Горы Таурус
К юго-востоку от Кайсери (и горы Эрджияс)
Турция
И, в довершение всего прочего, было жарко.
Это было ненормально. В это время ночи температура в горах и окружавшей их пустыне уже должна была заметно упасть. Сегодня ночью, однако, жара упрямо цеплялась за горные склоны, отказываясь отступить следом за садящимся солнцем. Ветры пустыни перегоняли эту жару из одной ложбины с прогретым воздухом в другую, но разогнать ее полностью им не удавалось.
Жара делала еще более некомфортной задачу, которая сама по себе была сложной, и Беккет на миг отвлекся от своих приготовлений, чтобы мрачно посмотреть вокруг.
Беккет не особо выделялся бы из толпы. Коричневые волосы немного длиннее, чем требовала современная мода, коричневые джинсы, белая джинсовая рубаха на пуговицах (сейчас пуговицы были расстегнуты), туристические ботинки и рюкзак достаточного размера, чтобы сломать спину человеку, который бы попытался вскинуть его на себя не под тем углом. Пожалуй, единственной действительно необычной деталью его внешности были солнечные очки, которые он не снял даже в глухую ночь. Они привлекали внимание, и Беккет не стал бы их носить, если бы не необходимость скрывать от внимания смертных свои нечеловеческие глаза. По тем же причинам он носил перчатки, под которыми прятались грубые ногти и густая шерсть на его руках, еще одно проявление звериного наследия его линии крови.
Но все же, если не брать во внимание эти мелкие странности, он в основном выглядел как поклонник пешего туризма – возможно, европеец, странствующий по земному шару в попытках «найти себя». На самом же деле Беккет отлично знал, где находится, и его странствия по земному шару имели целью найти нечто другое. Или, в последнее время, кое-кого другого.
Ветер, которому так плохо удавалось остудить воздух вокруг, намного лучше справлялся с тем, чтобы поднимать в воздух грязь и песок на пологом горном склоне. За несколько миль отсюда Беккет оставил джип, который купил как списанный из турецкой армии; если бы родословную джипа можно было проследить достаточно далеко в прошлое, там наверняка нашлось бы и списание из российской армии. Даже внедорожник в идеальном состоянии не забрался бы по некоторым из тех склонов, которые Беккету пришлось одолеть по дороге, а состояние его джипа было далеко от идеального.
Он знал, что никаким чудом не сумеет закончить все, что планировал, и вернуться в цивилизованные места до рассвета, но местность была ему знакома. Не составит труда найти достаточно глубокую пещеру, чтобы укрыться от смертоносного раздражителя, который представляло собой солнце. Разумеется, в чрезвычайной ситуации Беккету не требовалось убежище, хватило бы и пятачка земли достаточной глубины, чтобы в него погрузиться: таково было одно из преимуществ его конкретной родословной в качестве нежити, и оно стоило нечеловеческих черт внешности. Но в таком случае ему пришлось бы оставить все снаряжение валяться открыто, и, хотя вероятность того, что по этому месту пройдет кто-нибудь еще, была очень невелика, рисковать все же не хотелось.
Прямо сейчас, однако, его мысли были заняты другой пещерой. Он не был здесь несколько лет, но маршрут неизгладимо отпечатался в его памяти. Возможно, он смог бы пройти по этому пути с закрытыми глазами.
Когда он подошел ближе, ветер ослабел, но, глянув через плечо, Беккет увидел, что всего в нескольких дюжинах ярдов он дует с той же силой, что и раньше. Казалось, что само место каким-то образом сопротивляется ярости природы.
«Ну что ж, - сказал он в пространство, - удобно получается».
Он мгновение помолчал.
«Почему-то это удобство совсем не внушает доверия».
Несколько долгих секунд Беккет стоял неподвижно – намного более неподвижно, чем сумел бы любой смертный, – и смотрел перед собой, предоставляя увиденному врезаться в его память и перекрыть яркие воспоминания нынешним состоянием дел.
