Прелюдия

- Кэтлин Райан.

18 Марта 1994 г.

Часовня Эвтанатос

Цербер

Юлия Станиславская сидит, скрестив ноги, под пыльно-зеленой листвой ивы. Пятка ее правой сандалии зарылась в песчаную почву в приподнятой над остальной землей клумбе, из которой и растет дерево. Пальцы ее левой ноги выступают над тротуаром с другой стороны. Ее мятая юбка спадает по обе стороны высокого бордюра клумбы, а легкая блузка трепещет от ветра пустыни.

В ее сложенных лодочкой руках горит свеча некрашеного воска. Крохотное пламя вспыхивает, повинуясь ее воле, и по ее указанию меняет цвет: с желтого на белый, с белого на синий, с синего на фиолетовый.

- Хорошая работа, Джулия, - искренне отмечает ее учительница. Сидя среди узловатых корней ивы, Митци Циммерман внимательно смотрит на пламя. – Ты выполнила домашнее задание.

Ее подмастерье закусывает губу, чтобы не расплыться в довольной улыбке.

- Ты сможешь пойти дальше?

Юлия кивает. Она сводит брови, концентрируясь, и пламя исчезает: оно стало невидимо для глаза, но все еще горит и поглощает свой источник с огромной скоростью. Фитиль становится горячим даже на донце свечи, и ей приходится вытянуть руки подальше, чтобы жар не касался лица.

- Задуй ее и поставь себе пятерку. Ты очень хорошо справилась.

Огонь немедленно гаснет. Юлия осторожно меняет свечу в подсвечнике, нервно поглядывая на воск, который все еще почти кипит в верхней части. Она потягивается, встает, проходит несколько ярдов по двору. Ее нога неосознанно начинает выбивать танцевальный ритм: пятка, носок, пятка, подскок… Когда она замечает это, то заодно начинает махать руками и растирать себе плечи, словно немного замерзла. Но ночной холод уже быстро исчезает, и, когда она оборачивается к учительнице, понимающий взгляд говорит, что она никого не одурачила.

Юлия застенчиво улыбается, а потом широкая ухмылка, которую она подавила после похвалы Митци, наконец, берет свое. Она выпускает ее на волю и смеется: размять конечности приятно, чистый воздух Цербера на вкус не похож ни на что, оставшееся на Земле, и этим утром она, по крайней мере, знает все, что ей было задано. Почему бы и не танцевать?! Она подбирает юбку и напоказ делает перед учительницей еще несколько танцевальных движений; она думает, что это полька, но вообще-то никто бы не опознал польку в этой череде диких прыжков и дрыгания ногами. Митци тоже начинает смеяться.

«Приятно посмотреть, - думает Юлия, видя, как улыбнулась старшая женщина. – Последнее время она вроде вообще ничему по-настоящему не радуется. Интересно, почему я так подумала. Она не выглядит несчастной, так? Не выглядит как-нибудь по-другому, ни внешне, ни по голосу…» Юлия обегает свою наставницу придирчивым, заботливым взглядом. Элегантная женщина, одетая в платье прямого покроя из некрашеного льна; Юлия знает, что, когда Митци встанет, на ткани не останется ни пятнышка от ивовой коры, и завидует этому. Она худая, но недостаточно высокая, чтобы именоваться «стройной». «Она выглядит слишком хрупкой, - понимает Юлия. – Она что, всегда так выглядела?»

Солнечный свет окрашивает здание позади подмастерья, заливает двор. Он заставляет мышино-коричневые, вьющиеся волосы Митци выглядеть золотыми, а ее платье – чисто белым, но ее глаза цвета дубовых листьев осенью не становятся светлее с приходом солнца. Она уже перестала смеяться, и тени от ветвей ивы отгораживают ее от света.

Сверху, от одного из окон общежития, до них доносится смешок. Еще один студент – молодой человек с Явы, - раздвигает занавески на своем окне и сверху машет Юлии, и спугнутый танец оставляет ее ноги. Он поливает цветы в горшке на окне, потом кидает взгляд на юго-запад и снова пропадает из виду.

