. Люди общались друг с другом в процессе труда в поле или у кузнечного горна. Регулярно устраиваемые рыночные дни, а также бродячие ярмарки и религиозные праздники то и дело нарушали привычный бег будней.
С появлением фабрик изменилось решительно все. Изобретение в XVIII веке точного часового механизма совершенно перевернуло не только суть работы, но и основы всего быта. Производственные нормы определяют долготу рабочего дня. Время, проведенное у станка или возле паровой машины, принадлежит нанимателю рабочего, и он ждет, что ни одна минута этого времени не пропадет впустую. На общение не остается времени; его заменяют длинные списки штрафов, назначенных за безделье на рабочем месте. Работа и жизнь дома становятся двумя разными понятиями, теперь человек идет на работу и возвращается с работы. Исчезает и время, ранее отдаваемое религиозным праздникам и ярмарочным дням; для молитв и покупок у работника отныне есть один-единственный день – воскресенье. Большей части рабочих, обнаруживших, что их жизнь теперь подчиняется ритму работы фабрики или шахты, теперь требуется какая-нибудь отдушина, которой можно посвятить оставшуюся жалкую часть суток. И мужчины, и женщины находят утешение в выпивке. Мужчины, кроме того, часто ищут досуга в постелях шлюх, поскольку, в отличие от женщин, имеют гораздо меньшие шансы получить увечье или быть опозоренными, заимев ребенка вне брачного ложа.
Сельская местность
Регион Мидлендс, с его ухоженными поместьями в окружении тщательно подстриженных живых изгородей, все еще остается местом, где знать, утомленная городскими развлечениями, предпочитает тратить время на охоту и скачки. Такие города, как Бат[5], что в графстве Сомерсет, превращаются в общественные и курортные центры для состоятельных особ. И все же на большей части юга островов промышленные предприятия встречаются редко, а люди зарабатывают мало. На востоке Англии и в графствах к югу от Темзы дела обстоят не лучше. Простой народ стал более мобилен, люди ездят отдыхать в прибрежные города востока и юга, и это слегка разбавляет общий экономический застой, но переломить ситуацию не может. Более того, приток чужаков из Лондона и других процветающих регионов порождает столкновение укладов жизни утонченных подданных Ее Величества и «неотесанных» местных жителей.
К северу, в Йоркшире и графствах, граничащих с Шотландией, отдельно стоящие фермы и небольшие, в одно здание, поместья кое-как сводят концы с концами на фоне мрачного, задумчивого пейзажа. В самом Йоркшире богатые залежи угля и бурная деятельность корабельных верфей помогают поддерживать определенный уровень благосостояния; уголь одновременно является недорогим топливом и служит козырем в руках работяг: им повышают жалованье за работу на фермах, чтобы отвлечь от идеи уйти на заработки в шахту.
Sic transit gloria mundi (“Так проходит слава мирская”)
Принцесса Александрина Виктория из Дома Ганноверов взошла на престол в 1837 году. К моменту своей смерти в 1901 году она правила империей, по размаху сопоставимой разве что с Римом в период наивысшего расцвета. Ее имя получила эпоха, полная поразительных изменений в общественной, интеллектуальной и политической сферах. Но даже когда она получала корону из рук Уильяма Хоули, девяносто первого Архиепископа Кентерберийского, роль Виктории и ее приближенных аристократов в обществе уже уменьшалась.
К середине срока правления королевы – 1870 году – изменения, принесенные Промышленной революцией, толкают аристократию все дальше и дальше к краю. Фабрики отбирают у фамильных поместий их роль основного источника доходов, и знать теряет свой традиционный символ силы – землю. Больше не увидишь всемогущего лорда поместья, железным кулаком управляющим толпами вассалов. Рост количества буржуа, имеющих в собственности недвижимость, выливается в увеличение количества избирателей по всему Соединенному Королевству; таким образом, традиционная политическая роль аристократии как представителей народа в парламенте также утрачивает силу. Среднему классу становится доступно образование, и их дети могут пробовать поступить в Оксфорд или Кембридж, или, по крайней мере, в один из многочисленных более молодых университетов. Армия, еще один карьерный бастион для отпрысков благородных семей, также не избежала изменений. Исконные ценности военных – храбрость, верность и стойкость, столпы мировоззрения знатных – подменяются на их аналоги в сознании буржуа: технологические секреты, импровизацию и предприимчивость.
Ценности викторианской эпохи – прогресс, оригинальность, принятие рисков – остаются чуждыми для многих аристократов (хотя, разумеется, многие великие искатели приключений, первооткрыватели, изобретатели и прочие склонные к риску герои эпохи имеют благородное происхождение). Выросшие в атмосфере безделья и дилетантства, они не имеют ни опыта, ни навыков, необходимых, чтобы чувствовать, куда катится этот мир. Лишь немногие счастливчики приспосабливаются к веяниям нового времени, а некоторые даже преуспевают в развитии своих вновь открытых талантов. Большинству, однако, это не удается.
Гластонбери
Феод Уинчестер, включающий в себя одноименный город, а также города Бат, Гластонбери и Солсбери[6], на протяжении веков находилось в неизменной оппозиции к Лондону, главным образом благодаря мощному средоточию тауматургической силы, расположенному в окрестностях пика Гластонбери[7]. Неизбывная ненависть Митры к Тремерам породила мысли о соперничестве в умах вампиров Уинчестера и Гластонбери. Подъем спиритуализма и сопровождавшее этот процесс ослабление официального духовенства только сыграло Тремерам на руку. Волна интереса к мифической эпохе короля Артура, захлестнувшая ученых и деятелей искусства, лишь увеличивает ценность этого региона.
Количество мест, так или иначе связанных с мистикой, вокруг Гластонбери и в нем самом потрясает. Пик Гластонбери – наиболее древнее и знаменитое из них; это тот из четырех массивных холмов, выпирающих из плоской равнины, что нависает над городом. Пик вместе с близлежащими холмами Чэлис и Уэриолл составляют грандиозный круг[8] диаметром в десять миль, а длиной окружности около тридцати миль. Поскольку увидеть его очертания можно лишь с высоты шести километров, эта особенность ландшафта останется скрытой от глаз смертных вплоть до 1927 года. На западном склоне пика, из его нижней части выдается Живая скала, огромный монолит, награждающий каждого, кто его коснется, легким электрическим разрядом. Около него ежегодно устраивается ярмарка, по слухам, ведущая свою историю от легендарных «ярмарок фей», где собирался Волшебный Народец.
На вершине пика находятся развалины замка, выстроенного около двух тысяч лет назад. Согласно легендам, эта старая кельтская твердыня когда-то принадлежала Гвинну ап Нудду, правителю волшебного мира под названием Аннун[9]. К замку ведет извилистая тропа; полагают, что его некогда занимал сам король Артур после возвращения из Аннуна, куда он отправился на поиски Гиневры. Но каковы бы ни были свершения прежних владельцев замка, сейчас эти руины на вершине холма остаются мощным средоточием тауматургических сил, и Тремеры прилагают огромные усилия к защите этой территории в надежде, что когда-нибудь им удастся подчинить ее мощь себе. В своем стремлении Колдуны иногда в прошлом доходили до крайностей. После обнаружения в 1100-х годах могилы Артура[10] камни замка были использованы для строительства на вершине пика церкви, освященной во славу св. Михаила. Церковь простояла недолго: в XIII веке она была разрушена землетрясением. Не один Сородич усмотрел в этом катаклизме руку магов-Тремеров.
Позже остатки замка вновь стали источником строительных материалов, на этот раз для аббатства Гластонбери[11], которое было расформировано по приказу короля Генриха VIII в 1539 году. На землях, принадлежавших аббатству, располагалось несколько христианских святынь: Источник Чаши, Купальня паломников и грот у Белого Родника[12], который считался еще одним входом в подземный мир. Вокруг окрестностей Гластонбери обращается легенда о Святом Граале: согласно ей, Иосиф Аримафейский зарыл Священную Чашу именно на землях аббатства. После закрытия аббатства камни уже из его стен были растащены местными жителями на строительство домов. Удивительно, но Тремеры этому не препятствовали. Ведь, по сути, волшебство, якобы заключенное в руинах, столько лет помогало вампирам округи запугивать смертных.
Теперь же воскрешение памяти об эпохе короля Артура воодушевило круг Первородных, возглавляемый Тремерами, на увеличение буфера между ними и Лондоном. Представители лидеров клана посещают близлежащий Бат в курортный сезон и совещаются с другими Сородичами, противниками возвышения Леди Анны. Несколько вампиров клана Тореадор под влиянием произведений Теннисона, Суинбурна, Россетти[13] и других «артурофилов», выражают сильную заинтересованность в союзе с неживыми обитателями Гластонбери. Они, а также некоторые Тремеры, также сумели проникнуть во многие сообщества антикваров, чьи исследования британской церковной архитектуры увенчались обнаружением нескольких интересных закономерностей в священной геометрии региона.
Порты: жизненная сила цивилизации
Портовые доки – средоточие общения всех цивилизованных народов. Через такие порты, как Лондон, Бристоль, Ливерпуль и Глазго Британия управляет всеми своими владениями. Потоки товаров и толпы путешественников, проходящие сквозь эти города, необходимы для процветания империи. Во многом это верно и для любого другого европейского государства, да и для любой страны от обеих Америк до Дальнего Востока.
Порты строятся и управляются исключительно частными компаниями и, как правило, приносят огромные прибыли. Правительства обретут контроль над береговой линией только через несколько десятилетий, и продиктовано такое решение будет в основном войнами XX века.
Доки Лондона, как и подобает городу – сердцу величайшей империи, когда-либо создававшейся в мире, принимают больше кораблей, чем можно себе вообразить: в год выйдет умопомрачительная цифра, более двух тысяч судов. Среди причаливающих здесь кораблей примерно половина – это огромные океанские мачтовые суда, в том числе знаменитые клипера[14], плавающие до Индии и обратно, а остальные - новомодные пароходы. В Лондоне и других особенно загруженных портовых городах иногда скапливается столько судов, что они вынуждены бросать якорь в прибрежных водах и несколько суток ждать, пока освободится место у причала.
В крупных портах, особенно тех, что расположены в устьях рек, обычно имеются пассажирские паровые катера, снующие вверх и вниз по течению, и таким образом порт обслуживает нужды как местных жителей, так и тех, кто прибыл издалека.
Порты днем
Джентльмен, совершающий неспешную дневную прогулку по местным докам, может обнаружить многое, что бы заинтересовало и развлекло его. Еще на подходе к докам он увидит настоящий лес мачт, высящийся над окружающими зданиями. Трубы судов изрыгают в небо черный дым, а многоцветье флагов различных держав трепещет на ветру. Чуть ниже поднимаются огромные своды громадных складов, по сравнению с которыми прочие дома и строения кажутся карликами.
Теперь ноздрей нашего джентльмена достигает смесь запахов порта: ароматы вина и специй, нотки крепкого табака и древесного дыма, вонь животных и запах пота. В воздухе стоит гомон голосов, говорящих на дюжинах языков: это моряки и путники со всех концов света толпятся, болтают и работают.
Когда же джентльмен вступает непосредственно на территорию дока, он видит раскиданные повсюду огромные ящики, бочки и тюки. Общий шум и гам дополняется пением моряков – иногда непристойные, иногда необычные и даже чуждо звучащие мелодии. Звенят цепи, канаты и якоря с плеском падают в воду, капитаны и бригадиры докеров звучно выкрикивают приказы.
Работники, окружающие нашего джентльмена, в основном наняты для выполнения определенной работы, на день или даже на несколько часов. Такая занятость имеет свои пики и спады, и большая часть докеров иной раз может подолгу сидеть без дела. Мало кто из нанимателей интересуется опытом или квалификацией, поэтому конкуренция всегда велика. В результате плата за час работы снижается до нескольких пенни.
Немногих из работяг заинтересует причина, по которой джентльмен явился в док; если его и окликнут, то лишь затем, чтобы на него не упал ящик, сорвавшийся с крана, или не наехала тележка с багажом, или не приключилось еще чего-нибудь в том же роде. Во всеобщей суматохе всякий подумает, что, если уж джентльмен и оказался здесь, значит, на то у него имеется веская причина.
Порты ночью
Достопочтенному Сородичу, вышедшему на аналогичный променад под светом луны, откроется совершенно иная картина. Портовый гам почти что стих, и стал слышен плеск волн, оглаживающих борта судов и лодок. Рабочие, имеющие постоянный доход, разошлись по домам, расположенным на приличном расстоянии от доков. Тех же, кто нанимается докером от случая к случаю и живет в жалких лачужках, кольцом охватывающих порт, еще можно встретить, как и матросов с причаливших судов.
Питейные заведения полнятся светом и шумом: моряки и работяги ищут способа потратить свои гроши и получить при этом максимум удовольствий. Этим же объясняется появление в доках дам, чьи прелести доступны за пару-другую пенсов. Мужчины, не желающие тратиться на плотские утехи, предпочитают кулачные бои; драки у причалов – обычное дело в викторианскую эпоху.
Отчасти во всем этом виноваты владельцы доков. Многие из них выплачивают рабочим жалованье по пятницам, вечером, в конторах, расположенных прямо в пивных, в надежде, что те пропьют свой заработок, так толком и не подержав его в руках. Деньги, таким образом, возвращаются обратно в карманы хозяев доков; это держит рабочих в зависимости от предлагаемой докерскими компаниями работы. Неудивительно, что жены рабочих прямо-таки осаждают эти кабаки, желая остановить своих никчемных супругов прежде, чем те растратят на выпивку недельный рацион всей семьи.
В доках, однако, вовсе не царит беззаконие. Большая часть транспортных компаний и владельцев доков имеют собственных охранников и стражей порядка, работающих днем и ночью. Разумеется, главная их задача – безопасность груза и судов, а вовсе не поддержание законов на суше. Работа их непроста: корабли и склады, набитые товарами изо всех уголков империи и прочих дальних стран – лакомый кусок.
Груз может лежать в доках без присмотра целыми днями и даже неделями, пока решаются вопросы таможни, корабли готовятся к выходу в море, а команды пополняются моряками. Такие товары, оставленные без внимания, привлекают членов местного преступного мира, и в большей части портов существуют одна или несколько хорошо организованных воровских шаек. В последние десятилетия XIX века транспортные компании, базирующиеся в Лондоне, строят себе закрытые доки. Суда входят в такой док через шлюз и могут стоять на ровном киле в глубокой воде независимо от морских приливов и отливов. Это ускоряет процесс погрузки и разгрузки судна, позволяя грузам попадать на склад или в трюм быстрее. Высокие стены вокруг такого дока отваживают бандитов – пожалуй, кроме самых наглых – от попыток ограбления складов.
Достопочтенному джентльмену любого положения и достатка лучше избегать ночных доков, или, по крайней мере позаботиться о том, чтобы стать похожим на представителя низших слоев общества. Если зайти в припортовый район без соответствующего наряда, можно попасть в засаду головорезов или бандитов и, если удача совсем уж отвернется от нашего джентльмена, рассвет он будет встречать на дне у причала.
Многие джентльмены посещают доки группами, в сопровождении офицеров полиции. Такие компании, ищущие сомнительных удовольствий, иногда заглядывают в порты из соображений человеколюбия, желая облегчить страдания бедняков и невежд. Чаще, однако, они оказываются здесь именно ради дешевых и рискованных развлечений. В доках процветает множество опиумокурилен, где утонченные джентльмены вдыхают дурман бок о бок с грубыми докерами.
Шотландия и Ирландия
Акты об Унии (включившие в состав страны Шотландию в 1707 году и Ирландию в 1800 году)[15] вызвали недовольство у огромного числа смертных подданных обновленного государства. Что касается Сородичей, чья память простирается несравненно дальше, то они так же неприветливо встретили одновременное возвышение Лондона.
Природа обеих территорий дышит таким исключительным величием, с которым чопорный городской пейзаж Лондона просто не может сравниться. В Шотландии горы, вересковые пустоши, ревущие водопады и каменистые осыпи наполняют сердца местных жителей воинственной самоуверенностью и подозрительностью в адрес своих изнеженных южных соседей. И вне всякого сомнения, вампиры шотландского происхождения остались таким же грубым, горластым, суровым народом, каким они были при жизни в своих смертных кланах до депортации шотландцев[16], пошатнувшей могущество горцев и рассеявшей их по миру. Развитие промышленности в Эдинбурге и Глазго привлекло некоторых предприимчивых членов Камарильи, но оба города погрязли в междоусобной грызне, начавшейся из-за упадка, который, в свою очередь, был вызван объединением с Англией. Феод Эдинбурга, долгое время остававшийся вотчиной клана Тореадор, тесно связан с отдельными проявлениями весьма запутанных лондонских политических интриг (о которых можно прочесть в книге “Ночи Лондона”). В деревнях низинного юга, как и в высокогорьях севера, обитает мало Сородичей (если они там вообще есть); основную часть сельской местности они уступили местным оборотням и другим чудовищам пустошей.
