Если б сам я правил - как часто б делал вопреки себе!
Софокл, «Царь Эдип»
Уезжай мальчиком, вернись мужем
В год, когда мне исполнилось пятнадцать, зима выдалась особенно жестокой; она наползла с колдовского севера под завывание ветров и задержалась надолго позже положенного срока. Я помню, как сидел, скорчившись, подле большого очага, не ощущая ничего, кроме холода, и слушал вой голодных волков, доносившийся с ветром. Мороз проник сквозь каменные стены нашего дома и пронзил сердце моего отца. Каждый день какая-то крохотная часть его умирала, он кашлял и задыхался от дурных соков, которые зима заронила в его жилы. В первый день весны он призвал меня в большой зал дома, и я знал, что он хочет попрощаться со мной.
В очаге метался огонь, и мое дыхание, заметное в холодном воздухе, смешивалось с призрачным дымом, пока я пересекал длинный зал, подходя к возвышению, где сидел отец. Он занимал почетное место под балдахином, но сам после долгой лихорадки напоминал обтянутый кожей скелет. Отец скорчился под грудой меховых полостей, его глаза стеклянно поблескивали, а по седым волосам стекал пот. Гончие свернулись у его ног, как бы желая поделиться с хозяином теплом своих тел. Сэр Мартин, наш сенешаль, и добрый аббат из деревни стояли возле очага, и по их фигурам блуждали оранжевые отблески пламени и тени.
При моем приближении псы зарычали, будто надеялись как-то оградить хозяина от обступивших его бед. Я молча ждал, кутаясь в меховые одежды. Когда отец наконец заговорил, его голос дребезжал, как если бы забренчала ржавая цепь. Силы почти что покинули его.
– Священник говорит, что наступила весна. Так ли это, мой мальчик?
– Да, мой господин, – это было все, что я смог выдавить.
– Значит, дела совсем плохи, – проговорил отец с внезапной горечью. – Но время не ждет, и потому ты должен выполнить мою просьбу. Первые семь лет своей жизни ты провел подле матери, а после, как должно, за тебя взялся я и учил ездить верхом, охотиться и сражаться. Мы научили тебя, как нужно жить, но тебе уже пятнадцать, и пора узнать, что значит быть отпрыском благородных кровей. Пришло время твоего ученичества, и наш господин, барон Отмонт, согласился взять тебя своим оруженосцем. Он все еще помнит и любит меня, ведь в битве при Клеро я отдал ему своего коня и тем спас от плена. Тебе улыбнулась удача, мой мальчик, ибо он могущественный человек, как и другие бароны северной Франции, и хорошо вознаграждает за верную службу. Ты будешь находиться при нем, пока тебе не исполнится двадцать один год, и проявишь мудрость, если будешь уделять внимание всему вокруг. Ты научишься жизни в огромном замке и узнаешь, как ведутся дела в имении благородных людей, увидишь, в чем они находят удовольствие и к чему стремятся, как пируют и проводят турниры. Внимай тому, как барон обращается с вассалами, потому что в один день ты присоединишься к их числу, но и подмечай, как он относится к простолюдинам, блюдет законы и поддерживает порядок.
Отец остановился, чтобы перевести дух, и эхо этого тонкого, свистящего звука заметалось по залу.
– Возьми мой меч, мою кольчугу и боевого коня, поскольку может статься, что ты не раз окажешься подле барона в бою. Сэр Мартин проводит тебя до замка Отмонт и отвезет мои дары и добрые пожелания барону. Ты покидаешь свой дом мальчиком, так возвращайся же мужем, предводителем своих людей, сын мой. С тобой мы больше не увидимся.
Отец замолчал и поднял трясущуюся руку, подзывая к себе аббата и сэра Мартина, а я остался наедине со своими мыслями и стал готовиться к путешествию.
Мы ехали по землям, принадлежащим отцу, сквозь туман, под ледяным дождем, но сэр Мартин знал дорогу хорошо, и каждый вечер находил для нас ночлег – либо в доме одного из вассалов барона, либо в тесных, мрачных кельях сельских монастырей. Всякий раз хозяева были добры к нам, радушны и услужливы; они делились с нами вестью о загостившейся в наших краях зиме и жаждали рассказов о том, что случалось за границами их владений. Везде нас приглашали задержаться подольше. Духовники искушали нас доброй пищей и питьем, стараясь вызнать, зачем мы направляемся к барону. Они подносили свои дары украдкой, как заговорщики, будто в их вопросах крылось нечто большее, чем они смели показать. Сенешаль отца сказал мне, что они хотели получить от нас деньги, и сумел вежливо отказаться от всех подношений.
Замок Отмонт
Башни замка Отмонт, белые и неприступные, высятся над кронами деревьев и видны за много миль с торгового большака. Дорога пересекает реку и уходит на восток, к графству Шампань, другая ведет на север и упирается в ворота в высокой деревянной ограде, идущей вдоль дороги и огибающей основание утесов. Здесь выстроен барбакан, первая линия обороны замка; его задача не столько отразить нападение упорствующего врага, сколько задержать его в случае внезапной атаки, чтобы в самом замке успели затворить огромные ворота и поднять людей на стены. В проход барбакана, за которым надзирает юный привратник, могут проехать рядом не более двух всадников.
Сразу за барбаканом расположено неширокое пространство, называемое ареной, где в мирное время барон проводит турниры. Во время войны же, если армия врага пройдет за барбакан, ее воины окажутся в ловушке на узкой полосе земли меж оградой и самим замком, где с одной стороны река, а с другой – крутые склоны утесов, а с высящихся стен на них дождем сыплются стрелы лучников.
Наружные укрепления
У подножия замковых стен вырыт ров – широкая канава, заполненная грязной дождевой водой. Ров и внешние стены представляют собой первые уровни обороны замка; они выдаются вперед, идут вдоль берегов реки, а затем упираются в обрыв скалы, придавая всей крепости очертания неровного треугольника. Восемь круглых башен слегка выступают из стен так, чтобы всякий, кто хотел бы забраться наверх с помощью лестниц или веревок, оказался бы под перекрестным огнем. Чтобы войти в замок, нужно пересечь ров по широкому дубовому мосту, который при нападении может быть поднят на двух толстых железных цепях. Над замковыми воротами угрюмо нависает сторожка – сама по себе крохотная крепостца, выстроенная на совесть. Из нее можно опустить тяжелую железную решетку, чтобы перекрыть вход в замок, если мост опущен. Днем решетка поднята, поскольку в замок и из него постоянно ходят ремесленники, солдаты и слуги. Огромные деревянные ворота, окованные железом, чтобы затуплять вражеские топоры, всегда закрыты, но в одной из створок есть калитка, в которую может проехать лишь один всадник. За воротами начинается узкий туннель с низкими сводами, проходящий прямо под сторожкой. Выход из него также перекрыт решеткой, а потолок усеян бойницами, которые называются «смертельными дырами»: сквозь них на нападающих сыплются стрелы или льется горячая смола.
За воротами лежит широкий, мощеный камнем двор, где жизнь так и кипит ключом. Он напоминает небольшую деревню, поскольку здесь стоит множество деревянных строений, где делают все, что необходимо для замка. Это замковый двор. Вдоль наружной стены расположены бараки, где живут стражники барона и многие из его слуг. Дальше идут ряды амбаров, где хранится зерно, ткани, руда и прочие припасы замка. Из небольшой постройки в стороне доносится резкий клекот: там содержатся любимые бароном соколы и ястребы. Рядом булькает фонтан; оттуда берут воду для нужд замка, а слуги останавливаются возле него, чтобы обменяться сплетнями. Посреди всей этой мирской суеты возвышается небольшая сводчатая часовня, чьи окованные железом двери плотно закрыты. С противоположной стороны слышен гул раздуваемых мехов и лязганье молота по железу: там в своем рукотворном аду трудится замковый кузнец. Здесь же, во дворе, расположены огромные печи, в которых выпекают хлеб и для обитателей замка, и для жителей деревни. Неподалеку возведены просторные конюшни, откуда доносится нервное ржание лошадей, а за ними – баронские кухни, в громадных очагах которых можно зажарить целиком кабана или даже бычий бок. Кухни расположены поодаль от жилых помещений, чтобы избежать пожара. Слуги частенько пробираются на кухни, чтобы урвать что-нибудь из объедков, прежде чем бежать дальше по своим бесконечным делам.
Внутренние сооружения
На другом конце замкового двора высится еще одна стена, как две капли воды похожая на внешнюю, включая ров, две выдающиеся вперед башни, подъемный мост и сторожку. Если враг миновал барбакан, прошел во внешние ворота или перебрался через стену, защитники крепости затворятся во внутренних укреплениях и подожгут деревянные постройки в замковом дворе. Через огонь и дым на противника снова обрушится град стрел, и спрятаться ему будет негде.
Опускная решетка во внутренних воротах, как и во внешних, днем остается поднятой, позволяя обитателям крепости входить и выходить. Одной из последних ежевечерних обязанностей сенешаля замка является проверка того, опущена ли внутренняя решетка; негоже позволять слугам-простолюдинам, живущим во внешнем дворе, шататься по владениям хозяина. Внутри камни мостовой гораздо чище, так как сюда не заходит скот. Слуги в чистых ливреях выполняют свои обязанности быстро и тихо.
В конце этого, меньшего, внутреннего двора стоит высокое каменное прямоугольное здание с высокими окнами и горгульями, косящими свои буркала с карнизов. Это дворец барона, где располагается большой зал, а также апартаменты его домочадцев и избранных приближенных. Это единственное каменное строение в замке, возведенное больше ради комфорта, нежели для защиты.
За дворцом лежит еще один маленький дворик, над которым нависает громада донжона, огромной квадратной башни, возведенной лордом замка многие годы назад и являющейся последней линией обороны. Когда все потеряно, обитатели замка укрываются именно в донжоне: его стены имеют более шести футов в толщину, а подступиться к нему можно лишь с одного бока. В башне может разместиться все население крепости и жители деревни в придачу, а в огромных кладовых внутри нее припасено достаточно пищи и стрел, чтобы выдержать долгую осаду. Где-то под землей, возле печально известных тюрем твердыни, расположены несколько огромных колодцев, питающихся водой бегущей рядом реки. Ходят слухи, что первые хозяева Отмонта вырыли под замком туннель, открывающийся на речной берег в миле ниже по течению – средство спасения на тот случай, если и башня падет. В мирное время на верхних этажах башни размещают гостей и слуг старших рангов, или же изолируют больных. На верхушке донжона стоят зоркие стражники с горнами под рукой, готовые подать сигнал о приближении врагов или благородных гостей.
Прибытие в Отмонт
У барбакана народу было немного, и тучный управитель приветственно махнул нам рукой, приглашая внутрь. Мы пересекли арену и взобрались по круто уходящей вверх тропе к воротам, где уже другие люди барона освобождали посетителей-простолюдинов от всяческого оружия, прежде чем те смогут войти в замок. Управитель уважительно поклонился нам, пригласил нас внутрь, и мы прошли в замковый двор.
Во дворе царила суета, какой я раньше никогда не видывал. Обитатели замка были заняты сразу сотнями дел: готовили, стирали, строили и ковали железо. Несколько женщин неподалеку сплетничали, поставив кувшины с водой возле фонтана; то и дело дорогу нашим коням сломя голову перебегали дети, куры и поросята. Крики и смех мешались с лязгом молота и визжанием пил. Несколько воинов барона играли в кости и выпивали на улице возле своих казарм, проклиная смрад, поднявшийся от чана с кипящим жиром, откуда свечник только что достал готовые свечи. Какой-то мальчишка стремглав несся из дверей замковой кухни, а за ним по пятам бежал краснолицый повар. Под бранные крики преследователя паренек прибавил ходу и вернулся к чистке стойл, попутно слизывая ягодный сок с грязных пальцев.
Возле конюшен мы спешились, радуясь тому, что можно, наконец, покинуть седло. Дав немногословные указания конюхам, сэр Мартин вышел из конюшни и пересек замковый двор. Я шел за ним, разминая затекшие ноги и стараясь не глазеть на все, что происходило вокруг. Мы перешли через внутренний ров и остановились возле бронзового гонга, установленного возле внутренних ворот. Сэр Мартин ударил в гонг кулаком в кольчужной перчатке, и рядом тут же появился юноша в алом кафтане и штанах из тонкой шерсти. Вздрогнув, я понял, что это был один из оруженосцев барона, чьей обязанностью было встречать благородных гостей. Он оглядел меня с очевидным любопытством и, перекинувшись парой слов с сэром Мартином, грациозно поклонился и повел нас внутрь.
Барон Робер и его домочадцы
Как большинство благородных господ, Робер Отмонт имеет большую семью; Господь благословил его и его супругу двумя крепкими сыновьями и тремя прекрасными дочерьми. У каждого из членов семьи есть личная прислуга: оруженосцы у мужчин и горничные у женщин. Вместе с челядью, обслуживающей нужды замка, получается, что народу в имении барона и в самом деле много.
Старший сын барона, Анри - молодой человек, которого ожидает блестящее будущее. Когда Робер оставит этот мир, Анри, без сомнения, станет бароном. Это, разумеется, не означает, что второй сын барона, Персиваль, останется у разбитого корыта: как только его посвятят в рыцари, Робер передаст ему один из трех фамильных замков и уговорится об удачном браке сына с дочерью какого-нибудь союзника. В семьях менее знатных вельмож, однако, такая щедрость встречается редко. Младшие сыновья бедных господ имеют куда более скромные перспективы - они либо становятся рыцарями и ищут удачи на службе вельмож познатнее (если, конечно, их отец может себе это позволить), либо находят свое призвание в рядах служителей Церкви. У обоих сыновей барона Робера есть собственные комнаты в отцовском дворце.
Перед дочерьми Робера открывается еще меньше дорог. Законы государства и Церкви воспрещают женщинам становиться сеньором над вассалами, а это означает следующее: дама, обладая собственностью, не может осуществлять связанные с нею военные обязанности, собирать налоги и подати, а также принимать вассальные клятвы в верности; все это, по сути, делает ее феод бесполезным. Если барон Робер и его сыновья погибнут в какой-нибудь битве, земли Отмонт отойдут его супруге Маргарите. И каковы бы ни были ее чувства после такой трагической утраты, после должного периода траура она должна будет должна найти себе другого мужа, который бы и управлял имением баронства. Ответственность за поиск подходящей пары лежит на плечах родственников покойного барона, и наверняка один или сразу несколько братьев Робера стали бы искать руки его вдовы, чтобы заодно заполучить и все его владения. Если же родичи почившего барона не пожелают или не сумеют отыскать достойного жениха, вдовая баронесса может сама обратиться к своему сеньору с просьбой найти ей супруга (есть легенда о благородной даме, явившейся ко двору короля и в его присутствии заявившей: “Я баронесса Пуату и вдовею уже шесть месяцев. Я требую, чтобы Ваше величество нашли мне мужа!”). Важно, чтобы новый супруг появился быстро, ведь если феод будет пребывать без хозяина слишком долго, сеньор покойного владетеля может вполне законно конфисковать земли, оставив их себе или передав другому вассалу.
Таким образом, дочери барона вынуждены ожидать, пока их отец найдет им подходящих мужей; только после этого они покинут Отмонт и станут хозяйками в собственных поместьях. Браки редко заключаются по любви, это скорее инструмент политического и экономического влияния. Старшая дочь барона Робера, Матильда, обвенчалась с младшим сыном графа Вермандуа, и ее замужество стало вкладом ее отца в союз, заключенный домом Отмонт с правящим семейством графства.
Остальные дочери барона, Элейн и Жюлианна, пока что ни с кем не обручены, хотя обе уже приближаются к брачному возрасту. Барон получил уже множество предложений от семейств из числа мелкой знати, надеющихся породниться с ним, но пока что Робер осторожничает, оставляя себе возможность для маневра на случай, если появится перспектива еще какого-нибудь союза. Часто получается так, что юных девушек выдают замуж за пожилых баронов, чья пора расцвета сил давно уже миновала, ради одной лишь материальной выгоды. В христианском мире мужья, когда брак заключен и осуществлен, зачастую обращаются с женами отвратительно, ведь вопросы приданого и взаимных выгод уже улажены. Женщины же попадают будто в монастырь, заключенные в пределах замка или даже в своих комнатах, обреченные влачить жизнь в унижении и одиночестве, пока их супруги ищут удовольствий в обществе других дам. Робер Отмонт, хоть и слывет справедливым и честным господином, заточил свою жену в ее покоях в донжоне вскоре после свадьбы. Стоит ли удивляться после этого романтическим сказаниям, в которых юные жены дарят своим вниманием и поцелуями отважных молодых рыцарей, а не законных супругов?
Как только брачный союз заключен, расторгнуть его уже нельзя, за исключением двух случаев: если женщина оказалась неспособной понести дитя, или выяснилось, что супруги являются близкими родственниками. Во множестве случаев единственно возможная судьба для разведенной женщины или дочери, которую родители не сумели выдать замуж - это тихое влачение дней в монастыре.
Требуется большое число хорошо обученных слуг, чтобы удовлетворять каждодневные потребности замка и его благородных обитателей. Чем выше социальное положение слуг семейства дворян, тем больше престиж всего дома. Ведение дел в замке и общий надзор за всем хозяйством - это обязанности сенешаля, принимающего решения по любым вопросам, начиная от сбора податей и заканчивая блюдами, которые подают господам к столу. Конюший замка отвечает за господских скакунов, следя за тем, где они содержатся, как за ними ухаживают и как разводят. Даже главный сокольничий Робера - это безземельный рыцарь; его задача - смотреть за принадлежащей барону великолепной коллекцией ястребов и тренировать их. Для человека благородного происхождения нет никакого бесчестья в роли слуги, пока служит он кому-нибудь рангом выше. Последний из высокородных слуг - это кастелян замка, и на его плечах обеспечение повседневной жизни в замке, за исключением пищи, питья и застолий. Он следит за уборкой, поддержанием порядка и обстановкой множества залов и покоев замка. Все мелкие, обыденные задачи выполняются слугами низшего ранга, происходящими из грубого деревенского люда. Любая замковая должность, от кузнеца-оружейника до мальчишки-подавальщика - это привилегия, передаваемая в семье простолюдинов по наследству, и она в значительной мере поднимает своего обладателя над прочими обитателями деревни.