Глаза Юлии находят ее собственный маленький садик – несколько красных гераней под бело-синими полосатыми занавесками на третьем этаже. Потом они находят то же место, на которое смотрел ее товарищ. Тень вдалеке, на внешней стене часовни: балкон с плотно закрытой дверью, который ведет в комнату без окон. У всех подмастерьев на Цербере уже сложилась привычка поднимать глаза на этот балкон каждый раз, как они выходят наружу. Некоторые даже начали удивляться тому, что ту же привычку демонстрируют многие из их учителей.

Юлия присаживается в тени дерева, которое закрывает от нее жилые помещения студентов, и начинает закидывать удочку.

- Миц?

- Да?

- Почему мы занимаемся здесь, на улице?

- Хороший день, так?

Юлия ждет и надеется, что ответ на этом не закончится.

- Сенекс должен был сегодня вернуться, - продолжает Митци. – Я думала, мы его встретим.

- Я думала, ты говорила, что они закончили четыре дня назад.

- Закончили. Но до Калифорнии отсюда довольно неблизко, знаешь ли.

- Но ведь это ужасно медленно, - осторожно произносит подмастерье. – Разве не так?

- Не все из них были достаточно сильны или умелы, чтобы просто шагнуть из Сакраменто сразу сюда. – Она делает паузу и долго, со значением рассматривает Юлию. – Знаешь, ты больше добьешься, если задашь мне настоящий вопрос.

Юлия быстро встречается взглядом с наставницей, и возражение так и не срывается с ее губ.

- Ладно. Почему Аманда получает столько привилегий?

- Каких привилегий?

Юлия мешкает. По колледжу ходит столько слухов; она не думала, что придется еще что-то объяснять. Она достаточно недавно здесь учится, чтобы на ее лице отразились внезапные сомнения, но ей хватает ума сомневаться. Она движется дальше – медленнее.

- Ну, начнем с того, что у нее комната отдельно от всех остальных.

- Она на карантине.

- Что?

- Среди прочего, можешь свободно зайти и посмотреть на горелые следы на стенах ее спальни. У нее были проблемы с тем, чтобы контролировать свои силы.

- Сенекс дает ей частные уроки.

- Она его ученица, а не рядовой член колледжа. Люди не спрашивают, почему тебе даю частные уроки я?

- О’кей, - продолжает Юлия, - но как она добилась того, чтобы ее отправили в эту миссию? Среди нас много таких, кто здесь дольше нее, и это просто кажется… нечестным.

- Джулия! Даже не думай, что я бы позволила ему так рисковать тобой!

- Что?

- Назначение Аманды на миссию не было привилегией. Не было ни наградой, ни одолжением. – Митци откидывается назад, прислоняется к изогнутому стволу дерева. – Не моя политика – обсуждать подмастерьев других магов, но на сей раз я сделаю единичное исключение. Аманду выбрали потому, что она одновременно была наименее ценной из всех, кто был доступен, и имела больше всех шансов выжить. – Она глядит на висящее далеко-далеко солнце, потом закрывает глаза. – Кроме того, есть еще одно обстоятельство, и я бы хотела, чтобы ты очень серьезно над ним задумалась. Аманде уже довелось убивать.

Юлия размышляет над этим с каменно-серьезным видом.

- Думаешь, я бы не смогла это сделать?

- А ты хочешь?

Юлия отворачивается.

Она без особой цели идет прочь, наклоняется над центральным бассейном двора.

Фонтан здесь скромный. В центре бормочет один-единственный источник, почти под самой поверхностью воды. Он тускло мерцает. Никакой напрасной траты воды на струи или декоративные брызги. Никакой напрасной траты камня на чаши или металла на статуи. Полированный серый мрамор водоема незамысловат, но во дворе на Цербере он выглядит красиво: темный, аскетичный, дарящий передышку после перехода по залитой солнечным светом мостовой из песчаника.

Дневное небо здесь, в такой дали от Земли и Солнца, насыщенно-фиолетового цвета. В покачивающейся воде бассейна отражение подмастерья обрамлено безоблачным индиго. Она корчит рожу, рассматривая свои безвольные темно-каштановые волосы, свои бледные глаза невнятного цвета: и не привлекательный синий, и не таинственный зеленый, и не суровый серый. Кожа красная в менее привлекательных местах, белая там, где выступают слишком заметные кости, неприятно-пурпурная в тенях под глазами, и в целом болезненно-желтоватая. Юлия плескает рукой в бассейне, разгоняя излишне правдивое отражение. Она и так хорошо знает, что она выглядит… обычно. Она плещет воду на предплечья, смачивает волосы за ушами, чтобы уложить их поровнее. Она втягивает пригоршню сладкой воды и выплескивает оставшиеся капли на лицо.