Ничего не изменилось. Он взирал на вход в пещеру, который зиял в склоне горы, как пасть какого-нибудь исполинского зверя; если бы Зевс заключил чудовищного Тифона под этой горой, а не под Этной, это могло бы объяснить пасть такого размера. Дюжина человек, стоя плечом к плечу, могла бы пройти внутрь, не коснувшись ни одной из стен. Когда-то в далеком прошлом эта дюжина могла бы пройти свой путь с повязками на глазах, но даже это место не было совершенно неуязвимо для течения лет, и сейчас камни и прочий мусор на полу помешали бы им идти.
Отсюда смертный вряд ли смог бы разобрать древнюю надпись над входом пещеры. Она была слишком невелика, слишком истерта песком, который многие века швырял на нее ветер. Беккет, однако, мог прочесть ее так же ясно, как если бы стоял рядом в ночь, когда она появилась.
Согласно легенде, эти слова на языке, который могли прочесть очень немногие из живущих (или немертвых), не были вырезаны чьими-то руками, будь то человеческими или нечеловеческими. Слова возникли сами, высеченные в камне, в тот самый миг, как их произносил древний господин этого места.
«Да не выйдет ни одно дитя Каина сквозь этот проход. Да не войдет ни один сын Сифа».
Беккет, как уже много раз раньше, стоял у входа в Каймаклы, древний город – и древнюю могилу – давно вымершего клана.
Но на этот раз он собирался сделать больше, чем просто постоять и посмотреть. На этот раз, ради вампира по имени Окулос, друга Беккета (или спутника настолько близкого к понятию «друга», насколько это допускала природа Сородичей), он бросит вызов могуществу ушедшего Патриарха.
Если все-таки предполагать, что он достаточно свихнулся, чтобы действительно через это все пройти.
Годом ранее
Библиотека Принцессы Каролины
Монако
Беккет не был особенно рад визиту в Монако. Вся эта страна всегда казалась ему одной большой мышеловкой для туристов. Здесь нечего было исследовать, не было глубоких тайн культуры, которые можно было бы раскапывать. О да, конечно, история этой нации уходила в прошлое на сотни и даже тысячи лет, ко временам первого финикийского поселения на этом месте, но Сородичи почти не были в нее вовлечены, а Беккета в первую очередь занимала именно эта сторона истории.
Кроме того, большинство местных жителей говорили на французском.
И все же Самир обитал здесь, и здесь Самир хотел встретиться. Так что они встретились здесь.
Мусин Самир (почти наверняка не его настоящее имя) родился в Марокко, но совершенно точно не мог посещать родину. Он был из числа Тремер, не только вампир, но и чародей, и это делало его более чем непопулярным среди весьма влиятельного в Марокко клана Ассамитов.
Кроме того, он был старым знакомцем Беккета, и за соответствующую плату был готов предоставлять информацию – в тех случаях, когда мог это сделать, не вредя интересам Тремер. Беккет неоднократно обращался к нему по различным вопросам, связанным с тауматургией и прочими волшебными тайнами, поскольку, хотя сам Беккет разбирался в магии крови намного лучше большинства, его умения все равно меркли перед познаниями того, кто занимался оккультными делами по-настоящему.
Самир назначил встречу не в каком-нибудь помпезном отеле или казино, вроде Монте Карло (хотя Беккет ожидал именно этого), но в Библиотеке Принцессы Каролины, широко и далеко известной тем, что она специализируется на детской литературе.
«Это потому, что здесь мы не будем выглядеть необычно, когда станем обмениваться книгами» - пояснил в ответ на незаданный вопрос Беккета Тремер, одетый в джинсы американского пошива и старую футболку Гарта Брукса. Он прервался и отошел, когда мимо них просочилась стайка детей – как раз достаточно медленно, чтобы персонал библиотеки не кричал на них за беготню. До закрытия библиотеки дети явно хотели успеть еще в одно место. «А еще потому, что у нас при этом останется очень мало времени на обмен, и это предотвратит любые попытки передумать в последний момент».