Личные слуги барона и его семьи стоят особняком; это юноши и девушки, происходящие из семей вассалов барона. В христианском мире принято, что отпрыски благородных родов должны пройти период служения и образования, прежде чем примут на свои плечи груз ответственностей взрослой жизни. Это время называется воспитанием и начинается с пятнадцати лет, оканчиваясь по достижении двадцати одного года. Сыновей отсылают в дом сеньора или соседа, где они служат оруженосцами хозяина. Оруженосец должен одевать своего господина, прислуживать ему и его супруге за столом, чистить скребницей его коня, а в военном походе еще и заботиться о хозяйском оружии и доспехах. Дочери становятся фрейлинами или горничными, а между делом оттачивают свои манеры и пекутся о нуждах госпожей.
Тайны открываются
Оруженосец барона глядел прямо перед собой, стремительно пересекая внутренний двор, а затем проходя под сводом высоченных дверей, ведущих во дворец. Двое вооруженных стражников стояли снаружи; они бдительно оглядели нас, проходящих мимо. Меня поразила бледность их лиц, покрытых шрамами, и их напряженный взгляд. Они явно были простолюдинами, но, казалось, хранили некую общую тайну, как будто что-то особенное в них поднимало их над всеми остальными.
Оруженосец сразу же провел нас в большой зал. Люди группками расхаживали по этому помещению с высоким сводчатым потолком, то и дело пересекая потоки солнечного света, струящегося сквозь огромные окна. Одни были вассалами барона, они беседовали друг с другом и ждали своей очереди, чтобы обговорить свое дело с сеньором. Другие - крестьяне - пришли к господину, чтобы тот рассудил их споры и жалобы. В углу труворы с юга развлекали группу рыцарей: разыгрывали драматическую сценку с похабным сюжетом.
В дальнем конце зала, в кресле под балдахином и с высокой спинкой, сидел невысокий, крепко сбитый мужчина; он сдвинул брови, обдумывая предложение толстого купца. Этот человек имел ауру непреложного авторитета, был исполнен уверенности в себе, сопутствующей тем, кто рожден править. Была в его взгляде и некая холодность и отстраненность от происходящего вокруг, как будто в делах, происходящих в его феоде, он был лишь наблюдателем. Это казалось странным, ведь барон безраздельно властвовал в своем уделе.
Итак, я с трепетом стоял перед Робером Отмонтом, пока юный оруженосец докладывал ему о моем и сэра Мартина прибытии. Барон пронзил меня взглядом, когда мы преклонили перед ним колени.
- Поднимитесь, - сказал он угрюмо и обратился к сенешалю моего отца. - Рад снова видеть вас в моем зале, сэр Мартин. Сколько лет уже прошло?
- Три года, мой господин, со дня посвящения в рыцари вашего сына, сэра Анри, - отвечал сэр Мартин таким же тоном. - Мой господин, сэр Вальтер, свидетельствует вам свою любовь и шлет в дар двух превосходных соколов для доброй охоты этим летом.
Впервые за все время беседы барон улыбнулся, и это было похоже на луч солнца, осветивший каменную статую.
- Какие вести от твоего господина, сэр Мартин?
- Он смертельно болен, господин. Зима была жестокой, и я опасаюсь, что уже к этому дню Господь призвал сэра Вальтера к себе.
На мгновение тень обреченности застлала взор барона.
- Я опечален этой вестью, - промолвил он грустно. Потом его взор уперся в меня. - Это сын моего вассала?
Сэр Мартин слегка толкнул меня под локоть. Я выступил вперед и проговорил:
- Да, господин, я его сын. - Слова прозвучали, как писк птенца. Кто-то в зале захохотал в голос.
Робер не обратил на это ни малейшего внимания.
- Пусть Господь упокоит душу твоего отца, парень. Никто в моих владениях никогда не служил мне лучше. Я отлично помню его храбрый поступок при Клеро! Он был доблестным рыцарем, и ты со временем станешь таким же. Как твое имя?
- Рено, господин.
Робер серьезно кивнул.
- Добро пожаловать, Рено. Я принимаю тебя на службу и взращу добрым рыцарем. - На секунду он умолк, как будто боролся с самим собой, чтобы принять решение. Когда он заговорил вновь, слова вылетали быстро, казалось, что барон боится переменить собственное решение. - Во имя любви, которую я питал к твоему отцу, я осыплю тебя милостями: я отвожу тебе место подле дверей моих покоев. Свое имущество можешь держать в комнатах оруженосцев в донжоне. - Робер поднял руку, и юноша, который встретил нас и привел во дворец, выступил вперед. - Поль, - сказал ему барон, - покажи моему новому оруженосцу спальню и обучи его прислуживать мне за ужином.
- Да, господин, - ответил Поль и сделал мне знак следовать за ним. Я бросил прощальный взгляд на сэра Мартина, но старый рыцарь был увлечен беседой с бароном, поэтому я поклонился и ушел.
Я последовал за Полем прочь из дворца, затем вокруг здания, в маленький дворик перед башней. Ко входу в донжон вел деревянный скат, поднимавшийся сразу на второй этаж, - его можно было сжечь перед подступающим врагом. Внутри было холодно и сыро, царила почти полная темнота. Сквозь широкий коридор я, следуя за Полем, пошел вниз, в огромный высокий зал, где в период войны барон напутствовал большинство защитников крепости и где обустраивались лежанки для раненых в бою. Воздух был влажным и прохладным, пахло гнилью и плесенью. Я подумал о несчастной супруге барона, обреченной провести остаток своих дней в этом мрачном месте, и содрогнулся.
Поль провел меня под аркой, которая вела к огромной лестнице. Мы забирались все выше и миновали несколько пролетов, прежде чем пришли на освещенный факелом этаж, где размещались несколько больших комнат. Поль зашел в одну из них - там стояло десять узких лежанок, в ногах каждой помещался деревянный сундук. Комната была пуста, хотя было заметно, что все кровати, кроме двух, кому-то принадлежат. В дальнем конце комнаты стоял стол, а на нем большая свеча, да еще на одной из стен висело большое распятие темного дерева - вот и вся обстановка спальни.
Я вошел внутрь, пребывая в растерянности от всего, что увидел и услышал. Поль внезапно обернулся и впечатал свой кулак в мою челюсть. Я споткнулся, ощутив во рту резкий вкус горячей крови, а оруженосец сбил меня с ног и продолжил наносить удар за ударом по моим ребрам. Он был худощав, но в руках его была ужасная сила, а от моих ответных ударов он уворачивался, как если бы я был дитятей. Наконец он поднялся, позволив мне свернуться в комок; я обнял избитую до синяков грудь и молил Бога о глотке воздуха.
- Слушай, ты, кусок отбросов, - прошипел Поль, поставив ногу мне на грудь. - У нас, у оруженосцев, свои порядки. Правило первое: я - старший оруженосец. Я самый старший, самый сильный и самый злобный. Ты не станешь делать ничего, пока я не велю тебе делать. Заруби это себе на носу, иначе я сломаю тебя пополам, как ветку. - Потом Поль нагнулся к самому моему лицу. - Место у двери покоев господина - мое, не твое. Он думает, что сумеет уберечь тебя от нее, но я-то знаю лучше. Она уже знает, что ты здесь. Рано или поздно она призовет тебя. Так бывает со всеми.
Поль сцапал меня за рубаху и рывком поднял на ноги, так легко, как если б я был соломенной куклой. Он был на шесть лет старше меня, но сила его мускулов явно превосходила разницу в возрасте. В его глазах читалась насмешка, будто он мог прочесть мои мысли.
- Положи свои пожитки в тот сундук, тварь, - огрызнулся он. - Потом тащи ноги на кухню. И будь там раньше меня, иначе я побью тебя еще раз.
Я размахнулся, чтобы ударить его в челюсть, надеясь застать его врасплох так, как он поймал меня, но Поль вновь сбил меня с ног, высокомерно усмехнувшись.
- Делай как сказано, гаденыш, и может быть, переживешь свой срок, - сказал он и ушел, а я остался, силясь не зарыдать от страха и гнева.
Так началось мое обучение.
Подъем в пять, трапеза в девять
Христианский мир соразмеряет ритм своей жизни с движением солнца по небосводу. Только лишь при свете дня засеваются нивы, ведутся крупные сражения, начинаются долгие странствия. Поэтому мудрый правитель встает с постели, лишь только забрезжит первый луч рассвета, и его замок просыпается к жизни вместе с ним.
Раньше всех в замке поднимаются пекари - они разжигают свои печи около четырех утра, чтобы выпечь хлеб, который подадут к завтраку хозяину и его супруге. Трудолюбивый лорд просыпается около пяти утра, а порой и раньше, если день обещает быть трудным. Проходит чуть больше часа с тех пор, как рассвело, и господин призывает к себе оруженосцев, которые открывают сундуки с хозяйской одеждой и помогают ему облачиться. Сначала благородный лорд надевает льняное белье, затем длинные штаны из тонкой шерсти, окрашенные в черный или коричневый цвет. Далее наступает черед камизы - льняной рубахи без воротника и манжетов. Поверх нее надевается пельсон - длинное, отороченное мехом одеяние, а на него - еще и блио, просторная туника, одеваемая через голову, как рубаха. Наряд довершает обувь из ткани, с острыми носами, украшенная ценными камнями, что подчеркивает статус и богатство барона. Если щеки господина к утру покрылись щетиной, он посылает также за замковым цирюльником, поскольку по моде того времени мужчина должен быть гладко выбрит. Одевшись, хозяин замка тщательно умывается и моет руки, а затем начинает свой день, отправляясь в домовую часовню к мессе.
Только после утренней молитвы благородные обитатели замка приступают к своему завтраку; в их покои уже поданы легкие кушанья - хлеб, сыр и разбавленное водой вино. Спальня хозяина - это большая комната с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. У стола подле ложа стоит единственная длинная свеча; она горит всю ночь напролет, отгоняя от спящего лорда фей и демонов. Обстановка в комнате спартанская, но все предметы сработаны искусно. Огромная кровать закрыта балдахином, ее остов, изголовье и столбики покрыты тонкой резьбой, а занавеси, оберегающие от нездорового ночного воздуха, сшиты из дорогих тканей. В высоких, изящно украшенных стенных шкафах и окованных железом сундуках хранятся одежда, украшения и прочие ценные вещи. Возле окна друг напротив друга стоят мягкие, туго набитые “его и ее” кресла, и еще одно - баронское - кресло приставлено к большому очагу. Как и трон в большом зале, это кресло украшает замысловатая резьба, оно снабжено высокой спинкой и деревянным балдахином, а перед ним стоит скамеечка для ног, обитая алым шелком. Спальня хозяина служит ему еще и местом отдыха, и кабинетом для каждодневных дел, если в этот день не устраивается официальный прием. В господских покоях часто стоят полки с книгами - поэзией или священными текстами, шахматные столы, за которыми лорд коротает часы досуга, а также насесты для любимых охотничьих птиц хозяина. В стороне стоит еще один столик, на котором помещается украшенная драгоценными камнями шкатулка. Это реликварий, хранящий священные для христиан предметы. У одних в нем лежат пряди волос святых подвижников, у других - клочки одеяний блаженных пророков. Хозяева замка каждый вечер преклоняют перед реликварием колени, молясь о спасении своих душ во время сна.
После завтрака господин и госпожа замка обращаются к своим каждодневным делам. Любой знатный человек может перепоручить свои владения толковым слугам, но это считается признаком лени и глупости. В принципе замок - система самодостаточная; в поместьях имеются собственные поля зерна и пастбища для скота, запасы сена, амбары и склады. При нем есть мельницы для помола муки, хлевá и скотобойни, а также соляные закуты для хранения мяса. По сути, каждый кусок пищи, который обитатель замка кладет себе в рот, выращен неподалеку, а многие слуги еще и одеты в грубую ткань из шерсти, что также сострижена с местных овец, а затем вычесана, спрядена и соткана в замковом хозяйстве. В кузнице изготавливается все оружие и все инструменты, применяемые во дворе и в полях. Хозяин замка ежедневно наведывается в конюшни и в кузню, а порой даже на кухни, в пекарни и птичники. В каждом из этих мест он требует подробного отчета от слуг и излагает свои мысли о том, как выполнять или улучшить ту или иную работу. Иногда слуги не соглашаются с господином или просто открыто не повинуются ему. Всякий человек в замке - мужчина ли, женщина ли - имеет собственную сферу деятельности, и мудрый хозяин должен проявлять уважение к работе своих подданных. В основе такого подхода лежит уверенность в том, что простые крестьяне, передававшие свое ремесло от отца к сыну на протяжении поколений, беззаветно преданы замку и семейству лорда и станут действовать только лишь ради общего блага. Судьба этих людей связана с замком так же, как и судьба их господина.
Итак, в замке живут около сотни человек, взаимодействующих, как одна огромная семья, глава которой - хозяин замка. Слуги, подобно детям, порой ссорятся, но обиды и синяки быстро уходят из памяти. А господин никогда не забывает явить милость в праздничные дни, когда открываются погреба для простых обитателей замка и близлежащей деревни, и глашатаи кричат: “Приходите, кто голоден, ешьте и пейте вволю!” И простолюдины объедаются и напиваются за счет хозяина, и оттого бывают довольны им сверх меры.
Меж тем супруга благородного господина тоже не сидит сложа руки. Романтические истории рисуют образ настоящих дам как женщин кротких и склонных к уединению, на самом деле они также участвуют в управлении хозяйством замка, как и их мужья, и в их ведении находится немало каждодневных забот. В распоряжении госпожи имеется до двадцати служанок, часть из которых - ее фрейлины, дочери вассалов ее мужа, пользующиеся, подобно оруженосцам господина, определенной долей уважения. Служанки должны убирать жилые покои дворца, очищать скамьи и стулья, кормить домашних животных (живущих в комнатах, то есть гончих собак и певчих птиц в клетках), а кроме того, они ткут, раскраивают ткани и шьют. Помимо всего, госпожа замка обучает своих дочерей, следя за тем, чтобы они знали Священное Писание, разбирались в поэзии и романтических сказаниях и умели учтиво себя вести. В мирное время дамы заботятся также о развлечениях и составляют приятное общество мужчинам, особенно в длинные скучные зимние месяцы, когда все сидят в четырех стенах. Наконец, в обязанности женщин входит прием гостей; в некоторых краях дамы должны провожать гостя в отведенные ему комнаты, помогать разоблачаться от доспехов и обуви, а затем омывать ему руки и ноги.
Все уже сказанное не означает, что баронесса и ее дочери не уделяют внимания прочему происходящему в замке и вокруг него. Если хозяин замка уезжает воевать, его супруга остается управлять родовым гнездом, и она должна быть способной проверить отчеты старших слуг, рассудить жалобы крестьян, собирать пожертвования для бедняков и сноситься с местными представителями церкви. Большинство хозяек замков понимают в защите осажденных крепостей не меньше, чем их сильная половина, и умеют скакать верхом, охотиться и орудовать копьем, как мужчины. Кроме того, многие благородные дамы изучают искусство исцеления и приготовления лекарств, и считается, что любая из них сумеет умело и терпеливо, не падая в обморок, наложить лубок на сломанную кость или зашить нанесенную мечом рану.
Как бы то ни было, со всеми своими ежедневными делами господин и госпожа замка справляются ко времени второго завтрака, подаваемого к девяти утра. Откушав, остаток дня знатные люди посвящают досугу. Способов развлечься у благородных господ много, от спокойных занятий вроде шахмат или шашек, до более активного времяпрепровождения - упражнений с мечом или выездов на охоту.
Развлечения благородных
Игры в помещении пользуются огромной популярностью, когда на улице ненастье и развлечения на открытом воздухе невозможны; что же касается чтения и прочих ученых занятий, то это явление весьма редкое. Весьма популярны нарды, но чаще всего мужчины коротают время за игрой в кости. Церковь порицает последнее в любой форме, упирая на то, что игрок в подобной азартной игре не только рискует душой, но и сыпет богохульствами, когда начинает проигрывать, а это по сути своей является восхвалением ада. В некоторых регионах государства франков закон прямо гласит: “В сих владениях играть в кости запрещено; все, кто пользует их, считаются подозрительными личностями”. Разумеется, следить за исполнением таких законов чрезвычайно трудно, поэтому власти обычно ограничиваются наказанием для тех, кто изготавливает кости, налитые свинцом. Эта игра служит причиной разорения и знатных господ, и деревенских простолюдинов, и все же люди продолжают раз за разом ссыпать кубики в стакан.
Не меньшей популярностью пользуются развлечения на улице, особенно среди знатной молодежи - они, к примеру, часами могут играть в кегли. Игроки стараются сбить девять расставленных на земле кегель, по очереди бросая в них палку-биту. Еще часто и мужчины, и женщины перекидывают мяч или стреляют из арбалета по птицам. Но ничто из этих способов время препровождения не сравнится с охотой ни по зрелищности, ни по азарту.
Соколиная охота - занятие исключительно благородных господ. Сидящая на руке хищная птица - это знак статуса, привилегированного положения в обществе. Известно, что знатные люди даже берут своих пернатых любимцев с собой в небольшие путешествия, а некоторые лорды и леди, случалось, принимали церковное причастие, держа ловчую птицу на рукаве. Соколы и ястребы считаются в высшем обществе ценным подарком, и нет быстрее способа очутиться на виселице, чем украсть охотничью птицу. Барон скорее простит кражу золота, чем пропажу хотя бы одного из своих соколов. Если птица потерялась, любой крестьянин, который найдет ее и вернет хозяину невредимой, вправе рассчитывать на щедрую награду. Но горе тому простолюдину, кто решил оставить собственность знатного человека себе. Если его поймают, он должен будет либо выплатить чудовищный штраф, либо позволить этой самой птице выклевать шесть унций плоти с собственной груди.