Политическая атмосфера в Дублине, где гомруль[17] – единственное, что имеет значение, побуждает к действию всю территорию феода Коннахт[18], который исторически считается главным противником двора Митры. Политика смертных – «перетягивание каната» между юнионистами и ирландскими националистами – попеременно рождает в людях чувства ликования или отчаяния и жажду насилия, и все это Сородичи используют к своей выгоде, питаясь эмоциями так же охотно, как и кровью. В обширных сельских областях напряженность обстановки гораздо меньше. Здесь влияние католической церкви, представленной поместными священниками и множеством “часовен” (хотя это слово плохо отражает величественность бесчисленных церквей), нерушимо в сердцах прихожан.
Дублин
Дублин раскинулся вокруг устья реки Лиффи, которая делит столицу на две части; основная часть города ограничена круговой дорогой (Серкулар-роуд). Реку пересекают двенадцать мостов, главный из которых – мост О’Коннелл, соединяющий главную городскую улицу, Сэквилл-стрит, с основными улицами южной части города. На Сэквилл-стрит расположены лучшие гостиницы Дублина и городской почтамт. В южном конце улицы стоит памятник великому борцу за свободу народа Ирландии Дэниелу О’Коннеллу[19], а на севере улица выходит на площадь Ратленд, основной достопримечательностью которой является “Ротонда”, знаменитый трактир, в котором допоздна можно снять комнаты для встреч.
По берегам Лиффи стоят административные здания: городская тюрьма, королевские казармы и комплекс Четырех судов, в котором размещаются Верховный и окружной суды, биржа, местное правительство и прочие муниципальные учреждения. Множество других административных зданий, офисов и присутственных мест по всему городу опустели за ненадобностью – они лишились своих функций в результате объединения с Великобританией. Сородичи часто используют такие строения для встреч и организации «политических сообществ», которые с ведома Коннахта плетут интриги против Лондона.
Дублинский замок высится к югу от реки и выходит на Уэстморленд-стрит, напротив него находится здание мэрии, где располагается штаб-квартира Коннахта. На этой же улице можно найти Банк Ирландии и Колледж Святой Троицы[20], в котором хранится огромная коллекция древних манускриптов, включая “Книгу Келлс”. На западе города раскинулся огромный Феникс-парк, включающий зоологические сады; в этой же стороне лежит Гибернийское военное училище и «пятнадцать акров» – природный амфитеатр. На севере расположены ботанические сады, а к югу, за пригородом Ратмайнс, находится Поле Крови, где в 1209 году местные жители вырезали англичан-колонистов[21].
Столице Ирландии не досталось и доли изобилия, которое принес [империи] XIX век. Перенос властных структур в Лондон после Акта об унии 1800 года стал отправной точкой для спада, поскольку сотни ирландских чиновников забросили предприятия, которые прежде заботились о нуждах национальной политики, и так же поступили их семьи. Торговые ограничения, власть чужаков, угнетающие законы, принятые, чтобы держать в узде «подчиненное» население, а также религиозная борьба и большой голод 1845 года[22] лишь ускорили темпы упадка, и сейчас Дублин – одна из беднейших «столиц» Европы. Могущество феода Коннахт также ослабло из-за переезда смертных властей. Лондон от слабости Коннахта только выигрывает, что, разумеется, мало радует кланы Бруха и Тореадор, заправляющих в местном круге Первородных. Но все же при том, что экономика Дублина едва стоит на ногах, литература и искусство расцветают пышным цветом. К концу 1890-х годов эта нива принесла роскошные плоды: Йейтс, Джойс, О’Кейси[23] и другие титаны творчества Ирландии.
Возможно, подобный литературный подъем удовлетворил бы вампиров Тореадор, но он мало повлиял на улучшение политической обстановки в стране. Фанатичное противостояние коннахтских Бруха Лондону не осталось без внимания, и на протяжении многих лет представители обоих феодов разыгрывали шахматную партию, полем для которой служил Двор Авалона. Сородичи, имеющие влияние на прессу, стремятся побольнее уколоть друг друга, буквально плавая в озерах яда, разлившихся вокруг проблемы гомруля. Парламентские билли то принимаются, то проваливаются, а политические конфликты и убийства важнейших смертных союзников только усиливают напряжение между двумя лагерями. Нервы у представителей обеих сторон истрепаны вконец, и уже давно никто и не помышляет о мирном, справедливом разрешении конфликта.
Европа
Несмотря на то, что Соединенное Королевство остается центром поздней викторианской эпохи, сами острова находятся как бы в блаженной изоляции от прочей Европы, уютно отгородившись от событий, происходящих на Континенте. Многое из значимых происшествий в социальной сфере – военные конфликты, политические перевороты, националистическая активность и тому подобное – либо замалчиваются, либо просто проходят мимо большинства британцев. Многие Сородичи, обитающие при Дворе Авалона и под его защитой, включая самозваных «политических маклеров» Лондона, имеют дела со своими собратьями с Континента лишь по необходимости, во все остальное время предоставляя тем самим разбираться с проблемами, порождаемыми натиском современности.
Со своей стороны, Сородичи Европы также с трудом понимают своих британских собратьев, хотя до них, казалось бы, рукой подать. По сложившемуся общему мнению, после определенного момента устоявшиеся ветви потомства Сородичей стали самодостаточными, и от замечтавшихся подданных Двора Авалона, наблюдающих за стычками с другого берега Канала, на этой стороне никому не будет толку.
“Ближний круг” цивилизации
Жизнь в государствах, оказавшихся ближайшими соседями Соединенного Королевства, не похожа ни на один период их истории. Преобразования политической карты, кульминацией которых стало создание в 1871 году Германской империи, кардинальным образом изменили расстановку сил. Дипломаты одновременно страшатся канцлера Отто фон Бисмарка и завидуют его несравненной проницательности, благодаря которой он сумел объединить более трех тысяч различных мелких юридических субъектов в сплоченное государство. С помощью тщательно выверенной стратегии, включавшей маневры на выборах, давление в парламентских слушаниях и искусное разжигание розни, Бисмарк создал на континенте новую геополитическую силу, нацеленную на господство в любом аспекте европейских проблем. Кажется, нет силы, способной остановить германскую изобретательность и рациональное мышление, которые подстегивает настоящий поток невероятных открытий, совершаемых на фабриках и в исследовательских центрах империи.
Французы, дотоле занимавшие место политической доминанты Европы, просто не могут угнаться за соседями. Франко-Прусская война 1870-1871 годов[24] окончилась сокрушительным поражением французов, и их звезда, очевидно, клонится к закату. Германский триумф пошатнул духовное и военное могущество колыбели Революции 1879 года. Стала очевидна технологическая отсталость Франции, и ей пришлось отдать победителям веками оспариваемую область Эльзас-Лотарингия[25] почти без боя. В дни восстания Парижской Коммуны[26] пролились реки крови, но созданная в результате Третья республика тратила силы на отстаивание своей легитимности и оборону от наскоков всевозможных врагов, большей частью внутренних. В умах укореняются радикальные идеи, один за другим разражаются скандалы. Ядовитые последствия «дела Дрейфуса»[27], охватившие в 1890-х годах всю страну, окончательно выхолостили остатки французской армии.
Швейцария и страны Нидерландов (Низинных земель)[28] предпочитают оставаться в роли осторожных наблюдателей. Парламентская демократия обеспечивает этим странам относительно стабильный и хорошо управляемый рост экономики. Всеобщее избирательное право для мужчин было установлено в Швейцарии в 1874 году, а в Бельгии и Нидерландах – в 1890-х годах. Однако если Швейцария выбрала путь истинной демократии, составив в 1848 году свою конституцию по образцу американской, то страны Низинных земель предпочли конституционную монархию, при которой пожелания венценосных особ доводятся до нации через премьер-министров. Распространение избирательных прав подтачивает власть королей и подталкивает эти государства в сторону работоспособной демократии. Но независимо от государственного устройства все эти страны пристально следят за Германией, Францией и в меньшей степени – за Англией, которые почти что открыто толкаются локтями там, где дипломатических расшаркиваний недостаточно.
Страсбург
Регион Эльзас-Лотарингия две страны-соседки – Германия и Франция – оспаривали друг у друга веками, возобновляя конфликт в ходе любой стоящей упоминания войны. Страсбург, номинальная столица региона, в своей истории видел все: осады и битвы, сдачи и истребования, а Сородичи, обитающие в городе, приучились встречать очередное колебание этого маятника тем фирменным, вошедшим в поговорку галльским загадочным пожиманием плечами, которым местные жители отвечают на любое известие о мировых проблемах. В конце XIX века городская администрация при поддержке армии исполняет приказы Берлина; кроме того, в Страсбурге расположен католический епископский престол и расквартирован штаб пятнадцатого корпуса германской армии. Город может похвастаться внушительными фортификационными сооружениями (его строители вовсе не были дураками) и вмещает гарнизон из более чем шестнадцати тысяч солдат, относящихся ко всем родам войск и находящихся здесь с момента последней сдачи города в 1871 году.
Страсбургу удалось сохранить многое из своего средневекового облика: узкие, кривые улочки, проходящие сквозь сердце города к важным зданиям вроде Страсбургского собора или Епископского дворца[29]. Те здания, которые пострадали в последней войне, сейчас восстанавливаются и расширяются. Есть в городе и несколько образчиков современной европейской архитектуры: новое здание Университета с техническими училищами и факультетами, обсерваторией и учебным госпиталем, возведенное на юге старой части города. Основные занятия горожан не претерпели изменений со Средних веков. Выделка кож, пивоварение, виноделие и выращивание гусей для фуа-гра приносят не меньший доход, чем когда-либо; их дополняют современные отрасли производства: сталеварение, производство бумаги и мебели.
Расположение города на Рейне, соединенном каналами с Роном и Марной, позволяет поддерживать активную торговлю. Однако истинная ценность Страсбурга в его стратегическом положении: от него, стоящего на границе Германии и Франции, можно коротким путем добраться до Швейцарии, если плыть вверх по реке, и до Низинных земель – если направиться вниз по течению. Местное население в основном состоит из германцев, но очередную оккупацию они переносят тяжело; вдобавок в ходе войны они пострадали от тяжких поборов, и общее настроение горожан и селян нерадостное. Несмотря на то, что стычки между Сородичами практически прекратились, навязанное пруссаками военное положение, исполненное назойливого дружелюбия, превращает сосуществование кланов в нелегкое дело.
Сородичи ценят Страсбург за его удобство: отсюда можно отправиться в какой угодно маршрут по Западной Европе. Круг первородных города поддерживает старый военный городок в качестве свободной территории для путников, способных оплатить постой и располагающих достаточным количеством извилин, чтобы не причинять неприятностей. Для одних подобное занятие, осуществляемое под прикрытием притесняющих население смертных властей – отличный способ отвлечься от интриг мира вампиров. Для других – это путь по лезвию ножа.
Мюнхен
Сородичи старой Священной Римской империи отличаются упрямством и гордостью, так уж сложилось исторически. Считая себя преемниками древнего государства, созданного Карлом Великим, они не смогли принять стремительность объединительных реформ Бисмарка. Склеивание многочисленных королевств, княжеств, маркграфств, герцогств и просто разросшихся поместий в единую картину гладко функционирующей империи можно было назвать деликатным процессом лишь с большой натяжкой, и не один вампир обнаружил, что границы его домена попраны смертными во имя собственного единства. Сородичи, обитающие во вновь созданной империи, открыто воспротивились нововведениям, однако наибольшим рвением в отрицании административных новшеств отличились вампиры Мюнхена.
Мюнхен стоит на плоской возвышенности, на берегу реки Изар, примерно на полпути между Страсбургом и Веной. Старые кварталы формируют полукруг, примыкающий к реке, и пронизаны привычно беспорядочной паутиной узких, мощеных булыжником улиц. Более современная часть города пристроена к этому полукругу снаружи. Сам Мюнхен – это произведение искусства, в его архитектуре найдутся примеры построек всех эпох, в том числе характерные для других стран, и, просто прогулявшись по городу, можно совершить экскурс в историю человеческого творчества за последние две тысячи лет. Некоторые улицы перестроены и расширены, вдоль них разместились общественные здания и особняки знати, а также сады и парки, в том числе Английский сад площадью в шестьсот акров, расположенный на северо-востоке города. Две из основных улиц – Людвигштрассе и Максимилианштрассе – вместили самые примечательные церкви, банки, музеи и административные здания. Обе улицы ведут в центр старого города и оканчиваются неподалеку от главной площади, Фрауенплац. В Баварском национальном музее хранится необъятная коллекция научных экспонатов[30], а городская библиотека вмещает более миллиона томов. Мюнхенский университет, переехавший сюда в 1800 году из Ландшута[31] – один из лучших центров технического образования в Европе.
Объединение Германии весьма плохо сказалось на Мюнхене и всей Баварии. Законы, ограничивающие права католиков и политика, введенная в годы «культуркампф»[32] 1870-х годов, легли тяжким бременем на плечи жителей провинции, значительное большинство которых ходят к католической мессе. В результате Бавария превратилась в отправную точку антиимпериалистических движений Германии. Следуя примеру господина канцлера, князь Берлина, Густав Брайденштайн, попытался расширить собственную сферу влияния, разослав послов на юг с заданием заключить союзы против мюнхенских Сородичей. Вампиры столицы старой Баварии выразили категорическое несогласие с действиями Брайденштайна. Круг Первородных города тайно рассылает по южной Германии, Австрии, Швейцарии и Италии своих представителей, созывая союзников на борьбу с всепоглощающей властью Брайденштайна, хотя успехи их в этом деле неоднозначны.
Также мюнхенские Сородичи скрытно сносятся с главой оппозиции в самом Берлине, вампиршей из клана Малкавиан Софией Люстиг, в надежде открыть второй фронт. Ни берлинские, ни мюнхенские вампиры не обманывают себя относительно ставок в этой игре. Германия набирает вес одновременно в политической, экономической и научной сферах, а тому, кто контролирует Германию, будет до смешного легко задать курс будущего развития всей Западной Европе.
В круге втором
Страны южной и восточной Европы остаются в основном у своего сельскохозяйственного корыта, но нехватка промышленных предприятий, работающих от паровых двигателей, не препятствует развитию в иных областях. Националистические движения ворошат осиные гнезда политического единения в Италии и Австро-Венгрии, сводя разрозненные нации и регионы под флаги общих государств.
Противники подобного стиля государственного управления находятся повсюду. Правящие монархи не хотят доверять националистическим движениям, опасаясь за крепость своего трона. Малые национальности возмущаются своей новой, зачастую преуменьшенной, ролью в объединенном государстве. Чехи и словаки выражают желание создать собственные независимые государства в традиционном регионе, Богемии. Сербы, хорваты и другие южные славяне непреклонны в едином мнении: им тесно на одном небольшом полуострове. Царская Россия, беспрестанно ищущая возможности расширить круг своего политического влияния, открыто принимает сторону этих «забытых» народов, охотно играя роль старшего брата, не позволяющего игнорировать желания младших членов семьи.
Маневры русских, однако, имеют свои предпосылки. Совокупное могущество правящих монархических династий достигло максимума в первой половине XIX столетия, когда падение Наполеона и созыв Венского конгресса[33] привели к созданию альянсов между европейскими монархиями, призванных поддержать сложившееся положение и удержать Францию от новых завоевательных походов Grand Armée (Великой армии), но с тех пор неуклонно ослабевает. Теперь более ощутимой властью наделены официальные представительства монархов, а сами правящие семейства отходят на второй план со своим старомодным обычаем заключать союзы с помощью свадеб (или хотя бы помолвок) венценосных отпрысков.
Королева Виктория лично возглавляет всех прочих правителей на этом пути. «Бабушка всея Европы», как прозвали Ее величество, дирижирует женитьбами своих детей и внуков, породнившись с правящими династиями Германии, России, Греции, Румынии, Испании, Швеции, Норвегии, Дании и даже бывшими монархами Франции, Бурбонами Орлеанского дома. Этот интимный поворот европейских интриг часто сводит вместе Сородичей из разных уголков континента, которые иначе вряд ли бы имели общие интересы или повод для сотрудничества. Проистекающие отсюда взаимные разрешения на действия в чужом домене или проявление гостеприимства к чужакам, мало или вообще ничего не знающим о законах местного князя, становятся почвой для всеобщей подозрительности.