Беккет насупился, но предпочел оставить скрытое в этих словах оскорбление без комментариев. Вместо этого, он сунул руку в матерчатую сумку, одетую через плечо – ее не так-то просто было спрятать от установленных в библиотеке новых систем безопасности – и достал книгу. Толстая кожаная обложка кое-где потрескалась, но в остальном была в относительно хорошем состоянии.
«Ты не говорил мне, - прорычал Беккет, отдергивая книгу, как раз когда к ней потянулся Самир, - что предыдущий владелец будет настолько сильно возражать против того, чтобы я взял ее и ушел».
«Это книга по герметической магии, Беккет. Чего ты ожидал?»
«Я ожидал, что храм будет покинут. Кое-кто, кого я не буду упоминать, говорил мне именно так. Чего я не ожидал, так это прокладывать себе путь когтями сквозь какого-то волшебника – Герметика, пока остальные члены его часовни пытались обрушить на меня крышу, взорвать мою машину или еще как-нибудь разнести мне голову своими чертовыми заговорами во всем их чертовом многообразии!»
«Ты отлично знаешь разницу между Герметическими инкантациями и заговорами, Беккет».
«Тебе вообще нужна эта долбаная книга, или нет?»
«Что за язык, Беккет?! Здесь же дети. - Увидев, как раздуваются ноздри собеседника, Самир решил, что стеб над гостем лучше прекратить. – Хорошо, Беккет. Я приношу тебе свои искренние извинения. Я искренне полагал, что храм действительно покинут. Когда мне удалось узнать, что орден пытается вернуть тексты, ты уже был недоступен. Теперь, пожалуйста, могу ли я получить книгу?»
После секундного колебания Беккет наконец вручил ему свою добычу. «В любом случае, зачем она тебе вообще нужна? Я думал, что у вас, Тремер, уже есть полное собрание сочинений на герметические темы».
«А? Нет, еще остались секреты, которые мы… Впрочем, это неважно. Мы хотели, ты предоставил. Спасибо».
«Спасибо оставь себе. Просто выполни свою часть договора».
Самир огляделся, чтобы убедиться, что в пределах слышимости не было любопытных детей – или взрослых. «Беккет, - прошептал он, и в его голосе не было ни малейшего намека на насмешку, - у меня ушли годы, чтобы раскопать этот ритуал. Он старый, старше, чем большая часть моего клана. Я не хочу тебя обидеть – для того, кто не посвятил тайнам всю жизнь, ты умеешь действительно много, - но я всерьез сомневаюсь, что у тебя хватит могущества и опыта, которые нужны, чтобы провести ритуал».
Беккет наклонился ближе, словно собираясь поведать чародею какой-то важный секрет.
«Самир…»
«Да?»
«Я тоже сомневаюсь. – Он ухмыльнулся, и в его ухмылке было очень мало веселья. – Полагаю, скоро я узнаю это точно».
Тремер только покачал головой. «Как тебе угодно. Пойдем на улицу, материалы у меня в машине».
Горы Таурус
К юго-востоку от Кайсери (и горы Эрджияс)
Турция
И вот он стоял на границе вечной темницы, глядя в жерло пещеры сквозь невидимый барьер, который преградил путь Бог знает скольким Сородичам – включая двух спутников Беккета. После того, как он получил от Самира ритуал, у него ушел почти год, чтобы собрать необходимые компоненты: кровь оборотня или ключ, вырезанный одним из народа фей, было не так-то легко найти, а эти предметы были далеко не самыми редкостными в списке. Самир определенно не преувеличивал, говоря о возрасте и силе ритуала, к которому готовился Беккет. Этот ритуал, несомненно, был создан в эпоху, когда и магия, и мир в целом очень отличались от сегодняшних.
Беккет взглянул на часы. Ему требовался как минимум час, чтобы подготовиться к ритуалу, и еще три, чтобы его провести. И даже если все сработает, у него не было ни малейшего представления о том, сколько времени уйдет на исследования по ту сторону преграды; возможно, много ночей.
У него оставалось как раз достаточно времени до рассвета, чтобы обрушить эту преграду, если он не станет терять времени.
Ну, значит, он не станет его терять.