Ястребиная охота - не единственный вид промысла дичи, излюбленный знатью. Олени и кабаны ценятся за их мясо и за азарт, которым сопровождается погоня. При этом охотники вооружены просто; самое дорогая вещь в снаряжении - это олифаны [1], огромные инструменты, чьи высокие, чистые ноты бывают слышны за несколько миль. Они делаются из слоновой кости и украшают золотом, и охотники носят их на себе, подвешивая на шелковый шнур или ремень из тонкой кожи. Собственно вооружены охотники в основном луками и стрелами, небольшими секирами (называемыми “датскими топориками”), копьями с широким лезвием и большие ножи на случай непредвиденной ситуации. Охота на вепря - дело опасное, потому что эти животные крупные и весьма свирепые, а их толстая шкура способна выдержать даже сильный удар. Охотники используют крупных гончих псов, чтобы затравить зверя, и, преследуя его, могут проскакать несколько миль, заплутать и даже потеряться. Если погоня окажется на созревшем поле какого-нибудь крестьянина - так тому и быть; такова одна из привилегий знати, и жаловаться на вытоптанные посевы считается предательством.
Разумеется, благородный лорд и его сыновья много времени посвящают еще и оттачиванию воинского искусства. Умения и рефлексы должно доводить до совершенства, а затем поддерживать их, и большинство знатных господ каждые несколько дней упражняются со щитом и отрабатывают различные удары затупленными мечами. Игра в шахматы тоже ценится многими, поскольку учит добродетели терпения и искусству стратегии. Когда хозяин замка и его сыновья собираются вместе, беседа обычно сводится к историям о кровавых конфликтах и осуждениям тонкостей завоевательных походов. Однако всегда есть шанс слишком много тренироваться и готовиться к бою. Жизненные соки, подогретые лязгом оружия, требуют высвобождения. Зачастую разрушительные феодальные войны случались между благородными лордами исключительно от скуки и от желания проверить остроту своего клинка.
Трапеза в пять, сон в девять
Вдоволь поохотившись или помахав мечом на тренировке, знать нагуливает аппетит и бодрое состояние духа. Около пяти часов вечера с верхушки донжона звучит горн, и обитатели замка собираются в большом зале к вечерней трапезе.
В большом зале стоят длинные, тяжелые дубовые столы; на их темной поверхности масса царапин и зарубок - свидетельств многих лет празднеств и застолий. Столы выстроены подковой, в вершине которой находится стол хозяина замка, его семьи и любых почетных гостей, а прочие обитатели замка рассаживаются по краям. Порядок рассадки обедающих весьма важен: положение каждого едока в замковой иерархии определяет, насколько далеко он будет сидеть от хозяйского стола. Рядом с каждым мужчиной, если это возможно, сидит дама; этот обычай стараются строже соблюдать за хозяйским столом.
Входя в зал, каждый из обитателей замка подходит к умывальням возле входа, где стоят кувшины и тазы, чтобы можно было умыть лицо и руки. Это должен сделать всякий, кто приглашен к обеду, и порядок омовения четко определен: сначала гости из числа духовенства, затем знатные гости, после них - хозяин замка и его семья, а уж потом все остальные. На длинных столах заботливо расстелены скатерти, и для каждого едока приготовлены сосуд для питья, нож и ложка. Нож обычно стальной, чтобы лучше резал, но остальные приборы изготовлены из золота или серебра и составляют значительную часть материального благосостояния поместья. Кубки, из которых пьет знать, часто изображают фантастических животных: драконов, единорогов и лютоволков. Простолюдины обходятся деревянными чашами или “колпачками” из дубленой кожи.
Как только завершается молитва перед трапезой, слуги вереницей вносят в зал блюда с едой и сосуды с напитками. Через равные промежутки на столы выкладываются огромные караваи - из тонкой белой муки для знати и грубой ржаной для простых едоков. В процессе трапезы приносят все новые хлеба; мужчины отрезают от них ломти и угощают сидящих рядом дам. Позже прямо на остатки караваев выставляются мясные блюда, чтобы не забрызгать жиром с пищи столы и скатерти. Но сами краюхи хлебов не съедают: в конце застолья их вместе с остатками мяса складывают в огромные корзины, содержимое которых раздают беднякам и попрошайкам, каждое утро выстраивающимся в очередь за барбаканом. Все, что не попало в корзины с милостыней, подбирают хозяйские псы. Гости и сами стараются подкинуть господским любимцам один-два кусочка посочнее со своих тарелок.
Между столами беспрестанно снуют кухонные слуги, подавая на столы все новые перемены. К каждой трапезе пищи готовится столько, чтобы едоки имели большой выбор блюд, и при этом каждый наелся досыта. Специальный слуга в зале нарезает мясо; его подают сперва на хозяйский стол, где господин и члены его семьи выбирают себе лакомые куски. Задача оруженосцев во время трапез - приносить господину огромные подносы с кушаньями и следить за тем, чтобы их кубки были полны. Все время обеда череда слуг бегает туда-сюда между залом и кухнями, чтобы поток еды не прерывался.
Обед предусматривает четыре перемены блюд, причем преобладают мясные кушанья. В обычные дни на столы, как правило, подают свинину, а также курицу и прочие виды птицы. Излюбленным способом приготовления являются пироги; эти подлинные произведения искусства поваров замка чем только не начиняются: угрями, гусями, голубями, всевозможной дичью, лососиной и так далее. В изобилии также рыба и лягушки, которых дети ловят в замковом рву. Подаются разнообразные супы - основное блюдо и для господ и для простых людей; они приправлены сладким базиликом, душицей, шалфеем и самой ценной специей - перцем. Кушанья обычно сопровождает огромное количество всяческих овощей и сыров.
В кубках обитателей замка плещется вино, а у простых людей - пиво. В замке, разумеется, есть винодельня для собственных нужд, но баронские погреба хранят и бочки с напитками, привезенными из Италии, Испании и Германии. Пивоварня, расположенная в замковом дворе, приготовляет достаточное количество пива, как годаля [2] (или двойного пива), так и обычного. После того, как крестоносцы вернулись из Святой Земли, в моду вошло пряное пиво, и замковые пивовары принялись экспериментировать, добавляя в варево горечавку, можжевельник и корицу.
Когда все наелись и напились вволю, хозяин замка дает знак труворам начинать. Эти странствующие артисты бродят по всей Франции, задерживаясь в замках и деревнях не дольше, чем на день или два, и платят за постой и стол, разыгрывая перед присутствующими сцены эпических былей и романтических сказаний. Представления развлекают людей в зале часами, пока те переваривают съеденную пищу. И только лишь в это время кухонные слуги и оруженосцы могут ускользнуть на кухни, чтобы съесть собственный ужин, и единственным утешением им служит то, что еды готовится столько, чтобы никто не остался голодным.
Наконец хозяин замка поднимается с места и желает всем доброй ночи. Оруженосцы сопровождают благородного лорда, его супругу и детей в их покои. Там все утренние процедуры повторяются в обратном порядке - господа умываются, затем читают молитвы и разоблачаются, чтобы улечься в постель. К девяти вечера повелитель замка и его семья уже погружаются в сон.
Оруженосцы же тем временем отправляются в донжон, чтобы умыться самим и позаботиться о чистой одежде для следующего дня. У старшего оруженосца есть еще одна, последняя задача: он встречается с сенешалем замка сразу же, как тот закончит пересчитывать столовые приборы, и они вместе совершают ночной обход замка. Они проделывают весь путь от донжона и до барбакана, убеждаясь, что все часовые стоят на своих постах, арсенал в безопасности, и никого из простых слуг не осталось во внутреннем дворе замка. Затем поднимаются мосты и опускаются решетки в воротах. Лишь после этого сенешаль может снять с пояса огромное кольцо с ключами от всех замков твердыни. Его он приносит к спальне господина и передает старшему оруженосцу, а тот входит в покои хозяина и вешает связку на крюк возле постели. Только тогда огромный замок засыпает, чтобы на следующий день все повторилось снова.
Зло под крышей дома
Любимый оруженосец господина спит, как гончий пес, подле дверей в его покои, держа ухо востро в ожидании зова. В первые недели я сделал немало неуклюжих ошибок, прислуживая барону, но Робер, хоть и поправлял меня не колеблясь, все же не отсылал меня в спальни донжона. Барон наперекор всему держал меня при себе, как любимого питомца, но я не мог сообразить, зачем. Это была честь, но она мало помогала мне всякий раз, когда Поль подлавливал меня одного в залах замка.
Во всем в замке соблюдалась своя иерархия. Барон, сам подчинявшийся феодалу рангом выше, повелевал своими старшими слугами, те - младшими, и все вплоть до кухонных мальчишек-поварят четко понимали, кто кому кланяется. Оруженосцы не были в этом правиле исключением. Нас у Робера было восемь, и это говорило о его богатстве и влиятельности. Оруженосцы постарше мучили младших, ежедневно нагружая их работой и награждая тычками и оскорблениями. Для самого барона такое положение вещей тайной не было - в юности он наверняка испытал то же самое на своей шкуре. Я терпел побои Поля и отвечал ему, отстаивая место любимчика под дверью баронской спальни. С течением лет старшие оруженосцы становились рыцарями и покидали замок, а я, несмотря на все обещания, данные самому себе в горечи после избиений и унизительных приказов, обнаружил, что и сам стал тиранить вновь прибывших юных пареньков с неменьшей злобой. Просто все было устроено так, а не иначе.
Мы, оруженосцы, составляли ближайшее общество барона, находясь при нем каждый час каждого дня. Сопровождая его, мы наблюдали за тем, как и с помощью чего он правит своими владениями, а он множество раз обсуждал с нами вопросы управления, мягко наставляя нас и развивая нашу проницательность. Мы были ему как сыновья, и это означало, что в случае нередких промахов Робер без раздумий поправлял нас, порой даже грубо и сурово. Так барон воспитывал нас, готовя к грузу будущих ответственностей, и, к нашей удаче, он весьма серьезно относился к своим обязанностям. В некоторых землях злобные лорды, пользуясь своей властью, совершали ужасающие надругательства над юношами, вверенными их заботам.
Прошло три месяца, прежде чем мне удалось взглянуть на баронессу Маргариту. Как-то вечером она явилась в большой зал к ужину без объявления, и я помню, как при ее появлении разом стих весь гомон толпы пирующих; так в лесу умолкают птицы, заслышав поступь охотника.
Я никогда не видывал более царственной дамы. Она была высока ростом, с кожей бледной, как алебастр, лишь ее губы были слегка розовыми. Тростник на полу слегка шуршал под ее легкими шажками, а огромные гончие псы барона при ее приближении опустили головы и попятились. Барон поднялся, чтобы приветствовать супругу. Она остановилась подле господского стола и медленно, размеренно склонила голову. Даже я увидел в этом ее движении насмешку, но Робер не ответил ничем. Баронесса заняла свое место подле мужа, и застолье понемногу, неуверенно возобновилось.
Выполняя свою обычную работу, я чувствовал на себе ее взгляд, и от этого мне становилось не по себе. Барон ни разу не предложил супруге кусок мяса или глоток вина. Ее тарелка оставалась пустой весь вечер, а сама она наблюдала за всем и вся в зале. Когда ужин окончился и труворы начали развлекать собравшихся, я поспешил прочь из зала. Но и оказавшись в кухнях, я все еще я ощущал, как по моей коже прокатываются попеременно волны жара и холода. Будто я все еще чувствовал на себе ее взгляд.
Когда мы собрались в большом зале, чтобы барон пожелал всем доброй ночи, баронесса все еще была там. Робер подозвал меня.
- Проводи мою жену в ее покои, парень, - велел он. В его голосе, в этих словах была заключена огромная усталость, опустошенность, отчаяние и поражение. Меня будто окатили ушатом холодной воды.
На улице было темно, как в сердце самого дьявола. Выйдя из дворца, Маргарита пошла по саду без малейших усилий, а я, спотыкаясь, следовал за ней. Она мягко рассмеялась.
- Мой супруг высоко ценит тебя, отведя место подле двери своих покоев. Почему бы так, Рено?
- Мне это неведомо, госпожа, - выдавил я.
- Нет? Какая жалость. Я надеялась, что причина в тебе самом, в надеждах, что ты подаешь. - Стражники у входа в донжон смиренно склонили головы при приближении баронессы. Уязвленный ее словами, я поспешил за нею внутрь.
- Мой отец был славным рыцарем, - осмелился сказать я, пока мы поднимались по огромной лестнице, - он спас барону жизнь в битве при Клеро.
- Какая жалость, что его наследник оказался столь недостойным. Я слышала, что другие оруженосцы бьют тебя. С тобой обращаются, как с каким-нибудь простофилей. - Баронесса повернулась, и мне почудилось, будто ее глаза в свете факелов блеснули подобно кошачьим. - Я полагаю, что мой муж держит тебя при себе, потому что опасается: в общих спальнях оруженосцев ты не выживешь, а ему жаль твоего отца.
Мои щеки вспыхнули жарче углей в очаге. Стыд и гнев заставили руки сжаться в кулаки. Я враз забыл свой страх перед баронессой и шагнул за ней в тускло освещенные комнаты.
- Я сын своего отца. Я не подведу ни его, ни моего господина барона. И придет день, когда Поль не посмеет поднять на меня руку.
- О, какие храбрые слова, - засмеялась баронесса Маргарита. - Храбрые, но пустые слова.
Содрогнувшись, я понял, что оба мы находимся в спальне баронессы. В огромной комнате горело лишь несколько свечей, их огоньки трепетали под невидимым сквозняком и отбрасывали странные, искаженные тени на старые стены. Скудный свет давал лишь намек на обстановку, выхватывал очертания большой кровати темного дерева. Потрепанные гобелены, столы, заставленные глиняными кувшинами и книгами с окованными железом переплетами. Баронесса отошла к одному из столов.
- Чтобы быть сильным, Рено, нужна отвага. Требуется храбрость, чтобы совершить то, что должно быть сделано. Боюсь, тебе это не под силу. - Она взяла со стола чашу и с улыбкой повернулась ко мне. - Тебе лучше вернуться в свое поместье. Прожить свою жизнь за каменными стенами башни. Твой отец уже умер и ничего не узнает.
Ее глаза лучились весельем, и мой гнев прорвался наружу.
- Я докажу вам свою храбрость! Назначьте мне испытание, госпожа, любое!
Баронесса Маргарита улыбалась. Она играла мною, как ребенок забавляется новым питомцем, а я весь пылал желанием доказать, как она ошибалась.
Госпожа подняла сосуд, который держала в руках, повыше.
- Тогда пей, - проговорила она. Чаша до краев была полна темным вином. - Хватит ли у тебя смелости осушить эту мою чашу до дна?
Я, не колеблясь, взял чашу и поднес к губам.
Мой рот наполнился кровью. Горячей, горькой, только что пролитой из жил кровью. Моя голова закружилась от ужаса и отвращения. Но баронесса глядела на меня не отрываясь, и в ее глазах читалась уверенность в моей слабости.
Я вспомнил о Поле, о побоях, об ее издевках, и проглотил. И еще глоток, и еще - я вбирал в себя ужасное зелье. Кровь струилась по моему подбородку, пропитывая ткань блио. Но все же я пил. Да помилует Господь мою душу...
Обучение рыцарей
Помимо выполнения обязанностей личного слуги и наперсника барона, оруженосец почти каждый день уделяет часть своего времени, набираясь опыта в основном рыцарском деле: воинском искусстве. Мальчик, рожденный в знатном семействе, впервые берет оружие в руки в возрасте семи лет, привыкая к его весу и отдаче от ударов по деревянным мишеням и затупленным клинкам. Он учится разить мечом, стоя на земле и сидя верхом, а позже еще и защищаться овальным рыцарским щитом. К пятнадцати годам подающий надежды оруженосец развивает достаточную силу и уже хорошо знаком с боевым оружием, чтобы дальше оттачивать свое умение под началом замкового учителя-оружейника.
После полудня, когда господин и его супруга отдыхают от дел, оруженосцев отсылают во внутренний двор замка практиковаться с мечом. Тренируются они в полной броне: кольчужные штаны и рубаха, полностью закрывающие торс, руки и ноги, кольчужные же перчатки и кольчужный капюшон (койф), защищающий голову. Поверх койфа надевается тяжелый стальной шлем, называемый топфхельм, или горшковый шлем; он дает хорошую защиту, но за это приходится платить ограниченным обзором и духотой внутри. Под доспехом и оруженосцы, и рыцари носят толстую стеганую подбивку - она обеспечивает подобие комфорта и оберегает от ударов. Благодаря всей этой защите рыцари редко погибают на поле битвы. Рыцарский кодекс требует, чтобы воин предложил противнику с достоинством признать поражение и принял его капитуляцию в обмен на некоторый выкуп золотом или право на какую-нибудь собственность. Это служит сильным аргументом в пользу того, чтобы избить врага до полусмерти и вынудить его сдаться, а не лишать жизни.
Помимо нескольких часов работы с мечом, оруженосцы должны практиковать искусство сражений верхом на лошади. Именно конь и мощный натиск делают рыцаря в полной броне хозяином на поле боя, и на этом основании зиждется власть благородных. Отпрыски знатных семейств - и сыновья, и дочери - учатся верховой езде с того момента, как смогут самостоятельно удержаться в седле. В период воспитания оруженосцы доводят до совершенства умение поразить цель мечом и копьем, сидя в седле. Сначала они сражаются с соломенными чучелами, изображающими пеших воинов, затем с кинтаной [3], и, наконец, с манекеном из дерева и соломы в полной броне, изображающим конного рыцаря. Упражняясь, оруженосцы должны править лошадью, держать копье под правильным углом и вдобавок правильно погашать отдачу от удара оружием по мишени - все вместе это требует предельной концентрации.