Севастополь
Знаменитый в первую очередь своей неприступностью в одну из самых известных битв недавней Крымской войны, Севастополь остается главным стратегическим портом России, ее точкой взаимодействия с остальной Европой. Бухта, зажатая между известняковыми скалами юго-западного побережья Черного моря, тем не менее достаточно велика, чтобы в ней могли встать на якорь все до единого корабли европейских флотов – чем не преминули воспользоваться объединенные силы Англии, Франции и Турции, осадившие город в 1855 году. Однако Севастополь выстоял[34], хотя бомбардировки уничтожили большую часть зданий – уцелело всего четырнадцать домов – и выгнали большинство горожан в степи.
Русский царь даровал множество привилегий подданным, чтобы поощрить восстановление и повторное заселение города, но на пепелища вернулось не более восьмой части довоенного населения. Сородичи, действующие в регионе, буквально накинулись на шанс прибрать к рукам обезлюдевшие улицы, правя в ночи теми отчаянными глупцами, кто рискнул возвратиться. Как следствие, недостаток крови стал насущной проблемой, и вскоре последовали внезапные атаки вампиров друг на друга, призванные сократить число конкурентов. И все же восстановление города и восполнение его населения продолжается, и ныне Севастополь – один из главных приморских городов Европы, предлагающий состоятельным гостям купание в море и отдых в лечебницах единственного русского порта в теплых водах. В 1870 году был восстановлен арсенал, а в 1890 году – военная крепость, а кроме того, в городе имеется морская исследовательская станция и два военно-морских училища.
Севастополь также привлекает некоторых местных Сородичей, в основном Цимисхов и прочих вампиров Шабаша из Восточной Европы, отвергающих космополитичный настрой императорского престола в Санкт-Петербурге и питающих непередаваемую ненависть к некоторым кланам Камарильи, тенью слонявшихся за осаждавшими город войсками и даже беспрепятственно проникавших за его стены. В изысканных частных купальнях (клиенты которых ну совершенно не поддаются какому-либо лечению) во множестве ходят слухи о союзах с отступниками-Ассамитами из Оттоманской империи, и все чаще приходят вести о Сородичах, встретивших незавидную Окончательную Смерть вместо импровизированного Элизиума, на пребывание в котором они питали надежду. Большинство западных Сородичей не без основания полагают Севастополь местом открытия Шабашем второго фронта. Однако, чтобы эти планы принесли плоды, необходим общеевропейский военный конфликт в качестве прикрытия. А до этого, по мнению многих, еще далеко даже в самом худшем случае.
Северная Америка
Для большинства европейцев Новый Свет – это место, где все несоразмерно, неуправляемо и пущено на самотек. Это земля, заселенная жадными до денег подлецами, фанатиками и, с недавних пор, теми, кто пострадал в различных социальных перипетиях Европы. Ничто не имеет здесь своего законного места, отчасти потому, что пришедшие к власти люди сами порочны и предаются своим пустым увлечениям. Со своей стороны, даже те американцы, кто сетует на ничем не сдерживаемый хаос в обществе, считают Европу закоснелой и консервативной.
Обычай американцев откалывать шутки по любому поводу мало чем помогает в этой ситуации. В своих письмах в лондонскую газету «Таймс» Бенджамин Франклин[35] то и дело вставлял написанные невозмутимым тоном розыгрыши вроде такого:
«…Канадцы на Верхних озерах готовятся к летнему лову трески и китов. Трески? Китов? – удивятся иные. Да будет им ведомо, сэр, что треска и прочая морская рыба в случае опасности готова искать спасения даже в пресной воде; что киты, увлеченные охотой, устремляются за нею повсюду, и прыжок кита, преследующего треску, снизу вверх через Ниагарский водопад, по единодушному мнению очевидцев, являет собою одно из самых удивительных зрелищ на свете!..»
Чуть позже писатели-эссеисты – например, Марк Твен – объединили искусство журналиста с неприкрытой сатирой, и в их произведениях, описывающих континент с таким множеством чудес и загадок природы, стало трудно отличить шутки от серьезных мыслей. Европейские сановники относятся к авторам подобных работ и властям, рассыпающим им похвалы, как к людям, не стоящим доверия. Сами американцы подобное неуважение воспринимают как стимул к еще пущей демонстрации своих достижений, желая показать Старому Свету, как его обитатели ошибаются в своих старомодных предположениях.
Соединенные Штаты
Соединенные Штаты Америки переживают период судорожного возрождения. Страна, все еще затягивающая раны Гражданской войны[36] (которая предоставила мелким кликам Камарильи и Шабаша бесчисленные возможности стребовать друг с друга оставшиеся еще со Старого Света долги), приобрела в процессе исцеления глубокие и неприглядные шрамы. Когда сразу после признания Конфедерацией своего поражения Линкольн был убит[37], стало ясно, что многие южане не примут послевоенные договоренности добровольно и мирно. Наследие Реконструкции и разруха, оставшаяся от прошедших по южным штатам легионов «саквояжников»[38] также не сулят благих перспектив. Военные правительства, клятвы верности, неразбериха в политике и общественное неприятие всего перечисленного наполняют хрупкий мир, установившийся между двумя совсем недавно сражавшимися лагерями.
И все же страна дышит перспективой возрождения. На фоне череды безликих президентов истинную власть обретают рисковые предприниматели и бизнесмены. Поселения далеко на западе, развитие которых подстегивает активное строительство железных дорог (их сеть давно переплюнула европейскую), привлекает людей, желающих начать новую жизнь после того, как старую затянуло в мальстрём[39] войны. Население увеличилось в полтора раза и к 1900 году составляет семьдесят пять миллионов человек, каждым из которых движет стремление к комфорту и процветанию.
Вероятность исполнения их общей мечты, однако, все еще призрачна. Свобода развития промышленных предприятий отнюдь не улучшила условия труда рабочих по сравнению с Европой; домашний быт и работа не стерли тот налет страданий, какой часто бывает свойственен представителям рабочего класса. Положение освобожденных рабов Юга мало изменилось при введении неустойчивой системы испольщины[40]. Нищета, низкое положение в обществе, бесконечная подозрительность и насилие со стороны толп линчевателей и Ку-Клукс-Клана стали их повседневными спутниками. Тем временем в восточные порты прибывают потоки иммигрантов в поисках своей удачи, и все лишь затем, чтобы оказаться в гетто, без работы, не имея никаких связей с остальным населением страны. Западные регионы же страдают по-своему. Когда-то процветавшие провинциальные городки – плоды экономического подъема – угасают по мере истощения шахт и колодцев, а спекуляции с прокладкой железных дорог приводят к тому, что множество колей ведет в захолустья, куда никто не желает ехать. Циничные договоры с индейскими племенами постоянно нарушаются, а результатом становятся кровавые стычки, затеваемые сторонами поочередно. Бродяги и бандиты бесцельно блуждают от городка к городку, запугивая горожан и путешественников. «Американская мечта», заключавшаяся в увеличении богатства и качества жизни, доступна лишь немногим избранным. Для остальных она не более чем журавль в небе. Но те, кто умеет использовать обстоятельства к собственной выгоде, действительно смогли сделать мечты явью. Особенно это верно в отношении Сородичей.
Новый Орлеан
Новый Орлеан, расположенный чуть выше устья реки Миссисипи, не похож ни на один другой город Соединенных Штатов. Изолированный от окружающего мира рекой и озерами Пончартрейн и Борн, он очаровывает путешественника, откуда бы тот ни прибыл. Этот город разительно отличается от всех прочих ворот в Северную Америку; здесь можно встретить французов, испанцев, кубинцев, ирландцев, германцев, греков, хорватов, свободных рабов, местных индейцев и креолов. Изначально Новый Орлеан был форпостом колонистов, выходцев из Франции и Испании, но затем стремительно превратился в ключевой торговый порт, став за первую половину XIX столетия главным рынком сбыта хлопка, выращиваемого на Юге, и торговли рабами. Но и тогда город сохранил особенности своей общины, а к концу столетия его индивидуальность лишь усилилась.
Новый Орлеан буквально искрится движением. Нестареющее чудо Vieux Carré[41], старый квартал, сохранивший очертания первых городских стен, соседствует на юго-западе с современным коммерческим центром – Американским кварталом. Кэнал-стрит, главный бульвар Американского квартала – средоточие торговли и уличной жизни Нового Орлеана; здесь расположены различные магазины, таможня и несколько клубов для джентльменов. Чуть поодаль, на площади Лафайетт, можно найти мэрию, почтовую станцию, «Зал старых приятелей»[42] и две церкви, Св. Патрика и Первую Пресвитерианскую[43].
Французский квартал, несомненно, и есть воплощение Нового Орлеана, родина фестиваля Марди-Гра[44] и круглогодичных карнавалов, наполняющих город его особенным, бесшабашным духом. Здесь обитает большинство новоорлеанских Сородичей, ночами принимая участие в ничем не стесненных оргиях, а днем подремывая в наземных мавзолеях многочисленных городских кладбищ. В архитектуре квартала доминирует испанский колониальный стиль с его витиеватой лепниной на оштукатуренных фасадах, массивными коваными железными воротами и изгородями, импозантными арками и балконами, пышно украшенными фонтанами и статуями, увитыми буйной лозой ползучих растений. Широкие улицы и пыльные квадраты площадей навевают воспоминания об эпохе расцвета колониального управления, особенно это заметно на Джексон-сквер[45], старом парадном плацу квартала. Во времена колоний она служила местом народных собраний, а теперь служит чем-то вроде Элизиума для местных Сородичей, где они могут встречаться и обмениваться информацией, не опасаясь возможных преследований. На площадь выходит собор Св. Людовика, сбоку от которого стоят Каталажка и Кабильдо[46], бывшие административные здания испанских губернаторов, в которых сейчас размещаются городские суды.
Во Французском квартале можно также найти площадь Борегар, бывшую когда-то местом проведения аукционов по продаже рабов, и отель Ройял, выстроенный в 1884 году на месте отеля Сент-Луис, в котором размещалось правительство Реконструкции штата Луизиана. Некоторые закосневшие в своих привычках Сородичи, прибывшие в город еще с волной «саквояжников», до сих пор используют отель в качестве базы, хотя их приняли едва ли не наполовину менее радушно, чем самих янки[47]. Военная администрация эпохи Реконструкции во главе с генералом Союза Бенджамином Батлером[48] настроила против себя большую часть горожан, а ее карательные меры коснулись в том числе и обитавших в городе Сородичей. Правительство Батлера оставляло вампирам слишком мало места для маневра так, чтобы не привлечь внимание въедливого генерала и его клики. Батлер вряд ли сумел обнаружить факт существования Сородичей, однако он отлично знал, как выглядят беспорядки, и имел твердое намерение не допускать их у себя под носом.
Окончание Реконструкции в 1877 году ослабило ограничения, наложенные на город, однако в нем осталась группа Сородичей-чужаков с Севера, которые, вкусив крепкого напитка власти в Новом Орлеане, были не прочь посмаковать его букет подольше. Эти деятели (в основном Вентру) обосновались в Американском квартале и координируют свои действия в старинном отеле Сент-Чарльз в надежде подчинить себе более современные районы города, оставив Французский квартал и прочие колониальные районы города местным чудаковатым вампирам. Поначалу подобная вежливость была принята, хоть и со скрипом; князь города, принадлежащий к клану Тореадор, проявил даже несвойственную ему вспышку благодушия, позволив одному из новичков присоединиться к кругу Первородных на правах «министра без портфеля». Не так давно, однако, северяне через городской порт притащили в Новый Орлеан группу Джованни – торговцев и некромантов из Старого Света, в надежде обрести в их лице полезных союзников для борьбы с Первородными. Кульминационный момент борьбы наступил в 1890 году, когда суперинтендант полиции Нового Орлеана был убит бандой выходцев с Сицилии; возникшие в результате анти-итальянские настроения оказались именно тем инструментом, которым Первородные города воспользовались, чтобы нанести мощный удар по коалиции Вентру и Джованни. Разумеется, Джованни не достигли занимаемых ими высот, будь они слабаками, и не собираются уступать своих позиций без долгой и кровопролитной драки.
Канада
В 1880 году государство Канада едва разменяло первую дюжину лет после получения от Ее Величества статуса доминиона. В этом качестве Канада может жить по собственным законам до тех пор, пока она сохраняет союзнические отношения с «материнской» державой. Такое положение – а Канада обрела его первой из всех колоний Британской империи – поставило Свободный север[49] в неловкое положение из-за необходимости искать собственное лицо. Объединенная конституцией, принятой в 1867 году Актами о Британской Северной Америке, Канада все еще отбивается от неуместных попыток влияния со стороны Соединенных Штатов и борется за удержание своих провинций вместе.
Внутренние подвижки в Канаде во второй половине XIX века отнюдь не свойственны стабильной, самодостаточной политической структуре. В провинциях существуют по нескольку сообществ, у каждого из которых своя собственная оценка их вклада в общее дело государства. Квебек, единственная небританская провинция страны, громогласно отстаивает свою уникальную франко-католическую культуру, ограждая ее от набегающих волн британских и ирландских иммигрантов. Приморские провинции на западе – Нью-Брансуик, Новая Шотландия и Остров Принца Эдварда – беспокоятся о своей возможной изоляции; их заманили в конфедерацию обещанием проложить к их территориям железную дорогу из крупнейших городов, Монреаля и Торонто. Онтарио, самая крупная и современная провинция, задирает Квебек практически по любому поводу. Манитоба остается, по большому счету, огромной пустошью, а обитатели Британской Колумбии, которая расположена на тихоокеанском побережье и отделена от остальных земель обширными западными территориями, можно сказать, живут на другой планете.
Железнодорожное сообщение, однако, может сделать единство провинций реальным. Канадская тихоокеанская железная дорога, открытая в 1885 году, соединяет провинции страны со столицей в Оттаве; лишь по ней некоторые члены парламента могут добраться до места заседаний. Железная дорога символизирует прогресс и цивилизацию, приходящие в бескрайние прерии и леса, перевозит пассажиров и грузы в неосвоенные регионы. Мелкие ветки отходят от основного пути, доставляя оптимистично настроенных поселенцев к свеженарезанным наделам земли, поселкам и шахтам. В этот период Канада переживает скромный экономический подъем, при котором города вдоль железной дороги процветают. Торонто, Монреаль и другие крупные города демонстрируют взрывной рост населения, поскольку их улицы наполняются иммигрантами.
Успех, тем не менее, имеет свою цену: возросшее число поселений на внутренних территориях провоцирует конфликты с многочисленными индейскими племенами, населяющими обширные западные земли. Периодически возникающие стычки между местным населением и колонистами в 1885 году вылились в Северо-западное восстание, когда предводитель канадских метисов Луи Риэль[50] сформировал нелегальное временное правительство в будущей провинции Саскачеван. Риэль и его сподвижники обменивались точечными ударами с конной полицией и отрядами волонтеров вдоль южного течения реки Саскачеван, пока не прибыли регулярные федеральные войска. Риэль был схвачен, осужден за предательство согласно какому-то давно забытому пятисотлетнему английскому закону и вскоре повешен.
Сородичи тщательно оценивают перспективы своего обитания в Канаде. Желание властвовать над небольшими группами поселенцев весьма заманчиво, однако нельзя упускать из виду угрозу существования в изоляции. Пустоши – а они, собственно, занимают все, что дальше ста девяноста миль к северу от границы с Соединенными Штатами – кишат местными оборотнями, которые, и без того напуганные прокладкой железных дорог и наплывом поселенцев в их нетронутые владения, более чем готовы выместить свой гнев на вампирах, обосновавшихся там, куда не следовало бы и носа совать. Более того, хотя в некоторых регионах запада страны города растут, огромное количество народа стекается в крупные мегаполисы: Торонто и Монреаль на востоке, Виннипег и Ванкувер на западе. Таким образом, в деревнях людей становится все меньше, и для того, чтобы поддержать хотя бы видимость могущества и иметь стабильный источник пищи, Сородичи следуют примеру смертных и перебираются в бурно растущие города. Они жертвуют своими надеждами на спокойное, безмятежное существование ради очередного раунда смертельного соперничества с другими вампирами, бродящими по ночным городам.
Торонто
Торонто, один из крупнейших и наиболее влиятельных городов доминиона, лежит на северном берегу озера Онтарио, почти точно напротив Ниагарского водопада. В Торонто размещается администрация провинции Онтарио, здания парламента и судов, а также престижный Университет Торонто, знаменитый своими факультетами искусства, науки и медицины. Сам город в основном состоит из жилых кварталов, и его жители не трутся друг о друга локтями на относительно свободных улицах. Как следствие, город просторен, в нем много парков и просто сохранившихся среди застройки островков зелени.