Мимо нее неожиданно пролетает воробей, вспархивает на самый дальний от нее край бассейна. Она замирает, чтобы его не спугнуть. Птичка настороженно, подозрительно косит на нее глазом, наклоняет голову; разглядывает ее сначала одной угольно-черной бусинкой, потом другой. Воробей словно говорит: «Я знаю, ты что-то затеваешь. Не думай, что я не знаю. А если бы я мог посмотреть на тебя прямо, я бы знал, что именно. Уж тогда бы мы посмотрели, кто есть кто, барышня».

Он делает мелкий глоток из водоема и снова глядит на нее. Пьет еще и прыгает влево. Наконец, воробей переводит дух, бодро и презрительно задирает клюв, быстренько делает последний глоток и улетает прочь.

- Готова?

- Ну да.

- Со свечами хватит. Вот.

Митци ставит перед своей ученицей нечто, обернутое холстиной.

- Давай, открывай.

В свертке оказываются очень старые и очень красивые песочные часы. Полированная оправа сделана из великолепного самшита, и она блестит, словно шелк. Колбы – толстое стекло, выдутое вручную, без единого шва, немного неровное: время и гравитация заставили его пойти рябью. Юлия рассматривает поверхность часов: она заворожена. Ее учительница берет холст, складывает и набрасывает на камень между ними. Она протягивает руку за часами, и ученица торжественно передает их назад.

Митци переворачивает часы.

Песок начинает сочиться вниз. Хотя стекло толстое и тяжеловесное, горлышко довольно широкое, и нижняя колба наполняется быстрее, чем ожидала Юлия.

Митци смотрит на часы в полном и совершенном молчании, и Юлия пытается следовать ее примеру: пытается выжать из этого опыта как можно больше, хотя его смысла она пока не видит. Возможно, под поверхностью?.. Она пытается рассмотреть песочные часы с философской точки зрения, с физической, с духовной, с символической… Медитация проходит сквозь время, и смерть, и возраст, начинает ходить кругами и запутывается в клише.

Она вытряхивает из мыслей мусор и снова сосредоточенно глядит в часы. Ее внимание слабеет. Ветер подхватывает ветви ивы и яростно полощет ими где-то над головой. Он переворачивает сухие листья на земле рядом с ними и, шурша, гонит их по клумбе, через бордюр и во двор, играть ими в углах. Юлия расплетает ноги и вместо позы лотоса садится, поджав ноги под себя. Песок все течет… «Из колбы прошлого, - думает она, - в колбу будущего. Может, смысл в этом?» Любопытство заставляет ее поднять взгляд на лицо Митци. Глаза ее наставницы, лишенные всякого выражения, встречаются с ее глазами и возвращаются к стеклу. Юлия пытается заставить себя вернуться в медитативное состояние, но ей не хватает фокуса.

От зданий вокруг наползают голоса других студентов: обрывки разговоров, инкантаций, песен… Ей слышно даже гудение пчел над геранями в окнах общежития. Маленький красный жучок начинает забираться вверх по склону из полированного самшита. Юлия рассматривает его; ее разум устал и обмяк, как слизень. Ее поза оплывает, она слегка вытягивает ноги, и ее лодыжки, колени и пальцы ног начинают безжалостно колоть иголки и иголочки.

Последняя песчинка падает из верхней колбы. Юлии кажется почти невероятным, что до этого бесконечного промежутка времени в мире происходило что-то еще, и что это испытание могло, наконец, подойти к концу.

Митци Циммерман, бодрая, как обычно, говорит:

- Сами по себе эти песочные часы точно отмеряют десять минут.

- Всего десять минут… - думает Юлия.

Митци ловит взгляд девушки.

- Ты немедленно прекратишь это, - целеустремленно приказывает она.

И, к великому унынию Юлии, она переворачивает часы прямо сразу и сейчас.