Рюкзак обрушился на землю: раздался глухой звук удара, и облако пыли и песка разлетелось во все стороны. Из него Беккет достал две сумки поменьше, которые он упаковал так, чтобы держать свое повседневное снаряжение отдельно от того, что предназначалось для оккультных целей.
В первой сумке – той самой, в которой он принес Самиру книгу – было все снаряжение, которое можно было рассчитывать увидеть у археолога-исследователя. Набор мелких инструментов для точной работы – все от кистей и стамесок до бумаги и мелков, чтобы делать зарисовки. Винтажный кольт 45 калибра времен Второй Мировой и четыре полностью снаряженных запасных магазина (у Беккета были много более эффективные возможности управляться со вставшими на пути Сородичами, и он никогда не жаловал огнестрел, но при необходимости общаться с враждебными смертными в больших количествах он все равно не находил аргумента лучше, чем свинец на очень, очень большой скорости). Тяжелый фонарь и несколько файеров (Беккет видел в темноте, но часто путешествовал в компании тех, кто не видел, так что он просто выработал в себе привычку их носить). Фотоаппарат с функцией съемки в темноте, чтобы делать фотографии возможных ценных или информативных находок, не подвергая их воздействию резкого света вспышки. Продвинутый GPS-навигатор, способный показывать пользователю его точное местонахождение (вот уж чего Беккету, а еще больше его спутникам, очень не хватало в прошлый раз). Саперная лопатка – не в сумке, но привязанная к ней; самый кончик рукоятки был обломан, на вид – в процессе долгого использования (тот факт, что слом делал конец деревянной рукоятки довольно острым, однако, случайным не был). Кроме того, Беккет, для которого эта часть подготовки походного снаряжения выглядела несколько гротескной, захватил с собой хорошо изолированный термос (третья группа, резус отрицательный, свежая), в снаряжение типичного археолога не входящий. Все это он возьмет с собой внутрь пещеры, если, когда придет пора, он решит, что у него достаточно крепкие яйца – и недостаточно крепкий здравый смысл – чтобы все же сделать этот судьбоносный шаг.
Содержимое второй сумки он, разумеется, оставит – то есть ту его часть, которая не будет поглощена в процессе ритуала.
Это если предположить, что он сумеет заставить ритуал сработать.
Это если предположить, что в процессе ритуала не будет поглощен он сам.
Это если предположить… «А, ебись оно все. Хватит предполагать, Беккет, - мрачно подумал он. – Либо делай, либо иди домой».
С аккуратностью, которая бы сделала честь любому хирургу, Беккет начал чертить на земле символы – используя кость указательного пальца с руки, отрубленной у ее владельца за воровство, в те давние времена, когда такое наказание было нормальным. Дальше пойдут свечи (часть – восковые, но не все) и еще более редкостные ингредиенты, а потом…
Потом придет время направить его магические способности против барьера, поставленного самим Каппадокийцем, одним из тринадцати предков всей расы Сородичей. И внезапно эти способности начали казаться очень, очень ограниченными.
Горы Таурус
К юго-востоку от Кайсери (и горы Эрджияс)
Турция
Беккету не требовался кислород (он вдыхал воздух, только чтобы говорить) уже около трехсот лет, но инстинкты, давно уснувшие, но не отмершие окончательно, заставляли его задыхаться от напряжения. В глубине души (или того, что там за нее сходило в эти ночи) он уже ощущал, что солнце палец за пальцем начинает тянуться к краю горизонта с той стороны. До рассвета оставалось меньше часа.
Вокруг него в беспорядке были разбросаны остатки его ритуала. Лужицы воска, расплавленного и вновь остывшего, образовали на песке странные узоры. Ветер, который поднялся из ниоткуда в середине процесса (он все еще надеялся, что это было знаком успеха, а не случайным природным явлением, которое, возможно, поколебало его концентрацию в критический момент), полностью затер знаки, которые он так аккуратно начертил на земле. Кровь оборотня пропала, впитавшись в поверхность камня, на которую он ее ритуально расплескал; ключ, откованный феей, был погребен глубоко в песке, и песок над ним пошел темными краснокоричневыми пятнами, словно став ржавой пылью. Сам Беккет был покрыт пленкой кровавого пота, его когда-то белая рубаха прилипла к груди и уже начала засыхать и похрустывать. Кровь пахла чем-то неправильным, почти что порчей – словно что-то противоестественное (еще более противоестественное, чем сам Беккет) вторглось в его организм.