Торонто является также центром крупного сельскохозяйственного сообщества в южном Онтарио, которому обязан множеством непромышленных товаров, которые город отправляет в другие провинции и даже экспортирует на юг, за границу. Это деловой и коммерческий центр юного государства; из города выходят целых пять железнодорожных веток, которые идут вдоль реки Св. Лаврентия на восток и на запад, в Манитобу, грубо повторяя очертания берегов Великих Озер. Канадская тихоокеанская железная дорога, однако, в число этих пяти веток не входит. Ее строительство было организовано и оплачено из Монреаля, поэтому колея проходит напрямую к Оттаве мимо Торонто, что доводит горожан до белого каления. Сородичи Торонто восприняли подобное соглашение точно так же, как и городские политики и акулы бизнеса: они посчитали его пощечиной, умышленно отвешенной им Квебеком; Оттава же во всем этом деле была не более чем самостоятельной пешкой. Вампиры Торонто в своей массе, как диктует им их врожденная гордость, ненавидят секты Монреаля всеми фибрами своих душ. Убежденные в том, что кучка приезжих самодовольных французишек без всяких на то оснований наложила лапу на политику доминиона, Первородные Торонто намерены утвердиться на позициях единоличных лидеров в развитых провинциях с помощью своих деловых и политических связей.
Мексика
Едва освободившись от колониальной зависимости от Испании в 1823 году, уже в 1848 году Мексика уступила почти половину своей территории – Техас, Калифорнию, Аризону и Нью-Мексико – Соединенным Штатам в результате Американо-мексиканской войны[51]. Вдобавок к этому национальному позору бесталанные правители Мексики взяли у европейских банков огромные суммы денег в долг на грабительских условиях. Когда же правительство страны объявило о своей неплатежеспособности, объединенная армия Британии, Франции и Испании в 1861 году вторглась в страну с целью захватить порты и таким образом силой вернуть одолженные деньги. Франция пошла еще дальше. Император Наполеон III затеял интригу, организовав в стране альтернативное французское государство, номинальным правителем которого стал его зять, австрийский эрцгерцог Максимилиан[52]. Правда, через несколько лет Максимилиан был смещен и расстрелян, но к тому времени уже Соединенные Штаты обратили внимание на своих южных соседей. Опираясь на «доктрину Монро»[53], призванную удержать европейцев от повторной колонизации Мексики, американцы размяли в регионе мускулы и превратились в Северного Колосса, опасного, но затаившегося, готового обрушиться на ослабленное, хрупкое государство. В самой Мексике бал правили хаос и коррупция. Соперничающие политики облагали поборами одинаково своих граждан и иностранцев, а местные власти позволяли грабителям и убийцам делать, что вздумается.
В 1876 году сын трактирщика по имени Порфирио Диас, вознамерившись навести в стране порядок, захватил власть. К своей цели Диас шел, не зная жалости. Ему удалось успокоить бандитов, затушить пламя гражданской войны и спасти экономику, стоявшую в шаге от банкротства. Диас правит с тонким пониманием граней враждебности между разными народностями и классами общества страны и охотно манипулирует вежливостью и безжалостностью ради поддержания стабильности. Диас начал свою карьеру при президенте Бенито Хуаресе[54], образованном человеке индейской крови, который столкнулся с фанатизмом и преследованиями и тем не менее сумел взойти к вершинам власти, оставив Мексике на долгую память церковь, отделенную от светской власти (что расстроило массу интриг и планов как Сородичам, так и смертным). Это наследство Диас сохранил, добавив к нему собственные нововведения.
Став президентом, Диас разрешил бандитам убивать друг друга с разрешения и благословения федерального правительства, дав им статус руралес, то есть местных офицеров полиции. Он организовал убийства главарей преступных банд, обставив это как неудавшиеся попытки побега из тюрем, а враждебных ему членов правительства отправил на губернаторские посты в самые захолустные уголки страны. Диас балансирует на напряженных отношениях между испанскими мексиканцами, метисами-полукровками и местными индейскими племенами в своей пугающей обезоруживающей манере; он отдает приказы спокойным, уравновешенным тоном, который, однако, всякий раз дает понять, что его слово – последнее. Именно этот непреклонный абсолютизм характеризует всю Мексику, воистину государство одного человека.
Мехико
Город Мехико Диас в 1867 году взял лично, выставив оттуда Максимилиана Габсбурга, а заодно раз и навсегда выгнав из страны иностранных интервентов. Чем-то напоминающий осмотрительного правителя страны, Мехико дотошно распланирован, компактен и почти точно сориентирован по сторонам света. Считается, что в городе почти девятьсот улиц и переулков, но такой рекорд достигается лишь за счет переименования всякой улицы с началом каждого квартала. Удобства города вполне соответствуют эпохе: дороги вымощены камнем или покрыты асфальтом и в большинстве районов освещены газом или электричеством. Обеспечение города электроэнергией привело к открытию большого количества промышленных предприятий в столице и ее окрестностях. Электростанции, по сути, являются ключом к процветанию Мехико, поскольку они позволяют работать ста пятидесяти пяти фабрикам и работным домам.
В планировке города много площадей, на них расположены все основные здания. На центральную площадь, Плаза-Майор, выходят национальный дворец Диаса, городской собор и мэрия. Главная торговая улица, Силверсмитс-Элли[55], уводит к западу, к общественным садам Аламеда, занимающим участок земли площадью в сорок акров, где раньше располагался старый ацтекский рынок; здесь же проводились публичные казни, а в 1574 году имело место первое в стране аутодафе. Рядом с Плаза-Санто-Доминго расположены старый монастырь и собор св. Доминго, а также Школа медицины – бывший дворец Инквизиции. Этого здания избегает большая часть Сородичей: ходят слухи о том, что подпольная секта Инквизиторов, обосновавшаяся в церкви иезуитов неподалеку, готовится к новой большой охоте.
Если так, то работа для охотников уже есть. В сообществе мексиканских вампиров понемногу вскипают воинственные настроения. Несколько поколений преступности и коррупции позволили обосноваться в столице группе вампиров Шабаша. После свержения императора Максимилиана в городе осталось слишком мало сторонников Камарильи, и этим обстоятельством с успехом воспользовались несколько членов клана Ласомбра, отлично устроившихся в тени железного кулака Диаса. Они то и дело отправляют банды отступников-Бруха (всякий раз элегантно расплачиваясь с ними кровью обнищавших индейцев с окраин города), чтобы те путались под ногами когда-то могущественных европейских Сородичей. Шепотки о том, что кому-то из Хранителей удалось Обратить самого Диаса тревожат как Сородичей, так и Инквизиторов. Мысль о том, что столь кровожадный, безжалостный ублюдок наделен властью, неприятна сама по себе, и любой из группировок города страшно даже подумать, что случилось бы, если он будет щеголять высшими уровнями Власти над тенью.
Южная Америка
Северная Америка стремится угодить тем Сородичам, кто оказался здесь по воле случая. Но далеко не всякий вампир, пересекший Атлантику, пожелает осесть на Земле странников. На каждое судно, на борту которого нежить прибывает в Нью-Йорк или Ньюфаундленд, приходится еще одно, плывущее южнее, чьи пассажиры готовы променять демократию, вульгарность и грубые манеры североамериканского общества на нечто более утонченное. Если кто-то покидает старое пристанище, это вовсе не означает, что заодно нужно отречься и от своего чувства прекрасного.
В то время как общество Северной Америки отторгает строгие нравы Европы, страны Южной Америки оказываются гораздо более восприимчивыми к идеям иерархии и взаимного уважения, которыми определяется викторианский мир. Традиции Старого Света были краеугольным камнем южноамериканского общества еще со времен конкистадоров. По следам испанских и португальских завоевателей шли Сородичи, питаясь тем, что оставалось после смертных всех мастей: обуянных жаждой золота и сырьевых ресурсов, желающих заполучить рабов или научить местных верить во Христа, а также явившихся на поиски Источника вечной молодости. Засилье выходцев из империй вылепило местные общественные институты согласно четким европейским канонам, и те Сородичи, кто сумел выбиться в лидеры, обрели прямо-таки безмерную власть над местным населением.
Однако к началу XIX века эти самые местные жители, вдохновленные успехами Американской и Французской революций, выступили против своих имперских повелителей. Войны за независимость вспыхнули в каждой колонии на континенте. Испания и Португалия, которым «доктрина Монро» запрещала вмешиваться в дела Америк, не имели возможности подавить эти восстания. Итак, к 1831 году весь южноамериканский континент состоял из независимых республик.
Вместо того, чтобы бить тревогу, чуткие Сородичи увидели в новых, постколониальных условиях массу возможностей. Независимость не гарантирует стабильности, и те революционеры, кому удалось сбросить ярмо случившихся столетия назад завоеваний, оказались дрейфующими в море непредусмотренных последствий. Так называемые каудильос[56] - воинственные искатели приключений и их клики – заняли шаткие позиции лидеров в молодых республиках, беспокоясь в первую очередь о том, чтобы оттянуть момент неизбежного низложения, чем о своей склонности к государственному управлению. В городах агитаторы обнаруживают, что больше не могут управлять своими последователями. Порядок сохраняется исключительно под дулом ружья и часто сопровождается предварительно устроенной резней среди туземного населения – на случай, если те питают чересчур радужные надежды на независимость.
В столь хаотичных обстоятельствах в дело идут испытанные средства. Церковь, предприниматели-иностранцы и иммигранты из бывших колониальных держав устанавливают авторитарные режимы и пробивают себе путь на самый верх социальной лестницы. К концу столетия крупные города стран Южной Америки обретают четко ощутимый европейский дух. При этом каждое государство сумело сохранить некую изюминку, будь это залежи минеральных богатств, дешевая рабочая сила или особое отношение к приезжим иностранцам (а главное – к их толстым кошелькам).
Сородичи всех кланов и те, кто не имеет своего клана, занимаются каждый своими собственными делами. Тремеры прочесывают затерянные города Амазонки и руины инков, желая причаститься их ритуалов и магии племен. Ласомбра внедряются в церковные структуры и селятся в крупных поместьях в Аргентине и Бразилии, утоляя собственную манию величия. Бруха без конца раздувают в сердцах радикалов огонь борьбы. Несносные Малкавианы болтаются на задворках политических хунт и чахнут во чревах тюрем. Тореадор и Цимисхи соревнуются друг с другом в том, кто сможет больше выжать из Карнавала. С точки зрения Сородичей, эта часть Нового Света мало чем отличается от Света Старого, за тем исключением, что управлять ею самим вампирам куда как легче.
Буэнос-Айрес
Немногие города Южной Америки так судорожно цепляются за великолепие главных городов Европы так, как это делает Буэнос-Айрес. Со времени обретения Аргентинской республикой независимости в 1810 году ее столица значительно разрослась, хотя беспорядочная застройка новых пригородов разительно отличается от более тщательно распланированного центра. Иностранцы и селяне переезжают в Буэнос-Айрес целыми толпами, и перепись 1895 года насчитала более шестисот тысяч человек, с чем не может сравниться ни один другой город на континенте. В городе размещается правительство республики, но, кроме этого, Буэнос-Айрес является промышленным центром Аргентины; здесь располагаются тысячи предприятий, приносящие сотни миллионов прибыли. Кучка вампиров Вентру, имеющих связи в европейских транспортных и производственных концернах, запустили руки сразу в несколько крупных компаний.
Обладая таким сбивающим с толку разнообразием богатств, Буэнос-Айрес привлекает большую часть иностранных капиталов и гостей, и планировка города выполнена с целью обеспечить приезжим максимум комфорта. Архитектура города, много лет отражавшая его испанское колониальное прошлое, изменилась и стала более разнообразной, и теперь столицу украшают множество интересных общественных зданий и памятников, которые обошлись городской казне в немалую сумму. Свидетельства прибывших в страну иностранных богатств можно найти в основном на проспекте Альвеар и проспекте Майо, вдоль которых выстроились элегантные частные особняки и вычурно украшенные общественные учреждения, подражающие величайшим столицам Европы. Как и во многих городах средиземноморского региона, в Буэнос-Айресе много парков и площадей, например, огромный, занимающий 840 акров парк Трес де Фебреро, разбитый в память о битве при Монте-Касерос[57]. В результате этого сражения лишился власти диктатор Хуан Мануэль де Росас, а влияние фермеров-гаучо на политику Аргентины сошло на нет. В этой богатой и величавой атмосфере процветают живопись, музыка, театр и искусство верховой езды, пленяя как приезжих иностранцев, так и местных членов клана Тореадор.
Однако под ширмой этого великолепия скрывается шаткая политическая ситуация. Столица измучена воинственной полемикой по поводу ее статуса в стране. В 1880 году Буэнос-Айрес стал отдельной территорией, независимой от одноименной провинции (почти так же, как Вашингтон и округ Колумбия отделены от штатов Мэриленд и Вирджиния). Случилось это после того, как военный министр генерал Рока[58] отбил столицу у городского ополчения. Вскоре Рока занял кресло президента страны, но, несмотря на его успешный опыт в подавлении приграничных восстаний, стремление окраинных провинций умалить влияние Буэнос-Айреса привело к поражению генерала на очередных выборах 1886 года.
Последующие президенты по сравнению с Рокой оказались неэффективными администраторами; каждое новое правительство оказывалось прикормленным какой-нибудь очередной группировкой со своими интересами, будь это лига провинциальных правительств, картель местных бизнесменов или директорат иностранных богатеев. Карусель администраций и президентов, правление которых прерывается ожесточенными драками между правительственными войсками и доморощенными наемниками, уже привычно нарушает ровное течение деловых отношений по всей стране. За этот процесс ухватились Ласомбра, которые формируют марионеточные организации и поставляют им ресурсы, чтобы те поднимали восстания и подрывали влияние крупнейших межнациональных концернов. Богатства Аргентины тают в руках коррумпированных правительств, а некоторые влиятельные члены Камарильи уже заводят речь о том, чтобы отправить в страну несколько штурмовых отрядов и развязать полноценную ночную войну против возмутителей спокойствия из Шабаша.
Рио-де-Жанейро[59]
Любопытно, что Бразилия, крупнейшая страна Южной Америки, некогда была колонией крохотной Португалии, которая проигрывает в размерах даже своему соседу по Иберийскому полуострову. Правда, этот факт вряд ли заботит горожан. Обитатели Рио гордятся необычной ролью своего города – контрастным украшением на фоне других столиц (в особенности для Буэнос-Айреса) – и со всей страстью отдаются поддержанию этого уникального статуса.
А страсть, во всех ее проявлениях, – это кровь Рио-де-Жанейро. Экстравагантность – не исключение, а правило, и его придерживаются повсюду: это и буйная растительность, покрывающая склоны гор Сьерра-да-Кариока к юго-западу от города, и живописные долины, усыпанные прелестными провинциальными домиками, выстроенными в черте города. Как и в Буэнос-Айресе, центр Рио спланирован тщательнейшим образом, но целое столетие роста принесло свои плоды: пригородные районы появились тут и там независимо друг от друга и от старого города, а в них прямые, как стрела, улицы пересекаются с извилистыми бульварами, проложенными по долинам или вдоль береговой линии.
Бухта Рио является крупнейшей в стране – как и в Севастополе, здесь может разместиться флот любой страны мира; порт же снабжен множеством коммерческих причалов для транспортных компаний и соединен трамвайными и железнодорожными линиями со всеми районами столицы и территориями за нею. Побережье поистине бурлит активностью; здесь можно встретить и крупных финансовых воротил, и «независимых» предпринимателей, и обычных горожан, вышедших прогуляться вдоль по проспекту Бейра-Мар от общественных садов Пассео Паблико до портового района Сауде[60]. По загруженности набережная уступает лишь Рю ду Овидор, самой известной улице старого города, где размещаются магазины, кафе и издательства газет. Улица играет важную роль в социальной и политической жизни Рио: здесь горожанин может развлечь себя или поразмыслить о важнейших насущных вопросах, одновременно наблюдая за всем миром, местными и иностранцами, прогуливающимися мимо.
В таких обсуждениях страсти часто вспыхивают ярким пламенем, и на то есть веская причина. Климат Рио жарок и изнуряюще влажен, и это угнетает многих заезжих европейцев. Как правило, такая погода не влияет на самих Сородичей, зато неумолимо давит на тех, кто служит им пищей. Многих вампиров – уроженцев Старого Света ждет неприятный сюрприз: необходимость привыкнуть к жидкости, текущей в жилах местного населения. Те же Сородичи, кто уже освоился в регионе, учитывают это и готовы использовать условия, в которые попадают вампиры, только что прибывшие из Европы, особенно если это враги.