Когда для оруженосца наступает время посвящения в рыцари, он должен выполнить два задания, чтобы доказать, что овладел всеми необходимыми навыками. Первое - это испытание физической силы: юноша в полной броне должен на бегу вскочить на своего коня без помощи стремян и седла. Оседлав скакуна, оруженосец едет на арену, где его уже ждет кинтана. Второе испытание заключается в том, что молодой человек, взяв копье, разгоняет лошадь и наносит единственный мощный удар по мишени так, чтобы и щит, и кольчуга манекена оказались пробиты. Испытуемый может не справиться с одним и даже с обоими испытаниями; при этом он все же станет рыцарем, но его репутация умелого воина будет сильно подмочена.
Обучение искусству боя - это лишь одна сторона рыцарских тренировок. Считается, что благородные шевалье должны быть образчиками доблести и учтивого поведения. Отсюда еще одна обязанность оруженосцев: сопровождать госпожу замка и ее дочерей, когда те пребывают за пределами крепости, а также развлечение высокородных гостий рассказами, песнями и играми. Дамы замка берут юношей-оруженосцев под свое крыло и помогают им стать очаровательными и искушенными [в общении с женщинами], смягчая их грубые манеры и просвещая относительно поведения представительниц прекрасного пола. Если молодому человеку повезет, хозяйка замка настоит еще и на обучении его и его товарищей грамоте, что позволит им расширить свое образование и в будущем лучше следить за делами в собственных поместьях.
Проклятие в крови
Итак, я выпил полную чашу крови перед лицом баронессы Отмонт, поглощая заодно и свое проклятие, в то время как она наблюдала и улыбалась. Позже - слишком поздно - я понял, что безумная женщина была не такой уж и умалишенной, и что замок моего хозяина поистине стал обителью тьмы. Баронесса Маргарита вовсе не пребывала в заточении. Она оказалась вампиром и страшилась дневного света. Она обитала в мрачных подземельях замкового донжона, и ее дневной сон охраняли стены и вооруженная стража. Все обитатели замка служили ей, осознавая это или же нет. Я же внезапно понял значение и высокомерных взглядов замковых слуг, и усталое равнодушие барона. Робер более не правил Отмонтом, если вообще когда-либо был здесь хозяином.
Ее кровь сделала меня сильнее и быстрее, чем я был когда-либо. Я не ощущал усталости, почти не нуждался в сне, а чувства мои обострились. Я мог одолеть любого из остальных оруженосцев и мечом, и копьем. Однако я обнаружил, что лошади и собаки стали чураться меня, как будто они чуяли примесь скверны в моих венах.
Но вот прошел месяц, и я почувствовал, что огонь в моей крови стал угасать, и моя мощь убывала вместе с ним. Это заметили другие оруженосцы и не замедлили вернуть мне все долги, главным образом на тренировочной площадке. Моя заносчивость уступила место отчаянию. Как и все зло на земле, дар баронессы не мог существовать вечно. Если я хотел сохранять свою доблесть, я должен был искать ее расположения вновь и вновь - всю мою жизнь.
Я противился этому так долго, как только мог. Но в конце концов баронесса приняла меня, как блудного сына, и одарила своей кровью с насмешливой улыбкой, в которой не было ни капли тепла. Она знала, что я безнадежно запутался в расставленных ею силках. И я пил кровь, восстанавливая силу, но унижение мое не знало предела.
Единственным светлым пятном моего воспитания были часы, проведенные в саду замка в обществе леди Элейн за пением и чтением стихов. Познакомившись с нею, я счел дочь моего сеньора самой красивой и утонченной девушкой во всем христианском мире, воплощением образа благородной и знатной дамы. Она казалось, пребывает в совершенном неведении относительно того, в какое чудовище превратилась ее мать, и жила лишь ради своих сестер и книг. Я почувствовал себя обязанным защищать ее, решив, что если уж мне суждено быть проклятым, то ее я уберегу от такой судьбы и стану охранять до последней капли своей крови. Я сопровождал ее повсюду около года, и наконец пришел день, когда она одарила меня улыбкой и кокетливым смешком.
- Если б вы были рыцарем, Рено, согласились бы вы украсить себя моим шарфом на турнире?
Мое сердце взволновалось, переполненное грустью и какой-то пустой, жуткой радостью. Я низко поклонился ей.
- Моя прелестная госпожа, - угрюмо ответил я, - я стану рыцарем и буду вассалом вашего отца. Для меня будет честью нести на арене ваши цвета, если вы сочтете меня достойным этого. - На это она рассмеялась звонким, музыкальным смехом. Глаза ее сияли, как два сапфира.
- Тогда я сплету вам венок, - сказала Элейн, - чтобы украсить ваш шлем, и подарю шелковый платок, чтобы повязать на копье, и вы будете биться за мою честь. - Затем ее лицо стало серьезным, и она придвинулась ближе, положив свою маленькую белую ладонь на мою руку. Одна из ее служанок нахмурилась, осуждая этот жест.
- Что же, если меня похитят враги отца и потребуют выкуп, достойный короля? Как вы поступите тогда?
Воздух в моих легких стал горячим ветром, и кровь зашумела в ушах, подобно бурной реке.
- Я поскачу к вам на помощь сквозь тьму и смерть, и сражусь со всеми рыцарями христианского мира. Так сделал бы любой истинный рыцарь, - добавил я поспешно. Горничным леди Элейн ничего не стоило бы донести ее матери, что я злоупотребляю привязанностью ее дочери.
Служанки суетились вокруг своей госпожи, как беспокойные несушки, но сама Элейн глядела только на меня.
- Ты - мой Роланд, - проговорила она нежно, и с этого мгновения я им стал.
Закон и порядок
Несмотря на все усилия просвещенных мужей христианского мира, в его королевствах пока что так и не появился единый свод законов. Со времен Карла Великого поместные правители взяли на себя ответственность судить и карать как считали нужным, видя в этом праве привилегию данного им Богом благородного происхождения. Для некоторых эта обязанность стала бременем, поддерживаемым строгими формальностями, для других превратилась в дозволение причинять боль своим беззащитным жертвам.
Знатный человек обладает возможностью отправлять правосудие в определенных рамках, и зависят они от его положения в обществе. Владеющий землей рыцарь или мелкий лорд имеют право “низкого правосудия”, то есть рассматривают мелкие правонарушения вроде появления на публике в пьяном виде, разрешают ссоры и споры, и могут приговорить виновного к столь же незначительным наказаниям: например, посадить в колодки или выпороть. Дела о более тяжких преступлениях - убийствах, кражах, насилии - рассматривает местный барон. В Европе бароны и все, кто еще выше по рангу, имеют право “высокого суда”, что дает им власть над жизнью и смертью любого простолюдина или вассала в их имениях. Как именно будет применена эта форма правосудия, зависит от того, к какому слою общества принадлежит обвиняемый. Согласно идеальным представлениям, знать насаждает закон в своих владениях строго, но справедливо. В реальности же перед судом равны далеко не все, и иногда человек считается виновным заранее, если только не будет доказано обратное. Крестьянин, обвиненный в тяжком преступлении, зачастую оказывается на плахе сразу после быстрого и пристрастного судилища. Зато священник может заявить, что церковный сан делает его неподвластным мирскому суду, и на этом основании требовать, чтобы дело рассматривалось в суде церковном (что обычно приводит к полному оправданию или хотя бы смягчению наказания). Если же обвиняемый принадлежит к числу благородных господ, в его отношении законы становятся еще менее строгими. Начать с того, что представитель высшей знати имеет право выносить приговор лишь тем лордам, кто связан с ним клятвой вассальной верности. Причина тому весьма практична и имеет политический подтекст. Наказание чужого вассала может быть воспринято как военные действия, и последствия такого поступка ужасны. Поскольку казнить благородного преступника сразу нельзя, остаются только штрафы, взимаемые деньгами или собственностью; ни то, ни другое нельзя отобрать силой, поскольку область правомочий барона очерчена границей его владений. Как и в случае с духовенством, знатные люди, обвиненные в преступлениях, совершенных на землях другого барона, должны предстать перед судом вельможи рангом выше - то есть перед сеньором этого барона. В теории благородный сеньор барона властен не только над теми землями, где совершено злодеяние, но и над теми, откуда происходит преступник, что дает сеньору право наложить ощутимое наказание. На деле же результатом такого обычая является соблазн для множества нечистых на руку безземельных рыцарей и прочих странствующих отпрысков благородных родов грубо нарушать законы - так, как они не посмели бы поступать в собственном имении.
Любой знатный человек, обвиненный в преступлении, имеет право требовать, чтобы его судили равные ему по положению. Такой процесс называется судом присяжных, и о его проведении объявляют по всей округе, что дает множеству других благородных особ возможность принять участие в его разрешении. Жюри, состоящее из знатных людей, выслушивает обстоятельства дела и решает, виновен или чист обвиняемый, а местный барон обязан подчиниться их выводу. Но и потом решение о виновности может быть изменено. Если кто-то из присяжных верит, что вынесенный вердикт несправедлив, он может потребовать, чтобы исходный спор был разрешен в бою. Иными словами, необходимо провести рыцарский поединок, но не между обвинителем и подсудимым, а между обвинителем и сомневающимся присяжным, и Господь дарует победу тому, на чьей стороне правда. Духовенство подобные судилища осуждает, вероятно, подозревая, что далеко не один преступник ушел от наказания благодаря доблести и верному мечу союзника, действующего из лучших побуждений. Поэтому церковь добилась того, что применение поединков было ограничено, дозволив их только для разрешения самых серьезных споров.
Преступники, ожидающие суда или исполнения приговора, содержатся в подземных камерах замкового донжона. Узники благородных кровей пребывают в помещениях достойного размера и прилично питаются. Если преступление не особенно тяжелое, знатный человек может уплатить определенный залог, что позволить ему избежать заключения в тюрьму до суда. Простолюдины подобных привилегий не имеют. Их бросают в холодные, сырые клетушки, кишащие паразитами, и хорошо, если пленнику оставят его одежду. Методы заключения в мрачных помещениях под донжоном могут быть тоже самыми разными; есть тесные камеры, где узник не может ни сесть, ни встать, или камеры под названием “мешок гипокраса”[4], где ноги несчастного постоянно находятся в воде. Существуют и ублиетты, или “камеры забвения” - самые отдаленные комнатушки на самых нижних этажах подвалов, где заточенных пленников попросту оставляют умирать. Но это далеко не все ужасы донжонов. По всей Европе главный палач, согласно обычаю, зовется по имени сеньора, которому служит (например, мэтр Отмонта). Эти люди занимаются не только повешением, но кроме того, обезглавливанием (казнь, позволяющая знати умирать с достоинством) и пытками, и они же являются главными тюремщиками. Такая должность накладывает явственную социальную стигму; дети палачей ищут себе супругов в семьях мастеров казней в чужих владениях, а сыновья идут по стопам отцов. Работенка же сама по себе необременительная и гарантирующая безбедное житье.
Пытки - обычное дело даже во владениях самых милостивых вельмож; с их помощью часто вырывают признание из уст обвиняемых, причем даже благородных, если тех подозревают в измене или предательстве. Методы пыток разнятся в зависимости от региона. В Британии подсудимого привязывают к железному стулу и придвигают его все ближе к открытому огню. В Нормандии преступнику зажимают большие пальцы рук в тиски. В Отене применяют весьма изобретательный способ: ноги пленника обувают в башмаки из мягкой, пористой кожи. Затем на ботинки льют крутой кипяток, и вода, проникая сквозь материал, разъедает плоть, заставляя жертву почувствовать предвестие адского пламени. В замке Отмонт излюбленной пыткой является корда. Преступнику связывают за спиной руки и крепят к ним железные кольца. Через кольца пропускается цепь, с помощью которой человека подвешивают над полом. Если обвинение таково, что требуется усилить мучения жертвы, к ее ногам подвешивают груз весом до двухсот пятидесяти фунтов. После пытаемого поднимают к потолку камеры и с рывком отпускают цепи - чаще всего падение заканчивается вывихом рук.
Существуют и более простые в исполнении методы пыток: обвиняемого заставляют пить горячее масло, уксус или кипяток, льют на кожу раскаленную смолу или прикладывают к подмышкам горячие яйца. Бывает, что к рукам привязывают горящие свечи, так что расплавленный воск, стекая с них, разъедает кожу, а иногда на живот жертвы с большой высоты капает вода. Есть еще странная пытка, по слухам, способная сломить даже самых упрямых преступников: подошвы их ног смачивают соленой водой и дают козе слизывать ее. Но, конечно, самый распространенный метод - это дыба. Жертву раскладывают во весь рост на деревянном столе, привязывая руки и ноги к огромным деревянным колесам. Вращая их, растягивают тело преступника, при этом его конечности понемногу выходят из суставов.
Казнь приговоренного совершается быстро и деловито. Крестьянина, приговоренного к повешению, на телеге везут из замка в соседнюю деревню или город. Там процессия останавливается возле церкви, чтобы осужденный мог испросить у Бога прощения за свои злодеяния. Затем настоятель исповедует его, и преступника провозят через весь город к виселице. Единственная слабая надежда бедняги на спасение состоит в том, что веревка окажется гнилой и порвется. Если такое случается, то считают, что Господь дал знак свыше о невиновности приговоренного, и его отпускают на свободу.
Единственной причиной, по которой казнить могут знатного человека, является совершенное им предательство по отношению к короне. В этом случае утром в день казни приговоренному вельможе приносят последний завтрак, а затем ведут в замковую часовню, чтобы тот мог исповедаться в грехах и совершить последние обряды. В отличие от повешения простолюдинов, благородных господ не казнят на потеху публике. И здесь уже надежды на случайное спасение не остается: топор палача не ломается никогда.
Темные замыслы
Я оказался в ловушке служения Проклятым, обменяв свою душу на нечестивое причастие краденой кровью. Баронесса использовала присущие ей бессмертную мощь и древнее коварство, чтобы подчинить меня своей воле. И что было еще хуже, законы наших земель были всецело на ее стороне.
Испив крови баронессы во второй раз, я обрел еще большую силу и выносливость, чем те, что ощутил в предыдущий раз. В свою очередь, я заботился о нуждах барона днем, а о его супруге по ночам. Поначалу я считал мерзкое создание, каким была баронесса Маргарита, лишь чудовищным адским отродьем, поселившимся в темных углах векового замка, и ничем более. Однако шло время, я больше узнавал об обычаях вампиров, и с ужасом понимал, что она внимательно следит за хозяйствованием в поместье, поддерживая исполнение законов и следя за политическими течениями. Барон Робер был не более чем устами, озвучивавшими ее приказы.
Какое-то время меня все это смущало. Зачем бы бессмертному существу, обладающему неподвластным времени интеллектом и сверхъестественной энергией, интересоваться законами смертных? Я получил ответ, когда начались проблемы с соседним баронством, носившим название Куртрас.
Набеги начались в конце лета. Люди Куртраса прокрадывались через границу и нападали на отдельно стоящие фермы, убивали людей и поджигали посевы, а затем возвращались на свои земли прежде, чем воины Отмонта успевали к месту очередной вылазки.
Баронессу эти новости привели в ярость. Если бы набеги продолжались и дальше, это подточило бы силы баронства почти что в каждом аспекте хозяйства.
- Это Ги де Монпассан! - заявила как-то Маргарита. - Он пробрался, словно крыса, в залы Куртраса, и настроил всех там против меня. Ничто иное не объясняет этих военных действий.
Тогда-то я понял, почему баронесса управляла Отмонтом, как это делал бы любой знатный смертный. Даже невероятные возможности вампиров простирались не дальше тех мест, куда дотягивались их руки или где был слышен их голос. Как и любой человек, они могли повлиять лишь на то, что находилось рядом. Зато армия обеспечивала вампиру власть над землями на много миль вокруг, а набитые золотом сундуки могли склонить на его сторону умы всего христианского мира. Ресурсы поместья позволяли ему расширить свое влияние. А контролируя такой огромный феод, как, например, Отмонт, вампир приобретал не только возможности, присущие благородным семействам, но и верность вассальных лордов, связанных клятвой с бароном.
Баронесса держала в руках весь Отмонт так, как будто была здесь хозяйкой по праву рождения. Башня и земли, доставшиеся мне от отца, в конечном итоге принадлежали ей. Это было залогом моей верности. Даже если бы я нашел в себе силы противиться искусам, предлагаемым баронессой, если бы не любил леди Элейн больше самой жизни, проклятая тварь, правившая Отмонтом, могла бы отобрать у меня мои владения, ослушайся я ее велений. Баронесса Маргарита держала меня на коротком поводке, который был сплетен из множества нитей.
Конечно, далеко не все вампиры стремились завладеть каким-нибудь благородным имением. На деле, как я узнал, многие Проклятые были одиночками, подозрительно относившимися к обществу своих же родичей и одолеваемыми собственными демонами. Те же вампиры, что обретались по ночам возле сообщества благородных, делали это исключительно из потребности обладать властью, глубоко въевшейся в самую суть их существа. Чаще всего такие создания и сами происходили из знатных семей и росли, ожидая, когда придет их черед править, и поэтому, даже получив проклятие тьмы, тянулись к тому, что знали всю жизнь. Я узнал об одной из линий крови вампиров - Вентру - почти всегда находивших себе потомков только из благородных семей. Но были и другие, забиравшие в свои руки бразды правления просто потому, что представилась такая возможность: их вела к этому месть, или жадность, или отчаянная скука, сопутствующая бессмертию. Именно таков был и Ги де Монпассан; он и при жизни слыл безумцем, а в посмертии принялся извращать умы смертных вельмож, чтобы те обстряпывали его грязные дела.
Баронесса принадлежала к числу Вентру и соблазнилась тьмой вскоре после рождения последнего ребенка. Она никогда не говорила ни о чудовище, обратившем ее, ни о том, как это случилось, да и не с моего шестка можно было задавать вопросы. Не знал я и того, почему Ги де Монпассан стремился уничтожить Маргариту. Мне было достаточно того, что он желал падения Отмонта. Уже одно лишь это обращало противостояние ему в мою обязанность.