Но, несмотря на ветер, несмотря на кровь, несмотря на все, что происходило странного и причудливого, он не видел никаких признаков того, что ритуал сработал. По совести, он и не ожидал большего. Части ритуала были написаны на языках, которые он не мог даже опознать, а уж тем более понять. Самиру хватило любезности предоставить фонетические пометки, чтобы Беккет по крайней мере смог пробраться сквозь эти части вслепую, но это, конечно, не могло заменить полноценного понимания того, какого черта он, собственно, делал.
И все же, несмотря на свой прошлый пессимизм, Беккет не мог не почувствовать острого разочарования. Окулос был добрым товарищем, одним из немногих, кого Беккет в эти несколько сотен лет мог называть другом. Возможно, он уже перестал существовать, или, по крайней мере, впал в торпор, но Беккет чувствовал себя обязанным сделать еще хотя бы одну целенаправленную попытку сдержать свое обещание и найти для своего друга способ сбежать из ловушки, которую много веков назад расставил мертвый полубог.
«Прости, друг». Это был первый раз за очень долгое время, когда Беккет извинялся. Еще дольше минуло с тех пор, когда он последний раз извинялся искренне. Он наклонился, чтобы собрать те компоненты, что мог, решив, по крайней мере, не оставлять следов своего присутствия.
Когда его пальцы коснулись ржавого пятна на песке, он почувствовал себя так, словно из земли начал извергаться вулкан – сквозь него. Поток силы такой мощности, какой Беккет еще никогда не ощущал, буквально оторвал его от земли и отшвырнул от устья пещеры на полдюжины ярдов. Беккет не мог сразу попытаться понять, что произошло: он был слишком занят, подавляя своего Зверя, который целеустремленно пытался либо вогнать его либо в кровавую ярость, либо спровоцировать инстинктивное безоглядное бегство от этого места и всего, что о нем напоминало. Когда-то Беккет проводил значительную часть своих странствий в компании женщины по имени Люсита. Будучи старейшиной своей крови и отступницей по меркам многих из ее собратьев, она рассказывала ему истории про Шабаш и то, как там принято «вытягивать» информацию из тех, кто не желал ее предоставлять. Особое впечатление (того рода, что смешивается с отвращением) на нее произвела изобретательность одного инквизитора, который разработал систему, включавшую раскаленные добела иглы, сладкую воду и целую колонию огненных муравьев. В то время Беккет не смог вообразить, каково это – быть одновременно сжигаемым и пожираемым изнутри.
Теперь он это знал.
Также, однако, он знал: впади он сейчас в ярость или поддайся алому страху, ему может не хватить рассудка, чтобы найти подходящее убежище от солнца. Он, как и его Зверь, хотел избежать этой боли – но не ценой того, чтобы оказаться испепеленным и смешанным с песком пустыни.
Не будь он так сосредоточен на преодолении собственной боли и собственной бури эмоций, он, возможно, увидел бы, что по каменным стенам пещеры идет рябь, словно они – не более чем радуга на ветру. Возможно, он увидел бы, что руны, высеченные в этом камне, пылают алым светом, который не мог объясняться никакими естественными процессами или реакциями – а затем исчезают из вида, ибо их многовековая сила, наконец, была сокрушена.
Но он не видел. И поэтому лишь тогда, когда он снова восстановил контроль над собой и перестал видеть мир вокруг сквозь алую пелену, он взглянул на вход в пещеру – и понял. Непонятно как, вопреки всем надеждам, вопреки всей логике, он это сделал. Барьер рухнул.