Ситуация в мире вампиров не столь шаткая, как в Буэнос-Айресе, однако это не означает, что местным бессмертным конфликты неведомы. Рио, как и вся Бразилия, борется за сохранение своего уникального колорита, отличного от остальной – когда-то испанской – Южной Америки. Чтобы обезопасить свои торговые маршруты в период Наполеоновских войн и защитить венценосную династию Португалии[61], укрывшуюся здесь от Grande Armée, Бразилия загодя заключила союз с Британией. Вампиры Тореадор, имеющие связи при португальском дворе, добились помощи от своих собратьев в домене Митры и создали негласный союз между членами клана из Рио и Лондона, что само по себе ценно для Тореадор, учитывая их действующее перемирие с Ласомбра.
Со своей стороны, Ласомбра, как велит им их натура, дергают за самые болезненные ниточки в недавней истории города. Считается, что некоторые Хранители сыграли существенные роли в военном перевороте маршала Фонсеки[62] в 1889 году, изгнавшего императора Педру II с семьей во Францию и провозгласившего создание Бразильской республики. В данной ситуации неважно, был ли это заурядный циничный маневр Ласомбра, известных своим искусством «делания королей», или точно рассчитанная месть за «Золотую буллу» 1888 года[63], отменившую в стране рабство без какой-либо компенсации рабовладельцам. Этот закон лишил Хранителей, засевших на сахарных и кофейных плантациях, большей части бесплатной рабочей силы. Не имеет значения и то, было ли вмешательство Ласомбра минимальным или его не было вовсе, поскольку противники Хранителей верят в их способность влиять на происходящие события. Важно лишь то, что в Рио-де-Жанейро установился шаткий мир между группировками Камарильи и Шабаша, и нужна лишь чья-нибудь дерзкая выходка на Карнавале, маленькая искра, чтобы произошел взрыв. А дерзости в таком городе, как Рио, всегда предостаточно.
Африка
Никто не посмеет сказать, что Сородичи пренебрегли Черным континентом. Южный берег древнего мира, сосредоточенного вокруг Средиземного моря, стал домом для Сетитов в Египте и для Бруха в старом Карфагене, а последовавшие затем пришествия римлян, мусульман и крестоносцев познакомили регион с еще большим количеством потомков Каина. Но и для них, как и для смертных европейцев, бескрайние просторы Африки сохранили свою загадочность на века. Мало кто из людей отваживался зайти поглубже в дебри континента; торговцы золотом, слоновой костью и рабами удовлетворялись тем, что создавали на побережье базы и ждали, пока местные жители сами принесут им товары. Сородичам же, в основной их массе, вообще ни к чему были тайны сердца Африки, что бы в нем ни скрывалось, ведь они всецело были заняты сохранением своих европейских владений.
Однако дыхание прогресса викторианской эпохи в корне изменило подобные взгляды. Уверенность обитателей Европы в своем технологическом и культурном превосходстве, почти что переходящая в чванство, пышно расцветает в последние десятилетия викторианской эпохи. Так называемое «бремя белого человека» – отдающий скептицизмом жест великодушия, повелевающий европейцам нести свет последних достижений в науке и общественном устройстве «отсталым» народам Черного континента – стало частой темой интеллектуальных диспутов этого периода. Формируются частные либо доступные всем желающим сообщества колонистов. Исследователи сменяют друг друга на кафедрах в битком набитых лекториях, объезжая Европу по кругу, и рассказывают о чудесах и бесконечных возможностях, которые таит в себе Африка.
В самом конце столетия европейцами овладевает нестерпимый зуд колониальных завоеваний. В их сознании наглым хороводом кружатся видения о еще не добытых рудах и самоцветах, неосвоенных источниках сырья, железных дорогах, пересекающих континент, и союзниках из местных племен, получивших подобающее образование. Государства рассылают официальных представителей как вдоль побережья, так и вглубь континента, чтобы найти лучшие участки земель. Предприимчивые вампиры, отправленные кланами и независимые, идут по стопам таких вот колонизаторов-первопроходцев, проникая в глубины Африки в поисках новых доменов, источников могущества и крови. Тремеры желают постигнуть сложности местных шаманских ритуалов. Вентру и Джованни жаждут обрести контроль над торговыми маршрутами, перевозящими золото, алмазы и каучук. Гангрелы наслаждаются очарованием диких, неосвоенных просторов, а Носферату разыскивают легендарные истоки древних цивилизаций.
Поначалу инициативы пришлых вампиров воплощаются без труда. Общество Камарильи, воплощенное в ее Шести Традициях, становится образцом для тех, кто готов сотрудничать с сектой. В результате представители ее кланов сделали вывод о том, что их благородная и древняя родословная, нисходящая от самого Каина, наделяет их неоспоримым правом Обращать и порабощать все доступное им население Африки, только чтобы не допустить их попадания в лапы Шабаша и не дать им глубже погрязнуть в собственной дикости. Подобная постановка вопроса, однако, зачастую становится источником проблем. Посланники отдельных кланов и независимые вампиры регулярно вмешиваются в чужие миссии. В стремлении заполучить все большие владения Сородичи стравливают своих вновь обретенных союзников друг с другом в опосредованных войнах за территории или богатства континента.
К середине 1880-х годов становится ясно, что необходимо установить хоть какие-нибудь базовые правила. Влиятельные Сородичи опираются на соглашения 1885 года, достигнутые на Берлинской конференции[64], где европейские государства договорились не мешать друг другу при разделе Африканского континента. Посчитав конференцию сигналом к действию, уважаемые старейшины стали путешествовать по всей Европе. Приводя берлинские договоренности в качестве примера взаимной кооперации, эти прогрессивно мыслящие вампиры склоняют князей крупнейших европейских столиц к заключению аналогичного договора. Внутренняя грызня за кулисами театра европейской политики, считают они, плохо отражается на Камарилье, а уж если нечто подобное происходит на незнакомых территориях (где к тому же растет число вампиров Шабаша), то избежать провала просто невозможно.
В конце концов князья поддались давлению, заключив друг с другом неписаные соглашения. Они договорились о максимальном количестве убежищ и Элизиумов в городах, установили квоты на Обращение смертных и выработали в общие принципы коллективной защиты от Шабаша. Все это было проделано якобы под контролем Внутреннего Круга Камарильи.
На практике же эти межклановые договоренности работают в точности согласно своей формулировке. Иными словами, не работают. Лидеры кланов на словах проповедуют приверженность идеям, а сами тем временем разрешают своим подчиненным перемещаться по всему континенту без ограничений. Амбициозные колонизаторы основывают новые домены, иногда площадью в сотни квадратных миль, и приводят живущих там людей к покорности с бесцеремонной жестокостью. Независимых исследователей всевозможные пакты не касаются, и они едут в отдаленные регионы, где становятся наемными «блюстителями порядка». Те Сородичи, кто получает прибыль от торговли золотом, слоновой костью и алмазами, яростно охраняют свои интересы. Для вампиров понятие «драка за Африку»[65] в полной мере является таковой. Континент стал сценой для интриг и одновременно полем битвы, беспорядочной, неистовой – и заканчивающейся ничем. В этой драке власть деньги и кровь увлекают ее участников в еще неизведанные глубины жестокости.
Кейптаун
Столица Капской колонии – британских владений в Южной Африке – является наглядной иллюстрацией всевозможных трений в междоусобной борьбе сообщества Сородичей. Кейптаун, расположенный на юго-западном побережье континента, почти в тысяче миль от Йоханнесбурга, представляет собой разношерстную толпу, в которой британские управляющие, местные темнокожие и иностранные контрабандисты толкаются локтями в душной, жаркой атмосфере паранойи.
В основанном голландцами Кейптауне теперь прочно обосновалась британская администрация. Все учреждения Низинных Земель исчезли, а образчики старых архитектурных стилей и убранства улиц перестроены по английским лекалам и чертежам. Власть колонистов-Вентру, прибывших в Кейптаун по повелению князя Амстердама Йоханнеса Кастелейна, значительно ослабла. Крайняя удаленность колонии от владений самого Кастелейна сыграла в этом не последнюю роль. В попытках следовать сценарию Амстердама, то есть пытаться влиять на каждую из мириад городских субкультур в отдельности, представители Кастелейна попросту распылили свое могущество. Обнаружение в 1869 году в местечке Кимберли залежей алмазов[66] привлекло внимание Двора Авалона, выходцы из которого вознамерились завладеть «Большой дырой», огромным карьером, в котором, собственно, и добывались бесценные камни.
Команда из Авалона, прозванная «девятеро из Кимберли», прошлась по Кейптауну подобно серпу жнеца. Изолировав кварталы города друг от друга, посланцы Митры методично выкорчевали одного за другим всех подчиненных Кастелейна, соблазняя их союзников обещаниями богатств, добытых в Кимберли. Они не пропустили ни одного уголка. Пользуясь значительным расстоянием, которое отделяло Кейптаун от Двора Авалона, английские Сородичи без стеснения совершали диаблери над беззащитными голландскими князьями. Остановить их смогло лишь прямое указание Внутреннего Круга Камарильи, но к тому времени «девятеро из Кимберли» уже полностью захватили власть в городе. Сородичам-голландцам было выделено некоторое подобие домена в черте столицы; они потерпели бесспорное поражение, однако не были уничтожены.
Этот «остаточный» домен охватывает окрестности площади Гринмаркет-сквер, которая в период владычества голландцев была центром города, а для уцелевших подчиненных Кастелейна, обитающих в здании старой мэрии, остается наименее англизированной его частью. Домен граничит с Говернмент-авеню, одной из двух главных улиц Кейптауна, на которой расположены парламент, новое здание правительства, библиотека, музей и ботанический сад.
Несмотря на близкое расположение к административным объектам смертных, британские вампиры обосновались чуть дальше, там, где Говернмент-авеню переходит в Эддерли-стрит и уходит к железнодорожному вокзалу и порту. В высшей точке берега бухты стоит старый Голландский замок, воздвигнутый в XVII веке[67]. Согласно действующему приказу Митры, «девятеро из Кимберли» обустроили свой штаб именно здесь. Хотя нынешний князь Кейптауна является одним из этих девятерых, кое-кто из первоначального состава команды отправился в другие английские колонии в качестве силовой поддержки; по необходимости им присылали замену из Лондона.
К западу от замка находится Парадная площадь, большое пространство удлиненной формы, время от времени используемое князем для разрешения споров с помощью поединков, или – в крайнем случае – для публичных казней. Менее чем в миле от вокзала расположен Гроот Шуур[68], ветхий голландский сельский дом, в котором живет основатель современной Капской колонии Сесил Родс.
Размах могущества Родса в Кейптауне, да и вообще на юге Африки, поражает даже вампиров. Его личное состояние, проистекающее из принадлежащих ему алмазных копей «Де Бирс» и компании «Консолидейтед Голдфилдс Лимитед», почти не поддается исчислению. Пробившись в 1890 году на пост премьер-министра Капской колонии, Родс немедленно направил все свои усилия на уничтожение голландской колонии на востоке, в Трансваале. Обеспокоенность лондонского Министерства по делам колоний растущим значением Йоханнесбурга подогревает амбиции Родса, желающего сделать свой город главной силой Южной Африки. Кульминацией противостояния стал рейд Джеймсона[69] в 1895 году. Это партизанское восстание, не имевшее успеха, тем не менее привело к отстранению Родса от власти.
Падение Родса создало вакуум власти в Кейптауне, за который еженощно борются «девятеро из Кимберли» и остатки голландского домена. Помимо статуса столицы колонии, Кейптаун монопольно контролирует все передвижение пассажиров между колонией и Соединенным Королевством, и вампиры-голландцы знают: стоит им вернуть город себе, как с ним к Амстердаму возвратится и абсолютная власть над южной оконечностью континента. «Девятеро из Кимберли» испытывают серьезные затруднения, пытаясь вычислить в тысячных толпах прибывающих в город чужестранных искателей богатств (среди которых, без сомнения, есть и ищущие удачи Сородичи) агентов и курьеров, направляющихся в остаточный голландский домен. Огромная, пестрая община малайцев, расселившаяся вдоль рыночных лотков на Плейн-стрит, что к югу от Парадной площади, является еще одной головной болью; уже не раз Сородичей из этой, бывшей голландской, колонии в Азии ловили за шпионажем в пользу князя Йоханнесбурга.
В настоящее время ситуацию в регионе можно описать двумя словами: «хуже некуда». Князья обоих городов издали каждый по нескольку указов, исключающих саму возможность мирного сосуществования. Любого Сородича, застигнутого в чужом домене в неурочный час, ждет недолгое расследование и изгнание в неведомые края, или, что более вероятно, казнь на скорую руку. Подобное систематическое нарушение Пятой Традиции держит в напряжении многих вампиров в метрополии, но мало кто желает или чувствует в себе силу рискнуть и нарушить сложившийся в Кейптауне статус-кво. Что же до тех Сородичей, кто вознамерился окончательно отобрать Южную Африку у своих голландских соперников, они считают периодическое нарушение Традиций небольшой ценой за достижение цели.
Азия
Сородичи навещают Азию редко и в основном случайно. Их впечатления от встреч с азиатской нежитью похожи одно на другое: Катаяны – народ непостижимый и непредсказуемый, и происходят они из времен и мест, бесконечно отдаленных от всего, доступного пониманию обыкновенного Каинита. Лишь Сородичи, обладающие исключительной решимостью и терпением – а таковых за столетия появилось крайне мало – отваживаются на погружение в общество Катаян и могут покинуть его, получив хотя бы умеренное одобрение этих туземных сверхъестественных существ. Сородичи начали заглядывать за кулисы Востока уже давно; торговая династия Пассалья, дальние родичи Джованни, прибывшие вместе с экспедицией Марко Поло, являются классическим примером. Сами Пассалья (да и все Джованни) считают независимость от Камарильи залогом своего успеха в Азии. В их понимании кланы Камарильи, натыкающиеся друг на друга в попытках организовать слаженное вторжение на Восток, могли бы выглядеть комичными, если бы не были столь жалкими.
Однако их мнение не может остановить колесницу колониального Джаггернаута. Не желая оставлять без внимания столь необъятные и пока что нетронутые рынки, в начале XIX века европейцы деньгами, хитростью и оружием прокладывают себе дорогу на Восток. Победа англичан над Китаем в Опиумной войне[70] обеспечила им базу в Шанхае и доминион в Гонконге, а также соглашение, по которым англичане в этих регионах освобождались от преследования по китайским законам. Остальные европейские державы последовали примеру Британии, и к 1861 году вдоль китайского побережья насчитывалось уже девятнадцать «договорных» портов. В 1870-х годах Российская империя захватила Илийский край[71] на севере Китая, а в 1886 году Франция и Британия освоили соответственно Индокитай и Бирму. Кроме того, европейцы разместили в Китае несколько военно-морских баз: Россия – в Порт-Артуре, Германия – в Цзяо-Чжоу, Англия – в Вэйхайвэе, а Франция – в Кантон-бэй (Гуаньчжоувань). Целью их основания было не только сдерживание продвижения соперников, но и реализация собственных стратегических планов.
Для Камарильи империалистические соблазны оказались слишком сильны, чтобы их можно было игнорировать. Простота, с которой обстряпывались завоевательные авантюры, внушает лидерам кланов смелость, и они отправляют в Китай своих доверенных слуг. Вскоре каждый клан направляет стопы на Восток, и все они обнаруживают то, что уже знали Джованни: достижения смертных вовсе не гарантируют успеха Сородичей на том же поприще. На каждого толкового управляющего вроде Роберта Пэддера, Вентру, обосновавшегося в Гонконге, чьего дипломатического таланта в поддержании взаимовыгодных отношений с китайскими противниками еще никто не сумел превзойти, приходится множество глупейших фиаско – например, попытка группы Тремеров во главе с Томасом Уинхемом применить тактику «охвата клещами»; это предприятие принесло больше проблем, чем мог предполагать Совет Семи.
Мнение Катаян о каинитах меняется от региона к региону, что само по себе является общим разочарованием для всех вампиров. Мало того, что Катаяны обладают чуждыми обычаями и силами, они редко разделяют общие идеи или цели. Эта местная нежить не имеет единых традиций и каких-либо общих представлений о мире, в которых могли бы разобраться представители Камарильи. Многие Катаяны сопротивляются наглым чужестранным дьяволам, но есть и множество таких, кто охотно соглашается иметь дело с Сородичами (в основном в целях бизнеса), если это отвечает их интересам. Их поступки замысловаты и таинственны, а нанести им оскорбление крайне легко. Кроме того, растущее число европейцев в регионе разделило местных на два лагеря: на тех, кто желает приспособиться к присутствию западных гостей (эту группировку возглавляет император) и тех, кто намерен изгнать их – этих ведет за собой вдовствующая императрица[72].