Знатные вампиры блюдут законы страны столь же ревностно, как и их смертные собратья-вельможи, поскольку именно закон сохраняет их владения в целости и является основой для союзов и обязательств, из которых бессмертные могли бы извлечь для себя выгоду. Я слышал, что в далеких и диких землях Востока эти создания ада отрицают любые хитрости и правят открыто, становясь законом сами.
Подобно смертной знати, благородные вампиры брались за сохранение закона и порядка, чтобы затем искажать его во имя достижения собственных целей.
Именно так обстояло дело с баронством Куртрас. Набеги продолжились и осенью, пока, наконец, один из вассалов Отмонта, чьи фермы пострадали сильнее всего, не организовал засаду, изловив банду налетчиков. В гневе он повесил всех их без разбирательств, взяв в свои руки право высокого суда. Барон Куртрас, не мешкая, потребовал арестовать этого вассала, по имени сэр Морган, и барон Робер, связанный требованиями закона, не имел иного выхода, кроме как сделать это. Сам арест повлек бы за собой серьезные последствия: в уплату за жизни повешенных рыцарей Куртрас, вероятно, мог бы даже потребовать передачи ему земель сэра Моргана. При самом хорошем исходе судебного процесса лен сэра Моргана оказался бы серьезно ослаблен, а это делало уязвимым все баронство Отмонт.
- Монпассан хочет довести меня до бешенства, - объявила баронесса Маргарита, услышав новости. - Он стремится втянуть Отмонт в драку с Куртрасом. Это явная ловушка. Проклятый сэр Морган! Запальчивый дурень! Не руби он сплеча, этих бед вообще бы не было.
Я слушал ее, и сердце мое холодело. Двенадцать крестьян были убиты просто ради интриги, затеянной в рамках закона. А баронесса говорила об этом как о неудобстве, и не более того. Что это говорило о ее чувствах к людям, которыми она правила? Неужели все мы были для Проклятых не более чем пешки?
Баронесса обернулась ко мне.
- Мы не дадим этому безумцу насладиться победой. Передай моему супругу, чтобы он арестовал сэра Моргана. А тот должен требовать над собою суда присяжных. - Баронесса улыбнулась. - Если Монпассан зайдет еще дальше и станет настаивать на суде поединком, мы сумеем повернуть дело против него самого. И еще передай мужу, что, по моему разумению, сейчас самое время завершить наши дела с Гуго из Артуа.
Один день в суде
Вся высшая знать, помимо ежедневных решений, принимаемых по необходимости и без подготовки, отводит один день в месяц, когда подданные их феодов собираются вместе и могут представить свое дело вниманию сеньора. Такие судебные дни важны, потому что дает живущим в отдалении вассалам возможность заранее планировать поездку в замок их господина и знать, что они будут выслушаны. Вельможам же этот обычай позволяет дать ход делам, требующим присутствия некоторого количества благородных участников - например, судам присяжных или военным советам. На судилищах, возглавляемых бароном, должны присутствовать все вассалы, и каждый оказывает своему сеньору поддержку и помогает ему советом, но на деле ради участия в разбирательстве многим подданным требуется проехать такое большое расстояние, что эта обязанность редко когда исполняется, кроме особых случаев.
Другая важная функция судебного дня - это принесение клятв верности. Это не просто красивая церемония. Это символ преданности, взаимной готовности оказать помощь физически и духовно. Вассал клянется поддерживать своего сеньора, но и господин принимает вассала под свою ответственность, со всеми вытекающими отсюда обязательствами уважения и защиты.
Верность вассала во многих смыслах является разменной монетой для знати, и обещания преданности, данные в обмен на земли или привилегии, порой приводят к конфликтам на почве лояльности. Знатный человек вполне может поклясться в верности сразу нескольким лордам. Барон Робер давно уже является вассалом своего сеньора, графа Вермандуа, но отец Робера давным-давно принял в дар от соседнего графства Шампань отборные охотничьи угодья в обмен на свободное пользование мостом Отмонт через реку. Поскольку замок Отмонт стоит близ берега Мёза [5], то в случае войны двух графств Робер был бы обязан пропустить армию графа [Шампани] мимо замка и позволить ей пересечь реку по своему мосту, а затем вступить с нею в бой на другом берегу. У крестьян есть поговорка: “Дареному коню в зубы не смотрят”, но и знатный человек всегда должен быть настороже, получая от другого аристократа щедрый подарок.
В наследовании феода также заключено нечто большее, чем просто приобретение молодым человеком земель и богатства. Закон государства гласит, что когда сын вассала принимает отцовский титул, его сеньор должен получить от него некоторую сумму денег, называемую рельеф. Обычно он достаточно велик и символизирует собой установление некоего формального долга между новым лордом и его господином до той поры, как будет принесена (и принята) клятва вассальной верности. Что касается сэра Анри, старшего сына барона Робера, вопрос наследства окажется еще сложнее. Как старший сын, он получит фамильный замок и большую часть земель баронства - но не все. Небольшая часть владений отца отойдет его брату Персивалю, и если тот оспорит раздел, Анри придется рассчитывать на верность своих вассалов, чтобы узаконить наследование. Это также будет нелегко, поскольку многие лорды-вассалы наверняка поддадутся искушению испытать своего нового сеньора на прочность, потребовав от него земель и привилегий в надежде получше обустроить собственное гнездышко. Бароны-соседи в то же время также будут угрожать неопытному правителю и объявлять о собственных притязаниях, желая выбить себе побольше выгод. Так юные наследники, получив владения и титул, оказываются обложенными со всех сторон противниками и неверными вассалами, и могущественный феод в руках слабого, неспособного хозяина может затрещать по швам всего за несколько месяцев.
Кровавая вражда
Когда пришло время вершить суд на сэром Морганом, кровь баронессы уже почти что иссякла в моих жилах. Мои силы таяли, и я обнаружил, что жажду вновь обрести эту нечестивую мощь с отчаянием, которое обескуражило меня. Баронесса объявила, что если я выпью ее кровь в третий раз, она потребует от меня поклясться ей в верности. Ловушка наконец захлопнулась; отказаться я не мог. И когда я сдался на милость моей госпожи, она сказала, что примет мою клятву перед собранием своего двора.
У меня не вызвала удивления новость о том, что баронесса держит собственный двор - мрачное, отталкивающее отражение дневной жизни Отмонта. Условности власти привлекают своих просителей и прихлебателей, и в этом отношении общество Проклятых не отличалось ничем. При желании баронесса Маргарита могла бы окружить себя бессмертной свитой, которой мог бы позавидовать любой смертный граф.
За несколько месяцев моего служения госпоже я встречал некоторых других вампиров, посещавших донжон замка; одни прокрадывались через подземные тоннели, другие нахально проходили сквозь ворота. В границах владений Отмонта и за его пределами у баронессы имелись служившие ей вампиры, связанные с нею клятвой верности или иными обязательствами. Они были ее глазами и ушами, помогали ей защищать домен и озвучивали ее пожелания. Некоторые вампиры прислуживали ей ради покровительства. Я видел не одного бледнокожего трувора, принимавшего от баронессы золото или кровь в уплату за ночи, посвященные старинным песням и поэзии.
Для знатных вампиров закон вассальной верности был обоюдоострым мечом. Любой из них мог подчинить себе имение смертного лорда и таким образом наложить лапу на всех его вассалов, но в это же время он сам, обладающий сверхъестественной мощью, принимал на себя обязательства перед сеньором хозяина. Рыцарь управлял земельным наделом от имени барона, тот - от имени графа, граф правил огромными территориями, получив их от герцога, и так далее до короля. Баронесса Маргарита была бессмертной прислужницей Тьмы, но если бы смертный граф Вермандуа потребовал бы поддержки Отмонта, она была бы обязана оказать помощь, рискуя в противном случае потерять свои владения. Порой я находил тень утешения в думах о том, сколь много на свете знатных лордов, кто, сами того не зная, повелевает существами, чьи возможности находятся за гранью их понимания. В игре престолов имеются свои правила, и даже вампиры вынуждены их придерживаться.
В ближайший судебный день в замок съехалась добрая дюжина знатных господ, желавших обсудить с бароном самые разные вопросы: от побитого болезнью урожая до строительства в замке и вестей об огромных волках, водящихся в лесах к югу от Бэльвена. Прибыл и барон Куртрас в сопровождении троих сыновей, с требованием возместить ему гибель убитых сэром Морганом крестьян. Также приехал барон Гуго из Артуа - земель, лежащих еще дальше, за владениями Куртраса - чтобы обсудить с моим господином какие-то тайные дела, и его тоже сопровождал старший сын.
День оказался долог и утомителен, и большой зал дворца постоянно был полон народу. Кроме знати, пришло множество простолюдинов, просивших барона рассудить их споры и тяжбы, и купцов, торгующих вдоль реки, предлагавших какие-то сделки. Явились даже несколько деревенских монахов, просивших чем-нибудь помочь их пастве. Барон Робер выслушал всех внимательно, прервавшись лишь ненадолго, чтобы отобедать. Если было возможно, он выносил быстрое и понятное решение. Часто он говорил мне: “Твои подданные должны видеть, что ты уверен в себе и решителен. Они должны чувствовать, что их чаяния важны для тебя. Тогда даже те, кто проиграл от твоего суждения, вернутся домой с верой, что ты - совестливый правитель, обладающий сильным характером и ясным умом, и понесут такую молву о тебе по всем твоим владениям”.
Когда все мелкие дела баронства были разрешены, вперед выступил барон Куртрас и громогласно объявил:
- Требую справедливого суда! Я ждал весь день, чтобы услышать, как барон Отмонт намерен поступить с делом об убийстве моих крестьян!
Жан Куртрас был высоким мужчиной с грозной внешностью, с присущей кельтам бледной кожей и черными как ночь волосами. Вассалы боялись его, так как он правил ими железным кулаком, и никто во всем Вермандуа не осмеливался перечить ему. Его ярость наполнила зал подобно холодному ветру.
- Где твое правосудие, Робер Отмонт? Выдай сэра Моргана мне, и я покажу, как в Куртрасе поступают с непокорными вассалами!
Гневные выкрики эхом метались по залу. Я вглядывался в лица собравшихся, выискивая тех, кто сохранял спокойствие, и значит, знал, как и я, истинных игроков в этой партии. барон Робер холодно ответил своему соседу:
- Мой подданный рыцарь потребовал, по своему праву, суда равных. Присяжные соберутся завтра. до тех пор я приглашаю тебя быть гостем в моем замке, и ты можешь утешить себя тем, что справедливость восторжествует.
Жан Куртрас не скрывал презрения в голосе.
- Какие речи! Скользкие, как угорь. Мы дождемся решения завтра, и когда это случится, мои сыновья примут участие в судьбе сэра Моргана. - Три сына барона, облаченные в черненые кольчуги, смотрели на все вокруг с безразличием, напоминая своей повадкой змей. - И любой рыцарь, кто посмеет сказать, что сэр Морган неповинен в убийствах, ощутит на своей шкуре остроту стали Куртраса!
Тем вечером барон Отмонт был сильно озабочен и выпил больше вина, чем обычно. Помогая ему разоблачаться ко сну, я заметил его затравленный взгляд и спросил, не страшится ли он того, что сэра Моргана ждет неправедный суд.
- Боюсь, что так и будет, Рено, - устало молвил барон. - Этот наглец оскорбил меня перед доброй дюжиной рыцарей-вассалов, а они все сидели тихо, как мыши… - Глаза барона затуманились, и в их ничем не защищенной глубине я увидел страшную, унылую беспомощность. Он, как и я сам, не мог более противиться чудовищу, которым была его жена.
- Пусть это станет еще одним уроком для тебя, парень. Бди о своих владениях - людях ли, землях - потому что всегда есть кто-то, жаждущий отнять их у тебя. Честолюбивые лорды будут стараться расширить свои феоды, обирая тебя. Они будут сманивать твоих вассалов дарами, подкупать их, чтобы они нарушали клятву верности, суля им лучшую защиту и процветание. Они придумают хитрые планы, чтобы повернуть твоих людей против тебя, сея раздор, а если увидят, что ты слаб, то просто придут и возьмут, что пожелают. - Тут барон горько усмехнулся. - Крестьяне зовут такие вещи воровством. - Он глубоко вздохнул. - Но хватит болтать. Иди, помоги моей жене, - сказал он с горечью, махнув рукой. - Завтрашний день, боюсь, наступит слишком скоро.
Суд присяжных собрался в большом зале сразу после мессы, и рыцари баронств Отмонт и Куртрас собрались, чтобы рассмотреть дело сэра Моргана. Самого рыцаря привели из темницы, и он, глядя обвинителям в глаза, рассказал о многочисленных нападениях людей Куртраса на его надел. Обидчики угоняли скот, крали зерно, а однажды даже сожгли ферму и перебили целую семью крестьян. Тогда-то, заявил сэр Морган, он счел набеги вторжением на земли его барона, и когда он наконец изловил банду разбойников, он поступил с ними, как с захватчиками, то есть перебил.
Сыновья Куртраса во время слушания вели себя шумно и насмехались над сэром Морганом, оспаривая каждое его слово и снова и снова обвиняя рыцаря в присвоении себе привилегии сеньора вершить высокий суд. Наконец, Симон Куртрас, старший из сыновей барона Жана, в гневе поднялся с места и выкрикнул:
- Хватит! Мы услышали довольно оправданий этого человека. Этот суд собрался не для того, чтобы услышать, что кто-то из наших крестьян, возможно, нападал на земли Отмонта и грабил их. Сэр Морган взял высокий суд в свои руки и должен понести за это наказание. Что скажете вы?
- Виновен! - завопили младшие братья Симона. Они снова обвели взглядами зал, и наступившая тишина показала, что никто из присутствующих не забыл угроз Жана Куртраса.
Один за другим все прочие рыцари склоняли головы, из трусости соглашаясь осудить своего собрата. Все, кроме одного. Анри, старший сын барона Робера, медленно поднялся с места.
- Я не буду стоять в стороне, пока человеку выносят приговор за его верность, - сказал молодой рыцарь. - Правда на стороне сэра Моргана. Люди Куртраса множество раз нападали на его владения, и в его праве было поступать так, как он поступил бы с любым захватчиком. Какакя разница, погибли эти бандиты от меча или в петле? А поскольку сэр Морган поклялся оборонять земли моей семьи, мы в ответ поклялись защищать его. Твое суждение неверно, сэр Симон, и я требую, чтобы наша тяжба разрешилась в поединке.
Я ждал, что Симон вскочит вновь, охваченный гневом, он он лишь расхохотался, и этот смех звучал пугающе веселым - как будто его пригласили присоединиться к охоте, а не вызвали на дуэль.
- Да будет так! Значит, сегодня умрут сразу два рыцаря Отмонта. Мы встретимся во внутреннем дворе замка, после того, как ты утрясешь свои дела с Господом.
Два рыцаря встретились во внутреннем дворе; оба были в полном доспехе, вооруженные мечом и щитом. Все благородные гости собрались посмотреть на поединок, включая дочерей барона. Лицо Элейн было бледно от страха, и я жаждал уверить ее в триумфе брата. Но по правде, я и сам боялся за Анри. Это ли имела в виду баронесса, сказав, что обратит козни Ги де Монпассана против него самого? Насколько я знал, Анри пребывал в полном неведении о проклятии, павшем на его мать, и мог рассчитывать лишь на дарованную ему Богом силу. И я был уверен в том, что в жилах Симона Куртраса звенела кровь вампира. Он, также как и я, был упырем.
Двое поединщиков встали друг против друга, выражения их лиц невозможно было прочесть за глухими шлемами. Священник отец Мортимер выступил вперед, воздев руки к небу.
- Господь Всемогущий да пребудет с этими благородными рыцарями… - чего еще намеревался испросить духовник в своей молитве, осталось неясным: слова его потонули в рыке сэра Симона, бросившегося в атаку на сэра Анри.
Битва была стремительной. Рыцарь Куртраса двигался с мощью и скоростью, удивившей даже меня. Он обрушился на Анри, как ураган, нанося сильные, яростные удары по щиту, шлему и мечу. От шлема Анри летели искры, а щит раскололся глубокими трещинами. Зрелище было ужасным, и в эту минуту я не винил рыцарей, убоявшихся перечить Жану Куртрасу и его сыновьям.
Мгновение спустя Анри уронил щит, дрогнув под губительным натиском, и его голова осталась незащищенной. Симон же, не колеблясь, замахнулся, готовясь нанести удар страшной силы по шлему Анри.
Думаю, Анри с самого начала знал, что противник превосходит его во всем. Он провозгласил поединок потому, что полагал своим долгом защитить правду на стороне вассала своей семьи. И он не уронил свою честь.
Когда Симон занес свое оружие для удара. Анри, собрав все силы, сделал выпад. Его меч, став продолжением руки, поразил уязвимое место под мышкой противника. Клинок Анри вошел глубоко и пронзил и легкие, и сердце Симона, хотя тот уже успел опустить свой меч, расколов шлем Анри напополам.
Анри упал на колени, стаскивая разбитый шлем с головы. Кровь лилась из ужасной раны на его виске. Сын моего господина посмотрел вниз, на еще дергающееся тело Симона, и тихо проговорил:
- Свершилось по воле Божьей.
Затем его глаза закатились, и он рухнул на землю.
Элейн в отчаянии закричала. Я вместе с другими оруженосцами Отмонта поспешили к Анри. Сэр Жан и его сыновья выступили вперед. Они подняли безжизненное тело Симона, завернули в его же плащ, и Жан обернулся к моему господину. В его глазах были ярость и беспомощность, столь хорошо мне знакомая. Его лицо было мертвенно-бледным, а когда он заговорил, слова звучали тяжело, как падающие на землю могильные плиты.
- Мы не забудем, - вот все, что он сказал, а потом люди из Куртраса ушли, унося домой тело Симона.
Оруженосцы отнесли сэра Анри в его покои в замке и оставили на попечение его сестер и отца Мортимера. Никто не знал, выживет ли наследник барона.