Члены второго лагеря, силами которого в 1899 году поднимется Боксерское восстание[73], придерживались реакционных, ксенофобских взглядов на политику Китая. Хотя «боксеры» воздерживаются от открытых военных действий и убийств европейских послов и миссионеров, симпатизирующие им Катаяны организовали несколько ювелирно исполненных атак на объекты интереса Сородичей в Китае. И так потерявшиеся в таинственной атмосфере Китая, Каиниты чувствуют себя беззащитными мишенями.
Ситуация в Японии сравнительно лучше, но ненамного. «Открытие» Японии для западных гостей в 1850-х годах, увенчавшееся Реставрацией Мэйдзи[74], привело к восприятию лидерами островной империи западных идей, манер, стиля одежды и мышления. Тем не менее основная масса древних традиций уцелела в вихре модернизации. Японское общество (а особенно вампиры в его среде) остается верным своим консервативным обычаям, цокая языком при виде непристойностей, творящихся при дворе императора, и отчаянно стремясь отправить всех этих «западных варваров» восвояси. Сами себя они, разумеется, варварами не считают, но их все уменьшающаяся роль в новых западнических формах правления, деловых отношениях и общественных нормах поведения заставляет кровь в их жилах вскипать от гнева. Самураи – некогда сливки военного класса Японии – теперь задвинуты на роли торговцев, состоят в реорганизованной армии или вообще были вынуждены уйти со сцены; смещенные ронины[75] также доставляют беспокойство новым властителям империи.
Японские вампиры, происходящие из этих маргинализированных классов, считают западных Сородичей корнем всех постигших их злоключений и активно строят интриги против них. Антизападные настроения скользят по подбрюшью островов, дополняемые экспансионистскими устремлениями Японской империи, обустроившейся на западном краю Тихоокеанского бассейна. Эти, последние, идеи прорываются наружу в 1894 году, когда японцы высадили войска на материк в Китае, захватив остров Формоза и Пескадорские острова[76], а также принудив Китай признать «независимость» Кореи, о каковой сами тут же и позабыли. Европейцы, напуганный перспективой изгнания из Азии, заставили Японию заключить унизительно несправедливый мирный договор, согласно которому все материковые приобретения империи были ею утеряны.
Потеряв все плоды крайне успешной китайской кампании, японцы поклялись удвоить свои усилия на этом фронте. В стране процветают тайные сообщества, созданные из банд ассасинов; их цель – отомстить за дипломатическое поражение Японии путем уничтожения влиятельных персон по всей Азии. Одно из наиболее успешных подобных организаций, «общество Черного океана», в 1895 году совершило убийство королевы Кореи Мин[77]. Японские вампиры основывают свои секты, проникают в «договорные порты» на материке и развязывают собственные вендетты против тех Сородичей, кто, по их мнению, виновен в остракизме, которому подверглась Япония.
После того, как столь огромная часть Дальнего Востока оказалась в изоляции, единственным источником могущества, а заодно и безопасным местом для обустройства убежищ остались лишь отдаленные регионы: островные и полуостровные колонии в Юго-Восточной Азии. Британские Сородичи обосновались в британском владении Стрейтс-Сетлментс[78] и в Сингапуре. Этот город, находящийся на полпути между Индией и Китаем, привлекает бесстрашных вампиров, стремящихся очутиться в материковых владениях Катаян. Немногие крохотные домены Голландской Ост-Индии, оставшиеся во власти Сородичей родом из Низинных Земель, быстро разрушились, все обитавшие в них котерии разбежались по своим углам и сосуществовали некоторое время в относительном мире. Ситуация изменилась после Опиумных войн, когда в регион прибыли делегации из всех прочих стран в поисках колоний для своих держав. Не имея достаточно сил для подчинения себе «договорных портов», эти Сородичи направили свою энергию на меньшие государства. Они правят там, подобно безразличным хищникам, интересуясь лишь тем, сколько ресурсов можно выкачать из своих владений.
Границы между владениями разных держав способны ввести в ступор даже непосредственных участников колонизации. Французский Индокитай, британские Бирма и Сингапур и оставшийся независимым Сиам оспаривают друг у друга лидерство на своем общем полуострове, а голландцы распространили свою власть на Индонезию, острова Ява, Суматра и Борнео, а также на южную часть Новой Гвинеи. Германии досталась северная часть этого же острова и ране принадлежавшие испанцам Марианский и Каролинский архипелаги, а Португалия завладела Восточным Тимором и Макао. Эти форпосты, используемые в основном как пункты пополнения припасов для европейских торговых и военных судов, Сородичам служат местами встреч, где те могут перегруппироваться или заключить друг с другом союзы, чтобы уничтожить своих антизападных оппонентов. Реальных возможностей здесь мало, но даже в столь отдаленных уголках рыщут враги – например, бродячие Ассамиты, уже сотни лет обитающие в Малакке и других мусульманских торговых портах. На этих фалаки[79], не подчиняющихся старейшинам клана, не влияет политическое лицемерие старого Тирского договора, и в своих доменах они с удовольствием отвечают чужакам ударом на удар. Слухи о сделках между этими ними и местными Катаянами появляются уже очень давно и регулярно, однако мало кто в Камарилье верит им; с другой стороны, тем, кто сидит в безопасных европейских убежищах, рассуждать, разумеется, легко.
Австралазия[80]
Их называют антиподами, или «землей напротив». Несмотря на явное пренебрежение со стороны лондонских чиновников, Австралия и Новая Зеландия за столетия стали более привлекательными для приезжих из Европы и Азии, и население их выросло. Обе территории с готовностью предлагают новичкам богатство, репутацию и шанс на возрождение. Эти колонии напоминают сбивающие с толку райские кущи: незнакомые, чудесные, пышущие жизнью, стремящиеся угодить европейцам и тем не менее отвергающие условности Старого Света. Местное сообщество существует по совершенно иным законам. Нерушимая классовая система Соединенного королевства, сортирующая людей по праву их рождения, здесь не имеет никакого веса. В этих местах процветает удивительное общественное единство, чувство локтя, «братство», никоим образом невозможное в их общей метрополии.
Именно этот чистый холст привлекает Сородичей более всего, в особенности тех вампиров, кто не смог продвинуться далеко в запутанном лабиринте обычаев Камарильи. Обе страны стали воплощением последней надежды на сколь-нибудь существенный прогресс в мире Проклятых, ибо они свободны от произвола старейшин и путаных пророчеств о Патриархах.
Австралия
Австралия викторианской эпохи уже избавилась от своего неприглядного прошлого. В первые десятилетия колонизации остров воспринимался исключительно как место, куда высылали негодяев, закоренелых преступников и неугодных политиков (необходимость в этом возникла после потери Англией американских колоний, использовавшихся для тех же целей), и это нанесло Австралии тяжелые раны. Ссыльных оказалось в несколько раз больше, чем законопослушных колонистов, и злоумышленников пришлось селить в бараках, а затем передавать более респектабельным колонистам в качестве бесплатной рабочей силы. Митра охотно воспользовался идеей в отношении нескольких своих недругов, особенно тех, кто располагал опасной для него информацией. Этих несчастных с колом в сердце заколачивали в ящик и отправляли на грузовом судне на новые задворки цивилизации; если же груз в пути оказывался «утерян» – тем лучше.
Однако если королева Виктория прекратила практику заселения Австралии ссыльными (лишь затем, чтобы возобновить ее в 1850-х годах), то Двор Авалона предпочел не следовать тем же курсом, продолжая отправлять неудобных индивидуумов в качестве таинственных грузов среди прочих товаров для поселенцев. Те Сородичи, кто уцелел в плавании, с удивлением обнаруживали на острове разветвленную сеть поддержки для нежити, действующую с момента прибытия сюда Первого флота в 1788 году[81]. С этим передовым отрядом преступников прибыла и небольшая группа Сородичей, которым надоела бесконечная борьба старейшин. Возглавляла их Рыжая Мег из клана Бруха; она и ее сподвижники дали обет вылепить сообщество вампиров Австралии по-иному, отказаться от мучительных межклановых игр во имя взаимной помощи и уважения. Они знали, что на остров прибудут и другие каиниты, которым не нашлось места в душной политике Камарильи. Здесь, на краю мира, будущих изгоев ждал новый, совершенно иной мир.
А изгнанники все продолжали прибывать; после открытия в 1850-х годах золотых приисков[82] к ним добавились охотники за удачей. С ростом смертного населения такие города, как Сидней и Мельбурн, вскоре смогли соперничать по численности с Лондоном и Манчестером. Сородичи, число которых также увеличивалось, без надзора старейшин и обязательств перед кланами наслаждались и гордились своим положением «отверженных». Они, считавшиеся когда-то недостойными подлецами, вдруг стали хозяевами обширных владений по всему континенту, как это произошло с их старейшинами много веков назад. Анархи становятся князьями, «пастушьими королями»; молодняк накопил богатства, контролируя доходы от золотых и опаловых копей, отшельники блуждают по новым железным дорогам и неузнанными бродят по мелким городкам.
Эта ничем не стесненная деятельность не могла длиться вечно. Сама сущность каинитов, опьяненных к тому же австралийской свободой, неизбежно привела к стычкам как вампиров друг с другом, так и между вампирами и неугомонными смертными. Последняя четверть столетия ознаменовалась крушением идей Рыжей Мег насчет австралийской утопии (если таковая вообще существовала). Эбрам, первый князь Сиднея, бывший в группе первых прибывших в Австралию вампиров, поддался и так свойственной ему паранойе и вообразил себя кем-то вроде Константина Великого от современности. Он покинул Сидней, чтобы поселиться в Мельбурне и на протяжении нескольких десятков лет пытался править обоими городами, но, как и следовало ожидать, его бесстрашие переросло в манию величия. Эбрам лишился власти в 1879 году и с тех пор коротает ночи в изгнании. Он не погиб, но неизвестно, где находится и какие планы строит, оставаясь в тени.
Сидней
Столица Нового Южного Уэльса является самым крупным и богатым городом на континенте. Занимающий два языка земли, глубоко врезающихся в залив Порт-Джексон, Сидней имеет один из наиболее впечатляющих портовых комплексов в мире. Порт-Джексон, Миддл-Харбор и Ботани-Бэй (где располагается печально известная австралийская тюрьма) ближе к берегу разбиваются на десятки меньших бухточек, протоков меж скал и пещерок, что днем обеспечивает протяженные пляжи для публики, а ночью – множество укромных уголков для Сородичей, желающих переправить в окрестности города союзников или ресурсы. Главной улицей Сиднея является Джордж-стрит, на ней расположены мэрия и почтовая станция. Параллельно ей пролегает Питт-стрит, ведущая к главному вокзалу. Маккуори-стрит идет вдоль парка Домейн площадью в 138 акров; с другого ее конца выстроились здания парламента, казначейства и монетного двора.
Управляется Сидней небрежно. Сарразин, официально не провозглашенный князь города, который в правление Эбрама был его правой рукой, в своем домене дозволяет Сородичам многое. По слухам, такой подход объясняется небольшой данью, которой обложены все без исключения вампиры Сиднея. За короткий период пребывания у власти Сарразин успел опутать сообщество Сородичей города паутиной коррупции, разложения и мелочной борьбы за влияние. Подобно Калигуле, он изображает благостное безразличие к насущным проблемам, а сам тем временем тайком удовлетворяет свои капризы, столь низменные, что они могли бы сравниться с выходками самых развращенных властелинов истории. Бухта Сиднея совершенно открыта для любых форм пиратства и контрабанды, осуществляемых Сородичами, а плоды такой политики переполняют город и его окрестности. Борьба за первенство выливается в особенно ожесточенные драки. Смертные упыри, принадлежащие Сородичам, занятым контрабандой (но иногда и вполне законными перевозками грузов), ошиваются на тускло освещенных складах и в задних комнатах баров. Более представительные вампиры привозят новых громил для своих шаек из других австралийских колоний или просто устраивают заключенным бандитам побег из тюрьмы Ботани-Бэй.
Состояние экономики Сиднея также не способствует улучшению ситуации. После того, как в начале 1890-х годов закончились свободные участки земли и прекратилась добыча золота, город почти что потерял свое значение торгового и финансового центра. Полагая, что вместе они станут сильнее, остальные колонии в голос заявляют о необходимости создания Австралийского федеративного государства. Эта идея открывает перед Сородичами Виктории, Квинсленда и остальных территорий неприглядную перспективу еженощного взаимодействия с Сарразином. Разговоры о том, чтобы сделать столицей нового государства именно Сидней, лишь усиливают негодование, поскольку кое-кто из вампиров считает: допустить такой вариант развития событий – все равно, что позволить этому хихикающему психопату беспрепятственно запустить клыки в их собственные владения.
Аделаида
Аделаида, единственный австралийский город, основанный не ссыльными преступниками, преднамеренно оберегает эту свою уникальную черту, отличающую ее от прочих английских колоний. Заложенная в 1836 году на берегах реки Торренс путешественником и топографом Уильямом Лайтом[83], столица Южной Австралии изначально должна была стать городом, диаметрально противоположным своим непристойным соседям по континенту. Британские властители создавали Аделаиду как место, которое бы стало источником распространения викторианских ценностей, приличий и образа мышления на континенте, полном грешников. Город быстро обрел репутацию гаранта гражданских прав и свободы вероисповедания. Вскоре после основания сюда прибыли лютеране, спасавшиеся от преследований в родной Пруссии, а к 1850-м годам население Аделаиды почти наполовину состояло из не-британцев.
Аделаида отличается строго спланированным обликом. Старый город разделен на жилую северную часть и коммерческую южную, между которыми пролегает широкая полоса парков, обрамляющая реку Торренс. Через реку перекинуты пять мостов, а оба берега обрамлены пышной растительностью. Административные здания – мэрия, почтовая станция, суды, парламент, библиотека и Университет Аделаиды, открытый в 1882 году, – расположены в южной части города вдоль Кинг-Уильям-стрит. Жилые северные кварталы и пригороды соединены трамвайными и железнодорожными линиями; вокзал Аделаиды является конечным пунктом большой железной дороги, охватывающей все юго-восточное и восточное побережье Австралии и достигающей Мельбурна, Сиднея и Брисбена.
Любопытно, что на основание города из британской казны не ушло ни фунта. Аделаида не имеет никаких финансовых обязательств перед Министерством по делам колоний, а следовательно, практически все доходы города остаются при нем. «Зерновой бум» 1870-х годов подстегнул внутреннее соревнование в реализации величественных строительных проектов, подчеркивающих самый что ни на есть британский[84] характер города. Кроме того, Аделаиду без ведома городских чиновников подпитывают осторожные денежные вливания вампиров Лондона.
К сожалению, ход развития австралийских событий было принят Лондоном без восторга. Изначальное намерение Митры превратить Австралию в место ссылки возымело ужасающие последствия для самого князя. В 1860-х годах он предпринял запоздалую попытку хоть как-то выправить ситуацию: в Аделаиду отправилась небольшая делегация, чьей задачей было отслеживать происходящее в остальных городах. Однако этих усилий было явно недостаточно, и к концу столетия стало ясно, что необходим новый план действий.
Леди Анна, осознав это, направила в Австралию свою союзницу из клана Тореадор по имени Миранда в качестве новой княгини; та должна была позаботиться о том, чтобы хаос, царивший в Сиднее, не распространялся бы на другие города. Несмотря на рвение Миранды, ее усилия запросто могут пропасть даром. Сородичи Аделаиды разительно выделяются на фоне прочих австралийских каинитов, что чрезвычайно затрудняет организацию интриг, обычных для сообщества вампиров. Более того, общественное мнение, все более склоняющееся к федерализации, увеличивает вероятность того, что непохожие князья найдут общий язык, одной из основ которого станет неистовый гнев на тех, кто изгнал их в эти земли. Чем ближе Австралия к объявлению единства и независимости, тем сильнее страх Сородичей Аделаиды перед тем, что они окажутся в изоляции, а затем вообще канут в Лету.
Новая Зеландия
Карлики в сравнении с огромным западным соседом, эти два острова открыто отказываются следовать путем, навязываемым им из Сиднея или Мельбурна. Первые колонисты разбили лагерь на земле Новой Зеландии в 1830-х годах, расположившись между цепью гор и побережьем, и старались наладить самодостаточное хозяйство, прорубая себе путь сквозь густые тропические леса и сражаясь с пиратами, беглыми заключенными из австралийских тюрем и местными племенами каннибалов – маори. Не сумев решить главную из этих проблем в лице туземцев, власти новой колонии заключили с ними договор, обещавший им независимость в обмен на периодическую продажу земель колонистам; такой подход разительно отличался от бесцеремонного захвата территорий в Африке и Азии.
Заселению Новой Зеландии помогло открытие в конце 1850-х – начале 1860-х годов золотых приисков. Неизбежный приток поселенцев и старателей, многие из которых оставили истощенные австралийские копи, хлынул на острова. Население провинции Отаго за 1860-е годы утроилось. Однако в течение следующего десятилетия прииски иссякли, и множество добытчиков осталось у разбитого корыта. Золотая лихорадка способствовала постройке на Южном острове железных дорог и инфраструктуры, тогда как Северный остров оставался заброшенным и опустошенным после разразившихся в начале 1870-х годов войн с маори[85].
Последние десятилетия принесли Новой Зеландии подобие стабильности, в основном благодаря новому подходу колонии к решению собственных проблем. Войны с маори, длительные и кровопролитные, окончились признанием политических прав местного населения, установлением избирательного права для взрослых туземцев и включением представителей маори в состав местного правительства. К концу столетия население Новой Зеландии перевалило за 750 тысяч, и обитатели островов стали приписывать себе особую роль в южной части тихоокеанского региона – роль этакой мини-Британии, чья власть простирается на Полинезию и прочие островки и архипелаги. К своим австралийским соседям они относятся с безразличием, даже с открытой враждебностью, и отвергают предлагаемую им роль второго плана в маячащем на горизонте федеративном объединении. Радикальные идеи вроде предоставления женщинам избирательных прав (что было сделано в 1893 году) вдохновляют новозеландцев, и они видят свою новую родину первопроходцем мировых социальных реформ, несущим прогрессивные идеи в их уголок земного шара и в собственной манере избавляющимся от неуклюжих и бескомпромиссных викторианских обычаев.
Данидин
Притулившийся на юго-западной оконечности Южного острова, угрюмый городишко Данидин находится на самом-самом краю света. Мрачность городка, правда, слегка компенсируется видом на бухту; глубины островка все еще не тронуты цивилизацией, с юго-восточного побережья открывается панорама бескрайнего океана, и лишь где-то вдалеке на горизонте маячат льды, обозначающие Антарктику. Однако сам Данидин вполне пригоден для жизни, он будто бы противится условиям своего природного положения так же, как вся колония опровергает существовавшие ранее мнения о своей роли в Австралазии.
Основанный в 1848 году суровыми шотландцами, Данидин (нареченный старинным гаэльским именем Эдинбурга[86]) по климату и облику весьма похож на своего европейского тезку. Первозданные лесные опушки, окружающие город, служат ему общественным парком и потому называются Городским поясом, напоминая основателям о бодрящем пейзаже их родины. Золотая лихорадка Отаго превратила Данидин в очаг активности. Здесь стали процветать сельское хозяйство и добыча ископаемых, и город даже удостоился визитов некоторых известных личностей современности, например, Марк Твен или Бенджамин Дизраэли. Однако были и негативные последствия. Перенаселение города привело к эпидемии тифа в 1860-х годах. Вдобавок к этой беде приток золота привел к огромной инфляции и последующему банкротству Данидина; в результате город погрузился в экономическую яму такой глубины, какой за свою короткую историю просто не знал.
Масштабное, подпитываемое добычей золота строительство, развернувшееся в городе в 1870-х годах, лишь усугубило проблемы. Правители Данидина возомнили себя попечителями крупного религиозного и общественного эксперимента по строительству города на холме наподобие того, что возвели пуритане в Новой Англии. Даже в столь отдаленном от Лондона месте памятники архитектуры должны были быть величественными и прославлять вечные, незыблемые ценности викторианских светских приличий. Вершиной этих помыслов стало сооружение замка Ларнах[87], которое продолжалось с 1871 по 1886 годы, потребовало труда двухсот рабочих и затрат в размере ста двадцати пяти тысяч фунтов, что напрочь игнорировало бедственную экономическую ситуацию.
Прочие здания Данидина не менее экстравагантны и намеренно выстроены в подражание британским. Университет Отаго – копия своего предшественника, расположенного в Глазго. Юношеский колледж Отаго не сильно выделялся бы в одном ряду с Итоном и Хэрроу. Полицейский корпус возведен по исходным чертежам Скотланд-Ярда. Дома с террасами, фабрики и цеха будто бы перевезены сюда с промышленного севера Англии.
Стремление Данидина к учебе выражается в количестве образовательных учреждений; в местном университете насчитывается несколько факультетов, а Атенеум[88], местный музей и многочисленные школы примечательны уже сами по себе. Главными городскими магистралями являются Принсес-стрит и Джордж-стрит, которые соединяются в центре Октагона[89] – огромного парка посреди города. Прочие кварталы расположены вокруг Октагона, а непосредственно у его границ выстроились основные административные здания, больница и несколько крупных магазинов и складов. Некоторые коммерческие заведения давно уже не занимаются торговлей, а стали укрытием для преступников; местные Сородичи заглядывают в них, чтобы раздобыть себе порцию крови на скорую руку. Разорение торговых предприятий заметно во многих регионах города: свидетельство упадка золотодобычи и обесцениванию земельных участков. Множество прогоревших предприятий были заочно проданы по безбожно завышенной цене неким землевладельцам, в том числе нескольким Сородичам шотландского происхождения.
Новые технологии выемки руды привели к небольшому оживлению золотодобычи, но этого оказалось недостаточно, чтобы компенсировать тяжесть потерь. Дела пошли еще хуже после того, как Данидин стал утрачивать роль транспортного пункта. Немногие Сородичи, обитающие в городе, в своих действиях не подчиняются кому-либо из князей, но в своем кругу выказывают верность Эдинбургу и симпатизируют своим собратьям в Аделаиде, измученным шаткой ситуацией в Австралии. Во многих отношениях Данидин можно считать идеальным местом для самых консервативных вампиров: панорама города заставляет с ностальгией вспомнить старую добрую Европу, но за этой ширмой кроется бедственное экономическое положение, а в среде простолюдинов периодически возникают очаги беззакония. Миранда в своей Аделаиде наблюдает за всем этим и в уголке сердца лелеет твердое желание упаковать пожитки и переселиться из своей южно-австралийской базы в Данидин, если ситуация будет к тому располагать. Другое дело, простирается ли до таких пределов гостеприимство и верность Сородичей самого Данидина.
_______________________
[1] Блокированная застройка - тип малоэтажной жилой застройки, при котором расположенные в ряд однотипные жилые дома блокируются друг с другом боковыми стенами. Каждый из таких домов имеет отдельный вход, небольшой палисадник и, иногда, гараж.
[2] «Хлопковый голод» - кризис хлопкопрядильной отрасли 1861 – 1865 годов, вызванный, с одной стороны, перепроизводством готовой продукции, а с другой – падением объемов поставляемого сырья из-за Гражданской войны в Америке.
[3] Манчестерская школа – группа экономистов, доведших до логического завершения концепцию экономического либерализма, развитую в сочинениях Адама Смита и Жан-Батиста Сэя. Полагали потребность в государственном регулировании экономики минимальной, отрицая необходимость государственных монополий, таможенных пошлин, законодательных ограничений норм производства и т.п.
[4] Манчестерское литературно-философское общество – одно из старейших в Британии (основано в 1781 году). Вопреки названию, занимается продвижением и популяризацией в первую очередь естественных наук. В различное время в нем состояли Джон Дальтон, Эрнест Резерфорд, Алан Тьюринг, Нильс Бор и Уильям Томсон (барон Кельвин), а почетными членами (в числе прочих) были избраны Дмитрий Менделеев, Сергей Капица и Стивен Хокинг.
[5] Бат – главный город графства Сомерсет, известен своими горячими источниками, на которых римляне выстроили комплекс терм. После открытия руин этих терм каждое лето на протяжении второй половины XVIII и большей части XIX века Бат служил неофициальной столицей общественной жизни британской знати.
[6] В данном случае имеется в виду территория, подконтрольная вампирам, так как в административном делении Великобритании города Бат и Гластонбери относятся к графству Сомерсет, Солсбери – к Уилтширу, а Уинчестер – к Хэмпширу. Деление Британских островов на феоды вампиров подробно рассмотрено в книге «Ночи Лондона» ("London by Night").
[7] На русскоязычных картах значится как “холм Св. Михаила”, так как на вершине расположены развалины церкви, освященной в его честь. Сохранившаяся башня является национальным памятником Великобритании.
[8] Этот круг, известный также как «зодиак Гластонбери» или «храм звезд», был описан художницей Кэтрин Молтвуд (1878 – 1961) в 1935 году. Она утверждала, что круг был создан шумерами около 2700 года до н.э. Впоследствии проведенные исследования показали, что часть объектов ландшафта, включенных Молтвуд в зодиак, искусственного происхождения, а некоторые из них оказались созданы едва ли за пятьдесят лет до обнаружения круга. Описание зодиака можно посмотреть здесь.
[9] Гвинн ап Нудд – правитель потустороннего мира и населяющего его волшебного народца в мифах валлийских кельтов, иногда также ассоциируется с королем Дикой Охоты. Вход в его владения, по некоторым источникам, уходил под землю как раз в описываемом районе, непосредственно под пиком Гластонбери.
[10] Король Англии Генрих II, впечатленный легендами уэльских бардов, отдал приказ провести раскопки с целью найти место упокоения короля Артура. Предполагаемая могила была обнаружена в 1191 году, а найденные в ней останки торжественно перезахоронены в 1278 году.
[11] На самом деле аббатство известно с VII века, а в конце XII века было перестроено после большого пожара.
[12] Источник Чаши (он же Алый родник) и Белый родник – два источника, расположенных в узкой долине между пиком Гластонбери и холмом Чэлис. Воды одного окрашены соединениями железа и имеют ржаво-красный оттенок, воды второго содержат карбонат кальция, который покрывает все вокруг меловым налетом, отсюда их названия. Оба источника связывали с легендой о Святом Граале, а также с теорией алхимии. Источник Чаши в своем течении создает два небольших водопада, ниже первого из них обустроена мелкая купальня, известная как Купальня Пилигримов, в водах которой в XVIII веке случались массовые исцеления. Купальня стала объектом паломничества, в пик популярности ее посещали до 10 тысяч человек в день.
[13] Альфред Теннисон (1809 – 1892) – любимый поэт королевы Виктории, наиболее яркий выразитель сентиментально-консервативного мировоззрения викторианской эпохи. Алджернон Суинберн (1837 – 1909) и Данте Россетти (1828 – 1882) – английские поэты викторианской эпохи.
[14] Клипер – очень быстроходное парусное океанское судно с острыми, “режущими воду” обводами корпуса (отсюда и название), как правило, трехмачтовое. Клипера активно использовались для перевозки ценных товаров из Индии и Китая. На судах старого образца путь вокруг Африки занимал до года, и товар в трюмах успевал отсыреть и пропитаться запахом морской соли, а клипера проделывали этот путь за три-четыре месяца.
[15] Акт об Унии, принятый в 1706 году парламентом Англии, а в 1707 – парламентом Шотландии, предусматривал создание единого государства – Великобритании. До этого в течение столетия оба государства хоть и управлялись монархами одной династии, но оставались независимыми. Акт об унии 1800 года превратил страну в Соединенное королевство Великобритании и Ирландии.
[16] Принудительное переселение жителей Шотландского высокогорья в XVIII и XIX веках. Результатом депортации стало разрушение традиционной клановой системы шотландцев, их массовая миграция на побережье моря, Шотландские низины, в Америку и Канаду.
[17] Гомруль – движение за автономию Ирландии на рубеже XIX—XX вв. Предполагало собственный парламент и органы самоуправления при сохранении над островом британского суверенитета, то есть статус, аналогичный статусу доминиона.
[18] Коннахт – историческая область и современная провинция на западе Ирландии. Здесь же снова имеется в виду территориальное владение вампиров.
[19] Дэниел О’Коннелл (1775 – 1847) – ирландский политический деятель, прозванный на родине «Освободителем». Добился возвращения католикам права избираться в парламент Великобритании, боролся за отмену Акта об унии 1800 года. С 1924 года Сэквилл-стрит носит его имя.
[20] На самом деле Уэстморленд-стрит расходится к югу надвое, давая начало Колледж-грин (где расположен банк), и Колледж-стрит (на которую выходит колледж).
[21] В 1209 году около пятисот поселенцев родом из Бристоля, отправившихся в лес возле стен Дублина отпраздновать Пасху, были перебиты воинами гаэльского клана О’Бирн. Сейчас на этом месте расположен Королевский госпиталь Донниброк.
[22] Имеется в виду Большой картофельный голод 1845-1849 годов, причиной которого стало заражение картофельных посевов в Ирландии грибком фитофторой. Картофель составлял основу рациона ирландских крестьян. Спасаясь от неурожая, голода и сопутствующих эпидемий, множество ирландцев эмигрировали в Америку и Канаду. В общей сложности Ирландия потеряла до четверти населения.
[23] Уильям Батлер Йейтс (1865 – 1939) – ирландский англоязычный поэт, драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 года; Джеймс Джойс (1882 – 1941) – ирландский писатель и поэт, представитель модернизма, автор романа “Улисс”; Шон О’Кейси (1880 – 1964) – знаменитый ирландский драматург.
[24] Военный конфликт, спровоцированный Германией, но формально начатый Францией. Франция пыталась не допустить объединения германских земель и сохранить свою гегемонию в Европе, однако потерпела поражение. Объявление о создании Германской империи было сделано в Версальском дворце – умышленно, чтобы еще больше унизить французов.
[25] В этом регионе и неподалеку от него располагаются крупные залежи железных руд (ближе к Франции) и богатые угольные бассейны (ближе к Германии). Таким образом, регион всегда был крайне удобен для организации крупных промышленных предприятий и на протяжении столетий был яблоком раздора между Францией и соседними немецкоязычными государствами.
[26] Волнения, начавшиеся в Париже вскоре после заключения перемирия с Пруссией во время Франко-прусской войны, вылившиеся в революцию и установление самоуправления. Третья французская республика просуществовала вплоть до 1940 года.
[27] Судебный процесс (декабрь 1894) и последовавший социальный конфликт (1896 – 1906) по делу о шпионаже в пользу Германской империи офицера французского генерального штаба, капитана Альфреда Дрейфуса. Дрейфус по национальности был евреем, что с одной стороны, настроило против него большую часть осведомленных о процессе людей, а с другой стороны, воскресило в умах европейцев антисемитские настроения. Дрейфуса первоначально признали виновным и приговорили к пожизненной ссылке во Французской Гвиане, однако позже выяснилось, что обвинение опиралось на подложные письма и оговоры, и в 1906 г. после нового судебного процесса Альфред Дрейфус был полностью оправдан и восстановлен в армейском чине. Сражался в Первой Мировой войне, в 1918 г. получил орден Почетного Легиона.
[28] Низинные земли - совокупность исторических областей в равнинном течении и в дельтах европейских рек Рейн, Шельда и Маас, охватывали территорию, соответствующую современным Бельгии, Нидерландам, Люксембургу и (частично) северной Франции.
[29] В оригинальном тексте смешаны французское и немецкое названия: Straßburger Münster/Cathédrale Notre-Dame de Strasbourg. Münster в переводе с немецкого – “церковь”. Не путать с Мюнстерским собором Св. Павла, расположенным, согласно названию, в городе Мюнстере. Епископские дворцы есть во всех городах с епископским престолом. Дворец в Страсбурге называется Роанским дворцом.
[30] На самом деле Баварский национальный музей посвящен культуре и народному искусству Баварии, а упомянутое собрание научных экспонатов хранится в Немецком музее, также расположенном в Мюнхене.
[31] Имеется в виду Мюнхенский университет Людвига-Максимилиана, основанный в 1472 году в Ингольштадте. Однако в 1800 году он переехал как раз в Ландшут, а в Мюнхене размещается с 1826 года.
[32] Период жесткой борьбы правительства Германской империи во главе с Бисмарком за установление государственного контроля над Римско-католической церковью. В итоге государству удалось получить контроль над образованием и государственными архивами, но конфликт стал причиной отчуждения целого поколения католиков от активного участия в общественно-политической жизни Германии.
[33] Венский конгресс 1814 – 1815 годов – общеевропейская конференция, в ходе которой была выработана система договоров, направленных на восстановление феодально-абсолютистских монархий, разрушенных Французской революцией 1789 года и наполеоновскими войнами.