Этой же ночью я должен был принести клятву верности существу, чьи интриги и привели Анри на порог смерти.
Баронесса созвала свой двор в обширной зале донжона, и восседала на столь же царственно убранном помосте, как у ее супруга. Здесь собрались около двадцати вампиров, созванных со всех уголков баронства и из-за его пределов, чтобы обсудить недавние события и план кампании против угрозы, исходящей из Куртраса. Их было куда меньше, чем при дворе Отмонта, собиравшемся днем, но сверхъестественная мощь собравшихся знатных Проклятых намного превосходила всех смертных. Я мог только гадать о том, как все они прибыли сюда - одни ночью, другие, возможно, в хитроумно перевозимых гробах или наглухо закрытых повозках. Выражения их лиц были разными: заинтересованными, угрюмыми, равнодушными. Я опустился на одно колено перед троном баронессы. Еще один вампир выступил вперед; его лицо и тело представляли собой ужасающую насмешку над творением Божьим, а в руках он держал наполненную до краев чашу.
Держась своих корней, знатные вампиры облекают принесение клятв и заключение союзов в торжественные церемонии. Клятва Крови не требует слов, чтобы вступить в свое жуткое действие, но баронесса, как и множество ее собратьев-Вентру, наслаждалась самим духом ритуала. Она взошла на помост и взяла мои руки в свои, устраивая мрачное, издевательское подобие подлинной клятвы верности.
Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри меня что-то перевернулось. Я не смог сдержать дрожь в голосе.
- Моя баронесса, сим я вхожу в ваш дом и вверяю себя вам, становясь вашим подданным, руками и голосом, и клянусь и обещаю хранить веру и верность вам против всех прочих.
Баронесса Маргарита одарила меня гордой улыбкой, какую приберегают для хорошо вышколенного гончего пса.
- Сим я обещаю тебе, мой вассал Рено, обеспечить все права и привилегии, подобающие твоему положению, против любого создания, всеми своими силами, и вознаградить полной мерой за верную службу.
Она мягко поставила меня на ноги и поцеловала в губы. Смертный, принося клятву верности, повторил бы ее, возложив руки на святой реликварий; меня же ждала лишь богохульная чаша крови.
Я осушил чашу, тем самым завершив ритуал. Все это время баронесса смотрела мне прямо в глаза, но мысли мои были только об Элейн. Если госпожа ради своих целей так легко рискнула жизнью старшего сына, что она уготовила своей дочери? Я уже поддался проклятию, но обещал самому себе уберечь Элейн от всяческой опасности, вырвать ее из когтей собственной матери, даже если это будет стоить мне моей жизни.
Анри умер перед самым рассветом.
Помолвки, свадьбы и празднества
Значение института брака для знати христианского мира трудно переоценить, поскольку соединение благородных семейств с помощью матримониальных уз закрепляет политические и экономические связи, которые будут определять судьбы целых регионов на поколения вперед. Отпрысков благородных семейств часто обручают друг с другом еще в колыбели, поскольку их родители ищут выгодных союзов сразу и жаждут расширения своих возможностей в дальней перспективе. Чувства же малолетних невест [и женихов] в большинстве союзов вообще не берутся в расчет.
Браки начинаются с предложений - либо отцу девушки от претендента на ее руку, либо наоборот, от отца невесты отцу потенциального мужа. Отцы девиц на выданье должны дать за дочерьми приданое - материальное вложение, которое сделает брак выгодным для вероятного жениха. Приданое состоит из золота, наделов земли и скота, или же иных видов собственности, переходящих к мужу девушки после свадьбы. Поскольку брак заключается на всю жизнь, многие благородные отцы прилагают огромные усилия, чтобы обеспечить своих девочек достаточным приданым. У знатного человека с множеством дочерей есть масса поводов для переживаний.
Собственно церемония обручения имеет единственный смысл: объявить о намерении создать семейный союз. Она является логичным завершением переговоров о брачном контракте, нечто вроде подписи на договоре или указе правителя. Обручение, однако, не то же самое, что свадьба, о чем не устает повторять церковь, поскольку суть брачного союза скорее пребывает в духовной, а не материальной сфере, и не должна касаться мирских дел. Тем не менее, как только девица из благородной семьи становится “нареченной женой” какому-нибудь другому представителю знати, попытка пойти на попятную - с любой стороны - вызывает весьма громкий скандал.
По традиции свадьбу играют в замке отца невесты, а если он еще и богатый человек, то иногда в честь молодых устраивается турнир. Глашатаи, как сороки, разносят вести о предстоящем празднестве по всем соседним имениям. Отец невесты и его сенешаль открывают сундуки, и золото, копившееся в них как раз ради таких случаев, течет рекой, привлекая бесконечный поток торговцев, ремесленников и лицедеев. Первые гости прибывают на празднество где-то за месяц, проезжая ради этого многие мили. За стенами замка устанавливают огромные шатры и павильоны для размещения гостей, и местность вокруг становится похожа на поле огромных разноцветных грибов.
С приближением дня свадьбы замок чудесным образом преображается. Стены крепости, ее дворы и рвы тщательно вычищают. Госпожа замка командует слугами, как полководец - армией, ведя безжалостное сражение с пылью и грязью, накопившимися за долгие месяцы зимы. Всем слугам шьют новые ливреи. Старые, замаранные тростниковые циновки на полу большого зала заменяют, пересыпая их розами, лилиями, ирисами и мятой; все вместе превращается в благоухающий ковер, по которому позже будут ходить гости. В честь празднеств отец невесты велит сенешалю вывесить в зале и других покоях дворца кое-какие из величайших ценностей замка: огромные гобелены, вытканные бесценным шелком или венецианской шерстью, сверкающие яркими красками и полные жизни.
Во внутреннем дворе замка, на кухнях, начинается кажущееся бесконечным кулинарное безумие. Накормить досыта всех гостей и их свиты впридачу - вот дело, которое посчитают изнурительным даже замковые повара. Охотники барона целыми днями пропадают в окрестных лесах, добывая дичь, а деревенские мальчишки получают медный грош за каждую птичку или зайчонка, которых смогут изловить в силки. Каждый день вплоть до самой свадьбы огромные кухонные очаги пылают не переставая.
Для гостей заготавливается целая кладовая подарков; каждый выбирается так, чтобы почтить получателя, но все очень ценные. Необходимо также убедиться в том, что ни один гость не получит подарка более дорогого, чем кто-либо другой выше его по положению. Все это становится еще одной головной болью хозяйки замка.
Несколько недель перед церемонией бракосочетания вмещают множество формальных встреч и долгих полуденных охот, поскольку в замке собирается раза в три больше народу, чем обычно. На заре в день торжества гости, одетые в парадные наряды, украшенные драгоценностями, собираются в процессию, которая сопровождает невесту и жениха из замка в большую церковь в деревне. Перед толпой едет целая орава труворов, наполняющий воздух веселым созвучием флейт, арф и виолин. За ними отец невесты ведет под уздцы черного мула с чрезвычайно длинными ушами и тщательно вычищенной шкурой. На нем, на попоне из алой и золотой парчи, восседает новобрачная. Следом на белой кобыле, в седле синей кожи, едет жених. Дальше следуют матери молодых и все прочие родственницы обеих семей; их мулов ведут оруженосцы. Все прочие приглашенные на свадьбу, во главе с отцом жениха и самым высокопоставленным из гостей, едут за женщинами. Вдоль всей дороги стоят толпы принарядившихся крестьян, которых ради праздника освободили от поденной работы. Проезжая мимо, благородные гости швыряют в толпу монеты, чтобы выказать свое богатство и щедрость.
Наконец процессия достигает церкви, на ступенях которой их встречает священник самого высокого духовного чина, какого только смог пригласить отец невесты; он ждет молодых, чтобы скрепить их союз официально. Невеста, согласно обычаю, сходит со своего мула, ступая на пучок соломы. При свете дня она и ее жених, встав перед освященными вратами церкви, обмениваются клятвами. Произнеся должные слова, пара бросает в воздух мелкие серебряные монеты, к радости собравшихся крестьян; после этого двери церкви распахиваются, и собравшиеся знатные гости входят внутрь.
Невеста и жених усаживаются на почетные места на возвышении, и священник начинает торжественную мессу во имя Святой Троицу, дополняя ее особым благословением молодой паре: “Да будет эта женщина возлюбленной, как Рахиль, мудрой, как Ревекка, и верной, как Сарра. Да будет она рассудительной в истине, почитаемой в скромности и умудренной в учении Небес”.
Наконец месса заканчивается. Вслед ей поют молитву “Agnus Dei”, после чего жених поднимается к алтарю, чтобы получить от священника поцелуй мира. Затем он оборачивается к своей молодой жене и под сенью распятия впервые обнимает ее и передает благословенный поцелуй ей; на этом обряд бракосочетания считается совершенным. Процессия гостей и родственников выходит обратно под лучи солнца и, вновь разбрасывая монеты и получая в ответ поздравления, возвращается в замок, где гости собираются в большом зале, чтобы поздравить молодых и поднести им дары. Через несколько часов громкое пение труб возвещает, что свадебное пиршество готово.
Даже большой зал замка не настолько велик, чтобы вместить всех приглашенных, поэтому угощение для всех организуют снаружи. Самые высокородные гости сидят вместе с молодоженами и их родными под огромным навесом из голубого шелка, а все прочие - за длинными столами прямо под полуденным солнцем. Здесь же толкутся и простолюдины: в день торжества всякий, кто пожелает, может зайти внутрь барбакана и наесться досыта; никто - ни барон, ни нищий - не уйдет голодным. Под свадебным навесом молодой паре прислуживают за столом два барона, таковы почести, оказываемые новобрачным в день их праздника. Жениху подносят большой кубок вина, и он должен выпить половину, а остальное передать жене; она, осушая сосуд до дна, тем самым завершает церемонию. После этого все приступают к угощению.
Шумное веселье продолжается несколько часов, пока не закатится солнце и музыка труворов поплывет по теплому ночному воздуху. Подле столов, предназначенных для простого люда, крестьяне уже лежат вповалку, утомленные едой и вином. Те из благородных гостей, кто еще не перебрал с угощением, поднимаются из-за столов под свадебным тентом, чтобы потанцевать; ноги несут их легко и быстро, несмотря на несколько часов пира. Наконец, уже глубокой ночью, вновь появляется священник, и новобрачные, выслушав очередную волну приветствий, удаляются в большую беседку. Там, внутри, духовник благословляет убранное розами брачное ложе, пока пара, преклонив колени рядом, благочестиво молится. Поутру молодые должны посетить особую мессу о добродетелях брака, и обменяться обещаниями верности, терпения и сострадания.
Женитьба с дурным предзнаменованием
На следующий день после горькой победы Анри барон Робер торжественно объявил о помолвке его дочери Элейн с Этьеном, сыном Гуго из Артуа.
Союз считался удачным, поскольку баронство Артуа было богатым и славилось своими великолепными виноградниками, и это позволяло им получать больше дохода от речной торговли. В качестве приданого за леди Элейн Робер согласился на то, чтобы баржи с вином Артуа свободно проходили по лежащему в его владениях участку русла Мёза, а также обещал отрядить пятьдесят рыцарей на помощь в защите земель барона Гуго, если возникнет нужда. Поскольку Артуа, как и Отмонт, был вассалом графства Вермандуа, Робер посчитал маловероятным конфликт между графом и бароном Артуа, хотя подобные вещи имели место в прошлом. Кроме того, барон давал за дочерью золото в размере годового дохода от всех своих владений, что по любым меркам было весьма щедро. Со своей стороны, Робер помнил, что барон Артуа приходился еще и кузеном наследнику Вермандуа, и таким образом связи Отмонта с семейством графа укреплялись еще сильнее; дети Элейн стали бы корнями Отмонта, погрузившимися в почвы поместий их богатого соседа. Обручение должно было состояться на закате дня в часовне замка. Весь день я пытался найти весомую причину, чтобы не присутствовать на церемонии.
Вечером, при свете свечей, Элейн стояла рядом с сэром Этьеном подле алтаря, и после молитв оба они произнесли в присутствии своих родителей обеты на святых мощах.
- Я обязуюсь взять тебя в жены, - громко провозгласил сэр Этьен.
- Я обязуюсь принять тебя как мужа, - отвечала Элейн.
Наблюдая за обрядом из затененного алькова, я ощущал, как холод сковывает мое сердце. Я тешил себя надеждой, что она хотя бы бросит на меня взгляд, сдобренный толикой сожаления, но так ничего и не дождался. Свадьба была назначена на первый день весны, и в ознаменование этого благого события в замке должен был состояться турнир. Такого праздника Отмонт еще не видывал.
Я часто удивлялся тому, что никто из детей баронессы не был затронут исходившей от нее скверной, в отличие от прочих обитателей замка. Теперь же я понял причину. Отпрыски благородных семей весьма важны как средство торга, и их ценность состоит в выгоде от брачных союзов. Именно поэтому Анри погиб, полагая, что исполнял свой долг, а не считая себя пешкой, которую пожертвовали и смахнули с доски. И это же стало причиной тому, что Элейн осталась нетронутой: так она могла возложить руку на священный реликварий и не зашипеть при этом от боли.
Когда же, наконец, наступил день свадьбы, я и все прочие слуги баронессы, связанные с нею клятвой, получили приказ наблюдать за происходящим на случай, если Куртрас попробует вмешаться. Отказать госпоже я не мог. И вот я смотрел, как Элейн связывает свою судьбу с Этьеном из Артуа и ощущал, как какая-то часть моего сердца умирает.
Баронесса появилась на свадебном торжестве; она восседала рядом с супругом, с царственным, прохладным спокойствием принимая поздравления гостей. В течение ночи я тут и там замечал среди пирующих бледные лица вампиров - подданных Маргариты. Вне всякого сомнения, они также исполняли поручение госпожи, но в их пустых глазах я видел и сильную тоску. Празднество будто бы позволяло им теснее всего приблизиться к теплу человеческих отношений. Всякий раз, как кто-то из этих тварей отказывался от чаши вина, или со страждущим видом глядел на толпу веселых танцоров, я ощущал внутри крохотную дикую искорку радости.
Турниры
В христианском мире турниры считаются “малыми войнами, готовящими к большим”. Несмотря на то, что Церковь неистово противится подобным вещам, большинство знатных людей уверено: без хорошей драки на турнире умелых воинов не взрастить. Рыцарь не сможет блеснуть своим умением на поле брани, если прежде не отточил его на арене состязаний. Он должен увидеть собственную кровь, почувствовать, как трещат зубы под ударом противника, ощутить, как тот всем своим весом придавливает его к земле; он должен быть двадцать раз обезоружен и столько же раз исправить свои ошибки - чаще, чем в настоящем бою. Только тогда он будет готов к настоящей битве и может надеяться на завоевания и победы.
По сути, самые первые турниры и были маленькими войнами, сериями боев, которые проводились в определенном месте ради тренировки и ради увеселения благородных господ, заскучавших за годы относительного мира. В те дни у турниров существовало не больше правил, чем можно было найти на поле битвы, и многие участники получали увечья или умирали. Однако с той поры высшая знать постаралась превратить состязания в некое подобие благородного спорта, устраиваемого ради развлечения и участников, и зрителей. День турнира объявляется праздничным для простого люда, и крестьяне могут отложить свои ежедневные труды и поглазеть на зрелище. Карманники и продажные девки пробираются сквозь толпу,занимаясь своим делом, а торговцы между тем расставляют свои шатры на окраинах турнирного поля и добавляют свои выкрики к общему гомону. Что касается рыцарей, то для них соревнование - это не просто шанс обрести славу в бою: по обычаю, сраженный боец должен уплатить победителю выкуп за коня и доспехи. По этой причине множество бедных рыцарей становятся профессиональными поединщиками: странствуют от турнира к турниру, а выигранные деньги проедают. Большая часть взятых в бою доспехов не получает должного ухода; они возвращаются владельцам грязными и помятыми, из-за чего про профессиональных турнирных драчунов говорят, что они живут на “грязные деньги”[6].
В предшествующие турниру дни на поле, где он будет проводиться, приходит небольшая армия слуг и гостей. Рядом с ареной замка устанавливают ряды ярких шатров; оруженосцы бегают туда и сюда меж ними, выставляя копья и готовя высоких боевых коней. Мужчины ходят среди этих же палаток, и солнечный свет ослепительно блестит на звеньях их кольчуг. Площадки внутри барбакана и вне его буквально тонут в море трепещущих полотен ткани всех цветов: синих, красных, белых, оранжевых и пурпурных. Единственное свободное от них место - это, собственно, арена для проведения турнира: там на расстоянии пятидесяти ярдов друг от друга возводят две широких стены длиной сто ярдов каждая. Одна из них высотой взрослому мужчине по плечо, и за ней размещаются укрытые балдахинами и застеленные коврами ложи для благородных зрителей. Простолюдины ищут себе место прямо на земле и частенько толкаются и дерутся за возможность получше рассмотреть действо. Вторая стена - это барьер высотой человеку по грудь с множеством проемов по всей длине; за ним оруженосцы ждут своих господ со свежими конями, оружием и бинтами для ран.
В день турнира, с самым первым лучом рассвета, разгоняющим туман, замковые глашатаи ходят между шатрами, возвещая: “Бойцы, приготовьтесь! Бойцы, приготовьтесь!” Некоторые рыцари, особенно молодые, и так издергавшиеся перед первым боем, давно уже не спят, но после этих кличей начинается всеобщая суматоха, и оруженосцы загодя деловито ладят все необходимое. Многие участники состязаний отправляются в замок - помолиться в часовне. Считается, что лучше выйти на бой с чистой совестью, так как в турнирном поединке можно и погибнуть.
После завтрака, когда солнце уже поднялось высоко и окончательно разогнало туман с реки, ложи уже полнятся громким смехом дам и оживленными беседами менее склонных к дракам благородных господ. У подножия лож крутится толпа простолюдинов; от их мельтешения рябит в глазах, они толкаются и выкрикивают: “Дары! Дары!”, обращаясь к знати. Время от времени кто-нибудь из господ в ответ швыряет вниз горсть монет и с весельем наблюдает за создавшейся потасовкой. Благородные гости одеты в свои лучшие наряды, богато украшенные мехами, искрящиеся драгоценностями, расшитые золотом. Повсюду трепещут яркие вымпелы, наполняя воздух шумом, подобным трепету птичьих крыльев. наконец, раздается громкое пение фанфар, и все с замиранием сердец следят за началом турнира.
От дальнего конца арены идет процессия, возглавляемая четырьмя герольдами в ярких шелковых блио. За ними следует трувор на лошади, который раз за разом подкидывает свой меч вверх и ловит его другой рукой. Потом появляются участники турнира; блистательные рыцари едут парами, определенными жребием, и в том порядке, в котором будут сражаться. Их кольчуги сверкают, как лед под солнцем, а шлемы украшены фигурами заморских тварей, крыльями или рогами. Щиты раскрашены, а сбруи коней увешаны золотыми или серебряными медальонами. Профессиональных поединщиков можно увидеть сразу, как прорехи на покрове святого: их простые, практичные доспехи и оружие придают им мрачный, зловещий вид стервятников [7]. Соревнующиеся рыцари проезжают по арене из конца в конец, а затем обратно, причем каждый старается заслужить одобрение женщин в ложе. Всадники, проезжая мимо достойных внимания зрительниц, заставляют своих скакунов гарцевать и делать курбеты, а нежные дамы, которым дух турнира вскружил голову, швыряют воинам знаки своей благосклонности - ленты или венки. Рыцари подбирают их и крепят на свои копья. Дождь из таких “знаков любви” продолжается в течение всего турнира, по мере того как предпочтения гостий, непостоянные , как ветер, переходят от одного поединщика к другому. Порой случается так, что женщина раздаривает свой наряд целиком, оставаясь лишь в накидке и камизе под ней.
Когда шествие заканчивается, рыцари занимают свои позиции: одни отъезжают к концам арены, другие спешиваются и вместе со своими оруженосцами ждут за внутренней стеной. Как только все оказываются на местах, герольд возвещает: “Кто желает сразиться, пусть выступит вперед!” Ему отвечают две трубы, и с каждого конца арены выезжают еще два ярко наряженных герольда. Это труворы, которым участники турнира платят за то, чтобы они громко и велеречиво возвещали о доблести нанимателя на поле боя. Эти двое тут же начинают словесную перепалку друг с другом:
- Вот отважный рыцарь Ферри из Сан-Потентана! Это храбрый воин из благородного дома, который готов преподнести урок своим врагам! - выкрикивает один.
- Вот Пьер, старший сын влиятельного графа де Морвэ! Смотрите же на его подвиги все, кому по душе смелость! - надрывается другой.
- Пьер? - восклицает первый таким тоном, как будто вступил в навоз. - Да это сын вороны! Его приятели должны стыдиться дружбы с ним! Давайте отпустим его собирать выкуп, он все равно скоро ему понадобится!
- Умерь хвастовство, слуга хозяина без арены! - слышится в ответ. Сэру Ферри, если он переживет позор поражения, придется выдернуть шпоры из каблуков, чтобы не оскорблять своей персоной общество рыцарей!
Толпа ревет в одобрении, и герольды покидают поле, уступая место поединщикам - их коней ведут под уздцы оруженосцы. Когда все готовы, маршал-распорядитель турнира поднимает свой белый жезл и громко объявляет: “Во имя Господа и архангела Михаила, сражайтесь!”
Двое рыцарей опускают копья и скачут навстречу друг другу. За поединок они сходятся трижды, и побеждает тот, кто первым выбьет противника из седла. Если же оба усидели на конях, побеждает тот, кто нанес более мощные удары.
Как правило, участники разбиваются на пары по взаимному уговору, или же по решению распорядителей турнира. Порой, однако, бой объявляется с целью разрешить конфликт или спор. Именно в таких дуэлях больше всего смертей, поскольку поединщики бьются до тех пор, пока кто-то не сдастся. Такие драки начинаются со схватки верхом, а затем, если один из рыцарей был выбит из седла, но способен продолжать битву, противники сражаются дальше пешими.
На второй день турнира проводятся финальные бои на мечах. После ночи, прошедшей за пиршественным столом в рассказах о былых поединках, те рыцари, кто еще может сражаться, ведут зрителей на огромный луг рядом с замком и там делятся на две равные группы. У каждой из групп есть свое знамя - обычно его держит лучший боец с каждой стороны; противники, чтобы одержать победу, должны захватить чужое знамя. Группы разъезжаются на некоторое расстояние, подальше от орущей толпы и, яростно вострубив в рога, опускают копья и идут в атаку.
С оглушающим грохотом бойцы сходятся, и в воздух летят осколки сломанных копий. Кое-кто из рыцарей обеих команд вылетает из седел, и тогда их оруженосцы должны спешить в самую гущу боя на помощь своим господам. Спешенным рыцарям в драке приходится хуже всего - их запросто могут затоптать во всеобщей суматохе. Оруженосцы должны вытащить бесчувственного хозяина из-под копыт, как они сделали бы это на поле настоящей битвы. Как только азарт первоначального натиска иссякает, рыцари продолжают сражаться стремя к стремени, орудуя затупленными клинками, стараясь пробиться к знамени врага. Большое побоище обычно занимает весь луг и длится до тех пор, пока одна из сторон не победит.
После все на том же лугу устраивается обед, за которым возносятся похвалы участникам состязания и хозяину, организовавшему праздник. Наконец турнир окончен; знатные гости сворачивают свои шатры и разъезжаются по домам, кто куда. В последующие месяцы рыцари, потерпевшие в боях поражение, должны собрать золото, чтобы выкупить у победителей свои доспехи и коней.
Турнир в Отмонте
Казалось, что через неделю после свадьбы Элейн число гостей в замке и около него утроилось - отовсюду съехались рыцари, явившиеся побороться за золото барона, и их свиты. Барон предлагал сто серебряных денье тому, кто выиграет больше всего схваток на турнире, и эта весть лесным пожаром разлетелась по округе. Сестра Элейн, Жюлианна, и ее фрейлины целыми днями млели от восторженных ожиданий того, как много достойнейших рыцарей будут соперничать за их благосклонность.
Около восьмидесяти четырех поединщиков явилось в день турнира, шествуя вдоль арены в многоцветной процессии, как армия фей. Даже я удерживал себя от того, чтобы не потерять голову от возбуждения, вызванного турниром.
Я поспорил с еще одним оруженосцем о том, кто из рыцарей, скорее всего, заберет баронский приз. Мы по очереди обсуждали шансы каждого претендента. Внезапно я увидел в конце процессии мрачные лица Жана Куртраса и его сыновей. Их доспехи были выкрашены в черный цвет, а притороченные к седлам шлемы изображали головы драконов. Они не обращали внимания на радостную толпу и насмешки других поединщиков. Они приехали не ради дружеской потасовки - Куртрас явился проливать кровь.
В течение всего дня упыриная сила Жана и его сыновей оставляла за их спинами след из расколотых копий и бесчувственных рыцарей. Наконец под вечер Жан Куртрас выехал на арену и объявил, что станет драться со всяким, кто выйдет против него. Толпа ахнула, но никто из рыцарей не посмел бросить ему вызов. Наконец, когда уже казалось, что мой господин барон раздумывает, не послать ли ему за собственным доспехом, сэр Персиваль поднял копье и по приветственные крики выехал на арену.
Младший сын моего повелителя и барон Куртрас заняли свои позиции. В первый же заход оба поединщика попали в цель, и копья их раскололись. Но если Персиваль попал в щит барона, и тот увернулся, то удар Куртраса пришелся в шлем противника, и тот вылетел из седла.
- Умер! Умер! - послышался из ложи вопль отчаяния. Кричала Элейн; я же кинулся к Персивалю, не замечая вставшего на дыбы коня барона. Сын Робера был жив, однако его шлем раскололся под ударом, а осколок забрала пронзил его левый глаз. Он лежал, стиснув зубы, чтобы не закричать.
- Помоги мне подняться, - простонал он, и я подставил ему плечо. Персиваль слабо помахал толпе и своим родным, которые сидели слишком далеко, чтобы увидеть, как он изувечен. Барон Жан взглянул на него с высоты своего седла и улыбнулся.
- Хороший удар для такого щенка, - проговорил он, ощерившись. - А теперь прошу меня простить: твой отец должен мне мешок серебра.
Барон Робер отдал Жану обещанный приз, а затем буквально выл от душевных мук, закрывшись в своих покоях. Ночью же мой господин вышел к своим людям и обещал огромную награду тому, кто прольет кровь Куртрасов в схватке следующего дня. Барон Робер будто бы состарился на сотню лет с тех пор, как началась тайная война между его супругой и Ги де Монпассаном. Я размышлял, сколько еще придется ему заплатить, пока все не окончится.
В ночи множество проклятых бродило по лагерю поединщиков среди смертных людей, с кем-то беседовали, кого-то поздравляли. Более воинственно настроенные вампиры наблюдали за турниром, тоскуя, наверное, по ощущениям азарта и опасности битвы, которых они были по сути лишены. Ведь вампир уже не мог ехать верхом во главе армии или одержать победу в состязании за благосклонность дамы при ярком свете дня. Многие из этих созданий пытались познать боевую славу опосредованно, выбирая смертных рыцарей и делая ставки на их выступление на арене. Кое-кто из Вентру поговаривал о проведении турниров среди нежити, во владениях лордов-вампиров, с состязаниями и поединками под холодным светом луны. Если подобные россказни и были правдой, в сравнении с настоящим турниром такое предприятие представлялось мне пустым и жалким делом. Что же это за турнир без ревущей толпы, волнения юных дам и грубого веселья простого люда?
На следующее утро барон сам вышел на поле, возглавив один из отрядов в схватке против Жана Куртраса. Несмотря на всю свою ярость и обещания, данные своим людям, мой господин потерпел поражение: его вышибли из седла в каких-то шагах от вражеского знамени. В конце дня Куртрас и его люди убрались восвояси, но я знал, что мы еще о них услышим.
Чуть позже в тот же день сэр Этьен тоже покинул замок, отправившись с молодой женой домой, в Артуа. Имение стало понемногу возвращаться к обычному течению жизни, а я все думал, заживут ли когда-нибудь шрамы на моем сердце.
Прошло три дня, и в замок ворвался вестник на взмыленной, измученной скачкой лошади. Одна из служанок, отправившихся с леди Элейн, приковыляла в деревню при церкви Святого Антония с обломком стрелы в спине. Она сумела выговорить лишь имя - “Куртрас” - и умерла. Остальные тела крестьяне обнаружили в полумиле от деревни, на дороге. Лошади и мулы были перерезаны, повозки перевернуты, слуги перебиты. Этьен из Артуа был мертв - пришпилен к дереву копьем. Леди Элейн бесследно исчезла. Ее забрали люди Куртраса.
Когда эти вести услыхал барон, его охватило ледяное спокойствие. Он вежливо поблагодарил вестника и поручил позаботиться о нем, а затем обернулся к побелевшему как мел сенешалю.
- Собирайте войско, - вот и все, что сказал мой господин.
Так Отмонт вступил в войну.
Рыцарь едет на войну
В Европе эпохи Темных веков мелкие баронства то и дело воюют со своими соседями, часто из-за таких пустяков, как спорные границы владений, охотничьи привилегии или право на вырубку лесов. Право решать любую тяжбу силой армий - столь же древняя традиция, как сами титулы королей и императоров, и она заложена в самой основе структуры знати, где всякий лорд-вассал получает земли и права в обмен на военную службу сеньору. В христианском мире такая вражда длится недолго и затевается обычно по вполне конкретному поводу. Сражения в них - небольшие стычки, как правило - набеги на деревни и фермы противника, или же нападения на слабо укрепленные замки вдоль границ. Причина этого заключается в том, что обязательства, позволяющие лорду собрать войско, действуют определенное время, которое и определяет продолжительность войны; что же касается простых солдат, в их рядах практически нет дисциплины, если не считать некоей общепринятой меры верности феодальным клятвам. Армии баронов состоят из самостоятельных воинов, которые в мирное время соперничают и даже враждуют друг с другом, и только вассальный долг заставляет их относительно спокойно сосуществовать бок о бок. Поэтому мудрый барон быстро учится устраивать короткие войны, не удерживая своих воинов вместе дольше, чем это необходимо. Даже самая святая цель - освобождение Святой Земли от язычников - оказалась неспособна надолго объединить армии крестоносцев.
Феодальный долг рыцаря обязывает его в военное время служить в армии своего господина в течение сорока дней, после чего тот должен каким-либо образом компенсировать вассалу его долгое отсутствие в своих владениях. Рыцарь прибывает в строй на собственном коне, со своим оружием и доспехами, а также с небольшим количеством провианта, чтобы поддерживать свои силы в походе. Если в битве он попадает в плен, выкуп он тоже собирает сам. Высокородные вельможи, имеющие нескольких вассалов, должны предоставлять своему сеньору определенное число воинов и лично вести их в бой. Например, барон Отмонт в случае войны приводит в войско графа Вермандуа пятьдесят конных рыцарей и две сотни пеших крестьян. Если вассал не явится под знамена своего господина, то согласно закону, его имение могут спалить дотла.
На войне, кроме рыцарей, своему господину помогают и простые подданные. Если запоют трубы, любой здоровый мужчина должен прийти, чтобы также нести службу сорок дней - хотя им вряд ли полагается какая-нибудь помощь, если этот срок затянется. Простолюдины, имеющие собственную лошадь (обычно это слуги высшего ранга в господском имении), становятся сержантами; им выдают оружие и доспехи из замковой оружейной. Сержанты поддерживают рыцарей в конной схватке и командуют отрядами пеших крестьян. Прочий простой люд приходит к хозяйскому замку, неся в руках то, чем собирается сражаться. Топоры, кузнечные молоты, вилы и простые дубины - вот их обычное оружие. Немногие счастливчики обладают ржавыми мечами или копьями, а еще каким-нибудь погнутым шлемом, подобранным на поле былой брани годы назад. В бою такая пехота недисциплинированна и слаба духом,но можно ли их винить? Без обучения и доспехов лишь дурак останется на позиции, на которую несется отряд конных рыцарей с опущенными стальными копьями. Настоящий толк от крестьянского войска будет лишь в долгой кампании или при осаде, когда они добывают пищу или разбивают лагерь, строят укрепления и осадные механизмы. В общем, даже на войне их ценность - в труде, а не в сражении.
Гибельный исход
В тот же день из замка в разные стороны разъехались по владениям барона всадники: они несли слово господина в каждую деревню и к каждому вассальному имению, имея приказ не жалеть коней. На каждом перекрестке дорог они останавливались и оглашали все окрестности звуком горнов, разносившимся на мили вокруг и доходил до ушей всех, кто работал в полях. Лордам-вассалам были отправлены такие сообщения: “В течение семи дней от сего дня приходите в замок Отмонт со всеми людьми, кого обязаны вести в бой, оружными и готовыми к службе. Дочь вашего сеньора похищена домом Куртраса, и барон положит конец этой вражде.”
В самом Отмонте день и ночь звенели молоты в кузнях: мастера чинили оружие и шлемы для будущей битвы. Барон и его старшие рыцари сидели вместе до самой зари, споря о плане кампании. Продолжительная война была невозможна. После расточительных празднеств - свадьбы и турнира - в казне не осталось золота, чтобы уплатить вассалам за службу дольше сорока дней. Если обычно барон просто вторгся бы на земли Куртраса и начал жечь селения и фермы до тех пор, пока противник сам бы не вышел навстречу, то в нынешней ситуации такая стратегия была бесполезна. Мы могли бы предать огню все поля и хижины от границы до границы вражеских владений, но это не вернуло бы леди Элейн. Барон Робер быстро понял, что ему придется дойти до Птимура, крепости барона Жана, и штурмовать его, поскольку собранная им армия не удержится вместе для длительной осады. Вне всяких сомнений, Куртрас ждал того же и наверняка подготовил какую-нибудь ловушку для атакующей армии.
Однако обстоятельства складывались не в пользу Куртраса. Пока вассалы Отмонта собирали свои войска, Робер послал гонцов к охваченному горем барону Артуа, а затем и к графу Вермандуа, с посланиями, в которых объяснял обоим ужасные поступки людей Куртраса и призывая своих родичей по браку поддержать его в расправе над столь злобным семейством. Через четыре дня после созыва войск все без исключения вассалы Робера уже стояли лагерем возле замка. Над станом витал дух праведного гнева, ибо Жан Куртрас нарушил почти что все законы, применимые к феодальным войнам. Традиции требовали, чтобы противные стороны предупреждали недруга за неделю до начала непосредственных боевых действий. Далее, знатный человек должен был ожидать сорок дней, прежде чем идти в наступление, чтобы враг имел возможность привести в порядок дела, приготовиться к войне или объявить о своем безучастии. Наконец, благородный воин не нападал на священнослужителей, женщин и недорослей. Люди Куртраса одним мерзким деянием умудрились нарушить все эти правила: они напали из засады на свадебный поезд дочери барона, убили зятя Робера и всех слуг молодой четы, многим из которых не было и семнадцати лет. Одним недостойным поступком семейство Куртраса превратилось из хитрых провокаторов в дикарей. Посланец, отправленный в Вермандуа, вскоре возвратился во главе немалой части армии графа.
Баронесса наблюдала за приготовлениями с мрачным удовлетворением. Она вынудила Куртраса перейти все границы, использовав Элейн как приманку. И теперь вместо простой стычки с соседом пешкам Ги де Монпассана приходилось противостоять объединенным силам всего разгневанного графства. Маргарита же думала лишь о мести своему врагу, но ни единого раза не выказала обеспокоенности судьбой плененной дочери.