[34] Осада Севастополя в ходе Крымской войны продолжалась 11 месяцев (с октября 1854 по август 1855); после взятия французской армией господствующей высоты – Малахова кургана – руководивший обороной князь М.Д. Горчаков вывел оставшиеся войска на другую сторону бухты, затопил остатки флота и подорвал пороховые погреба. По сути, город был захвачен. Вернуть его России удалось лишь через полгода, в марте 1856, в обмен на турецкую крепость Карс.
[35] В 1765 г. Бенджамин Франклин (тогда еще британский подданный), вступил в переписку с несколькими лондонскими газетами, подписываясь как «Зритель» или «Путешественник». В своих письмах он предлагал читателю «заведомо достоверную, проверенную» информацию о жизни в колониях, пародируя газетные заметки с фантастическими слухами о необыкновенном изобилии, которыми природа осчастливила-де заокеанские владения империи. Перевод (надо сказать, весьма вольный) отрывка взят из книги Т. Бенедиктовой «Разговор по-американски».
[36] Гражданская война 1861 – 1865 годов между объединением 20 нерабовладельческих штатов и 4 рабовладельческих штатов Севера (Союза) и коалицией 11 рабовладельческих штатов Юга (Конфедерацией).
[37] Главнокомандующий войсками Конфедерации генерал Роберт Ли подписал акт о капитуляции 9 апреля 1865 года. Авраам Линкольн был убит актером Джоном Бутом, сочувствовавшим южанам, через пять дней, 14 апреля. Смерть Линкольна способствовала созданию вокруг его личности ореола мученика.
[38] Период в истории США после окончания Гражданской войны, 1865 – 1877 гг., в который происходила реинтеграция проигравших в войне южных штатов в состав США, с изменением структуры власти и общества в бывшей Конфедерации и отменой рабовладельческой системы на всей территории страны. «Саквояжники» (англ. carpetbaggers) – презрительное прозвище северян-авантюристов, приезжавших на Юг после Гражданской войны в надежде быстро сколотить там состояние или сделать политическую карьеру. Зачастую все имущество такого предприимчивого типа умещалось в одной дорожной сумке, сшитой из кусков старого ковра, отсюда и название.
[39] Мальстрём - водоворот в Норвежском море, между оконечностью материка и островом Моске. Из-за сильно изрезанной береговой линии в неблагоприятных условиях превращается в цепочку сильных водоворотов с непредсказуемым направлением течения. В повести Эдгара По “Низвержение в Мальстрем” (и в нескольких других литературных произведениях) описан как огромная, ревущая воронка в море, из-за чего название стало нарицательным. В реальности единой воронки не существует, зато звук действительно разносится на несколько миль вокруг.
[40] Испольщина (издольщина) – вид земельной аренды, при которой арендатор отдает часть выращенного урожая хозяину земли в качестве арендной платы.
[41] Дословно с французского – «старый квартал», Французский квартал, старейший район Нового Орлеана. Из оригинального текста следует, что эти названия относятся к разным районам, на самом деле это английское и французское названия сердца города (в переводе исправлено).
[42] Возможно, имеется в виду «Братство чудаков» (Odd Fellows Hall), общественная организация, завезенная в Америку из Великобритании. Отдельные организации, хоть и исповедовали примерно единый моральный кодекс (взаимопомощь, приверженность истине, благотворительность и т.д.), были независимыми. В Новом Орлеане Братство действительно приобрело землю рядом с площадью Лафайетт, в черте Герод-стрит, Кэмп-стрит и Мэгазин-стрит. В настоящее время на этом месте располагается Арбитражный суд.
[43] Церковь Св. Патрика расположена неподалеку от площади Лафайетт, на Кэмп-стрит, а вот ближайшая Первая Пресвитерианская церковь находится в целых трех милях, на Саут-Клэйборн авеню.
[44] Фестиваль Марди Гра (Mardi Gras, букв. с французского – «жирный вторник») проводится в последний вторник перед началом католического Великого поста, по сути, аналог Масленицы. Изначально был костюмированным представлением по случаю встречи весны, позже был ассимилирован христианской традицией.
[45] Эндрю Джексон (1767 – 1845) – 7-й президент США, в период Войны за независимость – герой битвы за Новый Орлеан, не позволившей англичанам захватить город как плацдарм для высадки. Стоял у истоков Демократической партии США. В центре площади находится его конная статуя.
[46] Кабильдо - бывшая резиденция испанского губернатора колонии, а под “Каталажкой”, вероятно, имеется в виду Пресвитерий, где ранее размещался городской суд. В 1803 году в Кабильдо состоялась церемония передачи Францией Соединенным Штатам территории Луизианы (т.н. “Луизианская покупка”).
[47] «Янки» - вполне специфический термин, означающий потомка британских переселенцев, родившегося на территории владений империи в Америке. Но в данном случае речь о другом: в период Гражданской войны в США в штатах Юга так презрительно называли северян.
[48] Бенджамин Франклин Батлер (1818 – 1893) – американский государственный и военный деятель, генерал, участник Гражданской войны в США. Прославился защитой и освобождением перебежавших и добравшихся до линии фронта негров-рабов, и одновременно – жестокостью по отношению к мирному населению Конфедерации.
[49] Поэтическое название Канады, придуманное А. Теннисоном и позже использованное в национальном гимне страны.
[50] Луи Риэль (1844 – 1885) – канадский политический деятель, один из основателей провинции Манитоба, самый известный лидер канадских метисов. Северо-западное восстание, как и предшествовавшее ему восстание на Ред-Ривер (также под предводительством Риэля), имело целью остановить попытки Оттавы включить этот район в состав доминиона без согласия местного населения, а также прекратить бессистемную колонизацию этих территорий.
[51] Война 1846 – 1848 годов, начавшаяся в результате территориальных споров между Мексикой и США после аннексии Техаса Соединёнными Штатами в 1845 году. Отвоеванные американцами территории, помимо перечисленных в тексте, включают современные штаты Невада и Юта.
[52] Максимилиан Габсбург (1832 – 1867) – младший брат императора Австро-Венгрии Франца-Иосифа, император Мексики (под именем Максимилиан I) с 1864 по 1867 годы. Непосредственных родственных связей с Наполеоном III не имел.
[53] Доктрина Монро – декларация принципов внешней политики США, которая провозглашала американский континент зоной, закрытой для вмешательства европейских держав. Названа по имени президента США Джеймса Монро, огласившего эти принципы в послании к Конгрессу в 1823 году.
[54] Бенито Хуарес (1806 – 1872) – мексиканский политический деятель, национальный герой Мексики, в 1867 – 1872 годах – президент страны. Порфирио Диас (1830 – 1915) – мексиканский государственный и политический деятель, президент Мексики в 1877 – 1880 и 1884 – 1911 годах. В ходе Мексиканской революции был свергнут, умер в эмиграции во Франции.
[55] Пешеходная улица Силверсмитс-Элли переименована в честь президента Франсиско Игнасио Мадеро (1873 – 1913). Плаза-Майор в настоящее время носит название Площадь Конституции. Но в речи местных жителей она называется Сóкало (исп. zócalo - постамент, цоколь). Когда-то на площади планировали возвести монумент, посвященный независимости страны, но на практике выстроили только основание для него, а дальше дело не пошло. В конце концов основание снесли, но прозвище площади ушло в народ. В некоторых крупных мексиканских городах центральная площадь по примеру Мехико тоже называется “сокало”, правда, без всяких оснований.
[56] Caudillo в переводе с испанского – «вождь, предводитель». Так называли лидера революционного ополчения, достаточно харизматичного, чтобы увлечь (по крайней мере, поначалу) своими идеями простых людей. В дальнейшем судьба каудильо зависела от культа личности и принимаемых им мер для сохранения власти. По сути, режимы правления каудильо представляли собой военную диктатуру. Образчиком каудильо считается аргентинский генерал Хуан Мануэль де Росас (1793 – 1877).
[57] В битве при Монте-Касерос 03.02.1852 (отсюда название площади - дословно “площадь Третьего Февраля”) армия диктатора де Росаса была разбита повстанческой армией Хусто де Уркисы. Победив, Уркиса способствовал созданию в Аргентине конституционной республики и позже стал президентом страны.
[58] Хулио Архентино Рока (1843 – 1914) – политический деятель, военный министр, а позднее президент Аргентины. Провинция Буэнос-Айрес противилась его избранию на этот пост.
[59] “Рио-де-Жанейро” в переводе означает “январская река” - португальские мореплаватели, открывшие бухту в начале 1502 года, приняли ее за устье реки. Первоначально поселение называлось Сан-Себастьян-де-Рио-де-Жанейро.
[60] Пассео Паблико - один из старейших парков в обеих Америках, разбит в 1779 году. Проспект (авенида) Бейра-Мар действительно проходит мимо парка, изящной дугой огибая небольшой залив с лодочной пристанью, но до портовых районов не доходит.
[61] В 1807 году Португалия отказалась присоединиться к континентальной блокаде Великобритании, организованной Наполеоном. Испания, к тому времени пребывавшая под властью Франции, вторглась на территорию соседей. Королевское семейство Португалии во главе с Марией I было вынуждено организовать в Рио-де-Жанейро двор в изгнании. В конечном итоге переезд способствовал развитию Бразилии и впоследствии получению ею суверенитета. Монарший двор оставался в Бразилии до 1821 г.; к тому времени королева Мария умерла, номинальным королем Португалии стал ее сын Жуан. При возвращении семейства в Европу в Бразилии «на хозяйстве» остался внук Марии – Педру, который позже разработал конституцию Бразилии, добился ее независимости и стал ее первым императором.
[62] Мануэл Деодору де Фонсека (1827 – 1892) – бразильский государственный деятель, маршал армии, первый президент Бразилии. Возглавил военный переворот, свергнувший в стране монархию.
[63] «Золотая булла», или «Золотой закон», принятый 13 мая 1888 года, содержал всего два положения:
«1. Рабство в Бразилии отменяется.
- 2. Любые положения права, противоречащие пункту 1, отменяются.»
13 мая отмечается в Бразилии как памятный день (День мулата, Dio do mulato).
[64] Берлинская конференция (ноябрь 1884 – февраль 1885) – встреча представителей европейских держав для обсуждения раздела Африки. В результате была признана законность состоявшихся колониальных захватов, провозглашался принцип эффективной оккупации, обязывающий страны пускать в оборот богатства колоний. Итогом стала активизация соперничества империалистических держав в Африке.
[65] Период острой конкуренции (примерно 1881 – 1914 гг.) ряда держав Европы за проведение исследований и военных операций, в конечном счёте направленных на захват новых территорий в Африке.
[66] Впервые крупный камень был найден на берегу реки Оранжевой в 1866 году. В 1869 году был найден крупнейший алмаз «Звезда Южной Африки». Активная разработка алмазных пород началась чуть позже, в 1871 году.
[67]Вероятно, имеется в виду Крепость Доброй Надежды – старейший укрепленный форт в Южной Африке, выстроен силами Голландской Ост-Индской компании в период 1666 – 1679 гг. В плане имеет форму пятиугольника с бастионами по углам, и этот узнаваемый образ некоторое время использовался как элемент эмблем и шевронов вооруженных сил ЮАР.
[68] Старинное голландское поместье в черте Кейптауна, в 1910 – 1984 годах – резиденция генерал-губернатора Южной Африки. Название в переводе с голландского означает “большой сарай”.
[69] Нападение на Трансваальскую Республику под руководством британского чиновника Линдера Джеймсона. Рейд стал одним из признаков невозможности достижения компромисса между Британской империей и бурскими республиками и стал прологом ко второй англо-бурской войне (1899-1902).
[70] Имеется в виду Первая Опиумная война (1840 – 1842), в которой Великобритания одержала победу над империей Цин. Целью войны была защита торговых интересов Великобритании в Китае и расширение торговли, в первую очередь опиумом (отсюда название), которому препятствовала цинская политика запрета морской торговли.
[71] Область в Китае, находившаяся в 1871 – 1881 гг. в составе Российской империи. Край был присоединен к России после восстания уйгуров против властей империи Цин. Спустя 10 лет, большая часть занятой территории была возвращена Китаю в обмен на компенсацию расходов, затраченных Россией на управление краем. Оставшаяся часть осталась во владении Российской империи, ныне это территории на востоке Алматинской области Казахстана.
[72]Имеются в виду император династии Цин Гуансюй (1871 – 1908), сторонник реформ, и его тетка, вдовствующая императрица Цы Си (1835 – 1908), фактически правившая Китаем из-за его спины, а в 1898 году узурпировавшая власть и вернувшая страну к консервативной политике.
[73] Восстание в Китае против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь Китая (1899 – 1901). Сначала пользовалось поддержкой властей и императрицы, но через некоторое время Цы Си приняла сторону противников (Альянса восьми держав), и восстание было подавлено. Отряды восставших (ихэтуаней) практиковали упражнения в кулачном бою, за что европейцы и прозвали их «боксерами».
[74] Комплекс политических, военных и социально-экономических реформ в Японии 1868—1889 годов. Годы Мэйдзи характеризовались ломкой японского традиционного образа жизни и ускоренным внедрением в стране достижений западной цивилизации, однако в итоге аграрная страна с самурайской системой управления в лице сёгуната превратилась в одно из ведущих государств мира под прямым правлением императора.
[75] Деклассированный самурай феодального периода Японии (1185—1868), потерявший покровительство своего сюзерена, либо не сумевший уберечь своего господина от смерти.
[76] Формоза – колониальное название острова Тайвань. Пескадорские острова – колониальное название архипелага Пэнху в южной части Тайваньского пролива (названия происходят соответственно от порт. «formosa» – прекрасный и «pescador» – рыбак).
[77] «Общество Черного океана» («Гэнъёся») – политическая группировка, действовавшая в 1881 – 1946 годах в Японской империи. Члены «Гэнъёся» выступали за милитаризацию страны, внешнеполитическую экспансию, открыто пропагандировали идеи захвата Китая, Кореи, российского Дальнего Востока. Королева Мин (1851 – 1895) с середины 1870-х годов и вплоть до своей гибели в 1895 году правила Кореей из-за спины своего слабовольного супруга.
[78] Стрейтс-Сетлментс - объединенное название британских колоний в Малайе (Пинанг, Малакка и Сингапур). В названии имеется в виду Малаккский пролив (между Индонезийским полуостровом и островом Суматра).
[79] Это слово может иметь отношение к названию 113-й суры Корана [الفلق] “Аль-Фаляки” (Рассвет), или же происходить от [اللقيط] - “найденыш, подкидыш”.
[80] Общее название Австралии, Новой Зеландии и близлежащих малых островов Тихого океана.
[81] Флот из 11 кораблей, отправленных Великобританией, чтобы основать первую европейскую колонию в Новом Южном Уэльсе. Основную массу пассажиров составляли заключенные. Этот флот положил начало как перевозке заключенных из Великобритании в Австралию, так и освоению и заселению Австралии.
[82] Имеется в виду так называемая золотая лихорадка в Виктории – исторический период активной золотодобычи в австралийском штате Виктория (1851 – кон. 1860-х гг.) Центрами золотодобычи стали городки Бичворт, Балларат и Бендиго.
[83] Уильям Лайт (1786 – 1839) – британский военно-морской офицер, по происхождению наполовину малаец, первый генерал-губернатор провинции Южная Австралия. На составление проекта планировки города, разведку местности и закладку строительства затратил всего около 8 недель.
[84] В оригинальном тексте использована непереводимая игра слов: «veddy, veddy British». Слово «veddy», не имеющее аналога в русском языке, является американским издевательством над староанглийским диалектическим произношением слова «very».
[85] Серия вооружённых конфликтов между племенами маори с одной стороны и армейскими подразделениями Великобритании и переселенцами с другой стороны, охватывавшая период 1845 – 1872 гг.
[86] Английское написание названия выдает родство с гаэльским языком: Dun-Edin, то есть “крепость Эдина”.
[87]Ларнахский замок - по сути жилой особняк, внешне напоминающий средневековый замок. Назван по имени первого хозяина - бизнесмена и политика Уильяма Ларнаха. Строительство особняка, помимо экономики Данидина, подкосило и финансовое положение самого Ларнаха, и в 1898 году он совершил самоубийство в зале Парламента Новой Зеландии.
[88] Вероятно, имеется в виду реплика лондонского закрытого клуба для мужчин и женщин с интересом к интеллектуальным занятиям (название Атенеум происходит от имени богини Афины, покровительницы мудрости). Членами лондонского клуба, как правило, становились люди, достигшие определенного признания в науке, литературе, искусстве или изобретательстве.
[89] На самом деле Октагон – это не парк, а восьмиугольная площадь, крест-накрест разделенная перечисленными улицами, место отдыха и проведения народных гуляний. В 1887 году здесь был установлен памятник шотландскому поэту Роберту Бернсу.