Что касается меня… я готовился к походу с мрачным рвением, начищая доспех господина и свое собственное снаряжение и готовя меч и копье. Оруженосцы не сражались в битвах, действуя лишь, если его лорду грозила опасность, но в пылу драки эти правила частенько бывали позабыты. Дни напролет я молился Богу, чтобы тот даровал мне шанс испытать свой меч на шкуре злобных сыновей барона Жана.
На пятый день армия была готова выступать. Две сотни рыцарей, сотня сержантов и четыреста пятьдесят пеших воинов собрались за стенами замка; их сопровождали оруженосцы, слуги, носильщики числом вдвое больше. Люди Отмонта выстроились вдоль дороги, и барон поехал вперед, чтобы встать во главе колонны рыцарей. Мы отправились в поход под приветственные крики простолюдинов, и войско растянулось по тракту больше чем на милю.
Двумя днями позже мы достигли границы меж владениями двух баронств, и все это время моросил дождь, превративший дорогу в настоящую трясину из вязкой грязи. Там нас уже поджидали трое лучших охотников барона Робера и посланец из Артуа. У всех них были добрые вести. Уважив просьбу Робера, Гуго из Артуа атаковал земли Куртраса с севера, уничтожая все на своем пути. Хоть он и не мог собрать в своем имении большую армию, но горечь и гнев, охватившие барона от потери сына, заставили его выложить круглую сумму золотом, чтобы купить множество наемников. Обычно лорды неохотно доверялись воинам, продававшим свой меч за монеты: те оставались в строю ровно до тех пор, пока им платили, и это было существенным преимуществом перед обычным войском феодалов. Гуго привел отряд германской кавалерии и еще один - арбалетчиков из Генуи, и пока что Куртрас не желал выходить против его укрепленного отряда.
Охотники принесли вести еще лучше. Их послали на вражеские земли вперед армии разведать местность, и эти знающие леса люди обнаружили ловушку, расставленную на моего барона и его людей. Куртрас также не пожалел золота и потратил, наверное, королевский выкуп, чтобы нанять собственную армию, состоявшую из безземельных рыцарей. Около ста пятидесяти их затаились неподалеку от замка Птимур, готовясь напасть на армию Отмонта, ударив ей в тыл. Узнав об этом, Робер обнажил зубы в оскале, как гончая, почуявшая добычу, и отправил гонца от барона Гуго обратно к хозяину с просьбой пройтись огнем и мечом по всем землям Куртраса. После этого наша армия возобновила путь на Птимур.
Когда мы достигли замка, Робер приказал войску расположиться сбоку от него, заняв долину примерно в миле от стен крепости; это было проделано ночью. Там мы разбили лагерь, и барон стал выжидать. Армия стояла в долине в течение трех дней; все это время лил дождь, и вассалы моего господина скучали без дела, все больше проявляя беспокойство. Между недругами возникали ссоры, игры в кости переходили в потасовки. Войско, можно сказать, слегка обтрепалась, когда в лагерь ворвались разведчики моего господина. Они доложили, что сэр Эсташ, второй сын барона Куртраса, собрал своих наемников и оставил замок, спеша на север, чтобы остановить мстительного барона Гуго. Наш лагерь находился как раз на их пути. Робер издал вопль триумфа и велел войску строиться.
Барон расположил армию пообок от дороги, поставив пехоту перед рыцарями и сержантами на расстоянии в пятьдесят футов. Многие рыцари посчитали это оскорблением. “Почему простолюдины должны стоять впереди нас?” Однако барон велел им ждать и наблюдать.
Вскоре показалась вражеская армия, шедшая колоннами по дороге. Каково же было их удивление, когда они увидели нас, поджидающих их! Впереди всех ехал сэр Эсташ, и мы видели, как он придержал коня, обдумывая наше построение. Он видел лишь строй пехоты и тонкий строй рыцарей за ним. Но ему было ясно, что если он попытается вернуться в замок, наше войско ударит ему в тыл, причинив немалый урон. Так что на самом деле у младшего Куртраса не было особого выбора. Поэтому бледнокожий злодей вытащил меч и спешно приказал своим наемникам перестроиться. Они сбились в тесную линию, так что всадники касались ногами друг друга. Изготовив отряд к бою, Эсташ опустил меч, и его строй начал приближаться, держа копья вверх.
От наших пехотинцев долетел стон, и многие стали бросать назад беспокойные взгляды. Кое-кто, впрочем, поднял вилы и прокричал проклятья врагу.
Когда отряд Куртраса отделяли от нас какие-то шестьдесят ярдов, их кони перешли на быстрый шаг, набирая скорость. Копыта скакунов громыхали, и земля содрогалась в ответ. Наши пешие воины стали смотреть друг на друга, охваченные страхом. За тридцать ярдов вражеские рыцари опустили копья, - получились поблескивающие заросли смертоносных наверший.
За двадцать ярдов воины врага заревели и пустили коней рысью. Их топот напоминал теперь раскаты грома, набегающие на наших несчастных крестьян, и только наше присутствие за их спинами удерживало их от того, чтобы не разбежаться куда глаза глядят. Когда врагу осталось проскакать всего десять ярдов, трубач Куртрасов издал высокий, дикий звук, и их рыцари перешли на галоп. Стена конской плоти и стальных наверший копий обрушилась на пехотинцев, раскрошив ее строй, как тонкий лед. Кони топтали людей, раздавливали их, и за какие-то мгновения гривы окрасились кровью. Рыцари побросали копья и вытащили мечи, чтобы прорубить себе путь дальше. Тут и там находились пешие воины, храбро сражавшиеся со всадниками; где-то топор врубался в конскую шею, где-то вилы находили щель в доспехах рыцаря. Однако за пару минут пехота смешалась и побежала, побросав оружие. Но и вражеский строй в схватке нарушился, а вся мощь их натиска была потеряна.
Тогда-то Робер тоже вытащил свой меч: пришло время мести. Его клинок опустился, и мы сплотили строй, встав так же тесно, как и отряд Куртраса вначале. Мы проехали десять ярдов и ускорились до кентера [8], миновали тридцать ярдов и опустили копья. Враги заметили нас и только лишь теперь поняли, что пехота отвлекла их, скрыв основную часть нашего войска, но было уже слишком поздно. Запел наш горн, и мы ринулись в атаку.
Я скакал подле своего господина с копьем в руке и рычал от гнева вместе со всеми. За миг до сшибки я увидал рыцаря, пытавшегося выдернуть копье из трупа нашего пехотинца, и избрал его своей целью. Он не успел; мое копье ударило его в грудь и вышибло из седла. Секундой позже наши кони столкнулись, и все вокруг потонуло в шуме битвы. Я выпустил копье из руки и потянул меч, извернувшись в седле, чтобы найти нового противника. Времени на страх не было, да и на гнев тоже. Все произошло в мгновение ока.
На меня не нападали рыцари; наверное, в этом мне повезло, ведь я был лишь оруженосцем, сопляком по сравнению с каким-нибудь воином, проведшим годы в седле. Бой завершился очень быстро. Ни один наемник не ушел от нас. Больше дюжины их мы взяли в плен, и они, потрепанные и раненые, ждали, когда за них дадут выкуп. Сэр Эсташ встретился в битве с моим лордом бароном, и ярость Робера была столь сильна, что он просто рассек молодого рыцаря на куски. Затем он приказал водрузить голову своего противника на конец копья. Сержанты согнали вместе уцелевших крестьян, и мы двинулись дальше к Птимуру. Мы потеряли не более двадцати рыцарей, все благодаря прочным доспехам. Всю тяжесть удара приняла на себя пехота. Около трети ее полегло, а еще столько же воинов было серьезно ранено.
Мы подошли к замку барона Жана после полудня, и барон Робер сразу же бросил войско на штурм вражеских укреплений. Воинов охватила ярость сражения; они вкусили крови и жаждали еще. Мы выкрикивали имя Элейн и наш клич - “Отмонт! Отмонт!” - и, вихрем пройдя барбакан, обрушились на ворота замка. Воздух гудел от сотен выпущенных стрел. Дважды мы шли на приступ, и дважды люди Куртраса отбрасывали нас, а мы отступали, оставляя кучи мертвых тел. Наконец барон отвел армию от стен, и оставшиеся крестьяне стали сооружать тараны. Мы ждали наступления темноты.
Под покровом ночи барон собрал в господском шатре своих рыцарей и оруженосцев. Лицо его было искажено, глаза глубоко запали, но в глубине их все горел огонек ярости. Когда все собрались, он заглянул в лицо каждому по очереди.
- Уже стемнело. Вы знаете, с чем мы столкнемся, войдя в замок. Оставьте свои щиты и сражайтесь, держа в левой руке факел. Жгите лица чудовищ огнем и рубите их шеи. Моя… жена приказала, чтобы тот, кто зовется Ги де Монпассаном, был взят в плен и приведен к ней в кандалах. Пусть так и случится, но если вы любите меня как своего господина, пусть первой вашей задачей станет спасение моей дочери. - Глаза барона были полны мольбы. - Найдите Элейн, и пусть ни один из Куртрасов не доживет до рассвета.
С этим напутствием мы вышли из шатра, и барон велел трубить наступление. Мы очертя голову бросились на ворота Птимура, оставляя позади горы трупов. К полуночи ворота замка обрушились с грохотом и треском, и начался настоящий бой.
Два войска схлестнулись, как обезумевшие дикие звери, и кровавая тропа пролегла к подножию донжона Птимура. Когда же и двери башни наконец поддались, внутри нас ожидали бессмертные вассалы Ги де Монпассана.
Никакими словами не описать ту резню, которая воспоследовала. Пока мы прокладывали себе путь в замок, Жан Куртрас и его сыновья приняли в себя темное проклятие Ги, и за дверьми донжона нас ожидали добрых два десятка вампиров. Людьми они с ранних лет не знали ничего, кроме звона оружия, а теперь каждый еще и обрел силу десятерых. Их мечи в тусклом блеске огня сверкали, как молнии, и наши рыцари падали, как спелые колосья под серпом жнеца. Наши ряды было пошатнулись, и громкий стон отчаяния пронесся среди воинов. Все могло быть потеряно здесь и сейчас, но барон Робер взял в руки охотничью пику и собрал рыцарей подле себя. Мы перебороли врага одним лишь числом, и один за одним эти твари были повержены, а их тела разрублены на части.
Битва завершилась незадолго до рассвета. Бой шел практически по всему чреву донжона, и там, во тьме, Ги де Монпассан и Жан Куртрас успели ускользнуть через какой-то потайной ход, который мы так и не нашли. Все баронство лежало в руинах, а наша объединенная армия уменьшилась вдесятеро, и все же враг баронессы сумел бежать, а значит, их вражда продолжалась.
Элейн нашел я. Это случилось уже потом, когда солнце высоко стояло в небе. Ее заточили в ублиете, оставив по колено в воде в одной исподней рубашке. Я послал за бароном, а сам спрыгнул вниз, в ужасное узилище. Ее тело было холодно как лед после долгого пребывания в воде, и она едва дышала.
Кто-то опустил вниз руку с факелом, и женщина, которую я любил, открыла глаза. Увидев огонь, она зашипела в страхе и прильнула ко мне. Казалось, дочь барона извивается в моих руках, стараясь теснее прижаться лицом к моей шее. А затем я ощутил два клыка, подобно двум шипам впивающиеся в горло.
Мое сердце оборвалось. Я посмотрел вверх, в дыру-вход в камеру, и увидел искаженное болью лицо барона. Я готов был умереть, позволить ей напиться и окончить мое жалкое существование в земной юдоли, но вновь поймал взгляд Робера и ощутил в нем мольбу.
- Покончи с этим, - проговорил он. - Во имя любви Господней, положи этому конец.
Потом мне рассказывали, что я завопил, как души грешников в аду, оттолкнул Элейн и занес свой меч. Ги не был столь обходителен и мягок с Элейн, как баронесса со мною. Он насильно оделил ее проклятием и оставил умирать от голода. Когда я навис над девушкой, в ее глазах не отразилось ни намека на понимание, ни капли рассудка. “Той, кого ты любил, давно уже нет”, - твердил я себе, начиная работу мясника. - “Ее здесь нет. Ее больше нет...”
В тот же день мы покинули Птимур - развалины, залитые кровью. Барон Робер повелел сжечь замок дотла, и мы повернулись спиной к кошмарам, которые здесь увидели.
Много позже я стоял перед баронессой, пересказывая ей в деталях наш поход. Я ожидал, что она впадет в ярость, услышав, что Ги ускользнул от нас. Но моя госпожа лишь улыбнулась.
- По правде говоря, я почти и не надеялась изловить этого слизняка. Достаточно было унизить его, изгнать, заставить спасаться бегством, поджав хвост, как собака, каковой он и является. Вскоре он уже не будет представлять угрозы. Ты хорошо потрудился, Рено, и, полагаю, заслужил свое рыцарство. Теперь же отдыхай. Завтра у меня будет для тебя важное поручение.
С этим она разрешила мне уйти.
Мое тело будто бы двигалось по собственной воле, унося меня в ночь. Я думал об Элейн, и об Анри, и о горах окровавленных тел, которые мы оставили возле Птимура. И причиной всему была вражда этих чудовищ и игр в возмездие, которые они вели меж собой.
Я поднялся на верхушку донжона и смотрел на северную Францию, спящую под серебристым светом луны. Сколько их там еще, думал я, обитающих в тронных залах и плетущих свои хладнокровные интриги?..
Господь да помилует всех нас...
Концепция персонажа: Баронесса
Цитата:“Ты смеешь переступать порог моих покоев и называть меня мерзкой тварью? Прекрати лепетать, как дитя, священник, и помни свое место. Или ты глуп настолько, что готов испытать мой гнев на своей шкуре?”
История. Жизнь Баронессы была расписана на много лет вперед в тихой беседе над ее колыбелью, когда отец девочки предложил влиятельному соседу поженить их детей. Сделку обстряпали быстро, и с этого дня Баронессу растили лишь для того, чтобы однажды она стала достойной супругой барону. Ее обучили читать и писать, и в памяти девочки осталось множество романтических стихов и прозы, которыми можно было бы развлекать будущего мужа и его возможных гостей. Когда она подросла, мать обучила ее практическим аспектам ведения хозяйства в большом замке и на принадлежащих ему землях. Учение пошло впрок, и аура властности подходила Баронессе, как удобная одежда. Разумеется, мать втолковывала дочери и женские добродетели, вроде покорности и мягкости, но девушка никогда особенно не верила в то, что будущий муж посмеет требовать от нее таких глупостей. Подобострастие - это удел простолюдинов.
Свадьба стала для нее пощечиной. Барон приехал за своей невестой, обвенчался с нею и постарался как можно скорее забыть о ее существовании. Молодой муж оказался дурнем, а вдобавок пьяницей и игроком; он уже успел промотать большую часть своего наследства и потому интересовался лишь приданым девушки. Супругу он заточил в самом унылом уголке замка, после чего вернулся к своему беспутному образу жизни. Согласно всем законам, Баронесса перед ним была бессильна.
Но однажды ночью в замке объявился незнакомец, прося приютить его. Этот таинственный рыцарь пришел к Баронессе после того, как ее супруг забылся пьяным сном, и прямо заявил, как его разгневало положение, в котором оказалась молодая женщина. Она была создана править, а не пресмыкаться. И есть способ, сказал он, получить то, на что она имела право с рождения: власть и могущество, далеко превосходящие мелочные обычаи смертных. Он протянул руку, предлагая свой дар, и Баронесса без колебаний приняла его.
Образ. Баронесса в буквальном смысле рождена править. Даже в самых первых детских воспоминаниях вокруг нее всегда были няньки, которые пеклись о ней, и домашние слуги, которыми она командовала. Все детство ей вбивали в голову вопросы управления и ведения хозяйства в поместье. И вот, после десяти лет муштры она оказалась в одной упряжке с совершенным дурнем и должна была сидеть и ждать, когда тот спустит свои владения по ветру. Проклятие показалось Баронессе смешной ценой за избавление от ада на земле, в который превратилась ее жизнь.
Подсказки для отыгрыша. Баронесса амбициозна и заносчива; ее окружает ореол той всепоглощающей самоуверенности, которая исходит от обладающих Богом данным правом распоряжаться жизнью и смертью подданных. Вассалы и простолюдины суть вещи, имущество; его стоит беречь, но должно использовать и расходовать по необходимости.
Имущество. Старый замок и принадлежащие ему владения.
________________________
[1]Олифан (олифант) - рыцарский сигнальный рог, обычно изготавливался из целого слоновьего бивня, украшался искусной резьбой, а также золотом или серебром. Один из старейших династических орденов Европы носил название ордена Охотничьего Рога
[2]Годаль (англ. godale, вероятно, упрощение от “good ale”) - пиво, сваренное на ячмене и полбе, но без использования хмеля.
[3]Кинтана (фр. quintaine) - средневековый тренировочный снаряд рыцарей, столб с закрепленной на нем мишенью (обычно - боевой щит), у которого отрабатывались верховые удары копьем, мечом, а также метание легких копий и дротиков.
[4]Гипокрас - алкогольный напиток из вина, смешанного с сахаром или медом и добавлением “благородных” пряностей (имбиря, гвоздики, корицы, мускатного ореха). После все это процеживалось через полотняный конусовидный фильтр, вероятно, отсюда и название камеры.
[5]Мёз (во Франции; на территории Нидерландов - Маас) - крупная река в Западной Европе, протекает по территории современных Франции, Бельгии и Нидерландов, впадая в Северное море. На Мёзе расположены такие крупные города, как Верден, Льеж, Роттердам.
[6]В оригинале: “black mail”, или черная/грязная кольчуга. Вероятно, отсюда происходит blackmail - английский эквивалент слова “вымогательство”, то есть требование денег за возврат похищенного имущества.
[7]В оригинале использовано словосочетание [storm crows]. Зловещие по отдельности, вместе эти слова означают вполне безобидную птицу, желтоклювую кукушку, которая называется так потому, что громче поет перед дождем.
[8]Кентер - один из видов конского аллюра, средний (спокойный) галоп, быстрее рыси, но медленнее собственно галопа.