Несмотря на эту уверенность, Беккет предпочел бы потратить побольше времени на проверку. Исследования с помощью обостренных и даже сверхъестественных чувств, тауматургические ритуалы…
Ничего из этого он не сделал. Чувствуя, что на него уже наваливается сонная одурь от близкого рассвета, что солнце уже окрасило розовым облака над горизонтом, Беккет лихорадочно подобрал свою поклажу и нырнул в гостеприимную тень Каймаклы как раз перед тем, как его одолела дрема…
Где-то еще…
Над Каймаклы горела Красная Звезда.
Барьер обрушился, и своим падением он поднял невидимое течение силы, которое разошлось во все стороны, словно ударная волна.
Красная Звезда горела, и слабели преграды. Красная Звезда горела, адский свет в конце очень длинного туннеля.
Падение барьера Каппадокийца эхом отозвалось в горах и пустынях Турции, и дальше по Дальнему и Ближнему Востоку.
Где-то под песками, в пещере, которая лишь отчасти существовала в каком бы то ни было мире, доступном для осмысления разумом человека или Сородича, эти отголоски потревожили сны того, что дремало со времен юности мира.
Она иногда ворочалась во сне, эта невозможная вещь, этот пережиток прошлого, которого страшились чудовища. Ворочалась – но никогда раньше не просыпалась.
Теперь она проснулась. Проснулась, ничего не осознавая, ничего не видя, ничего не ощущая, среди мира, полного ничем.
Ничем, кроме голода – такого пожирающего, такого всеобъемлющего, что не было вещи, способной существовать вне его, ибо все сущее существовало лишь для того, чтобы быть пожрано.
Голод… и одна рациональная мысль, сформулированная в понятиях, которые невозможно было осмыслить, понятиях из времен, когда не существовало языка.
В приблизительном переводе на понятия смертных, ее значение было простым:
«Время пришло».
И надо всем этим горела Красная Звезда.
Каймаклы, под горами Таурус
Восточная Турция
В темном вестибюле великого подземного города Каймаклы, укрытый от испепеляющего взора солнца, Беккет спал и видел сны…
Он вновь стоял не в пещере, но снаружи. В нескольких сотнях ярдов стоял вертолет «Bell», лопасти которого наконец перестали вращаться; вертолеты этой модели поставляются военным и полицейским силам по всей Земле, хотя на этом конкретном вертолете не было никаких полезных модификаций наступательного характера. Они прилетели сюда именно на вертолете.
В этом странном состоянии частичного осознания происходящего, которое так часто посещает спящих, Беккет подумал, что для этого визита ему бы тоже очень не помешал подобный транспорт – или умение его пилотировать, если уж на то пошло. Еще ему хватило сознания удивиться тому, откуда вообще взялся сон. Он был вполне уверен, что с тех пор, как он перестал быть смертным, ему ничего не снилось.
Он был не в одиночестве, и был чрезвычайно благодарен за это судьбе. Это – это вполне могло оказаться величайшим археологическим открытием современности, по крайней мере, с точки зрения Сородичей. Беккет был рад тому, что рядом были достойные спутники, чтобы разделить радость: некоторые вещи даже для него просто были слишком велики. На мили вокруг было не найти ни одного смертного, так что двое Носферату, которые путешествовали с Беккетом, давно сбросили иллюзорные маски человеческого облика, под которыми многие из их клана скрывали свои чудовищные черты.
Коренна, дитя Окулоса и потому, в каком-то смысле, крестница Беккета, не смогла сдержать восхищенный вздох, когда перевела слова над устьем пещеры. «Это ведь оно, правда? – В ее голосе звучал восторг ребенка, который только что получил на день рождения или Рождество ту единственную вещь, что ему хотелось. – Это вход в Каймаклы».
«Если нет, - отозвался Окулос, незаметно подмигнув Беккету, - то это самая умелая подделка, которую я когда-либо видел».
«Не говоря уж о том, что самая большая» - добавил Беккет.
Многие сотни лет дети Каина искали это место, о котором многие их легенды из числа самых ужасных говорили как об источнике великого знания – и, возможно, великого могущества. Ибо, если эти легенды были правдивы, то буквально тысячи вампиров были заключены за барьером, воздвигнутым их прародителем. Хотя многие наверняка нашли свою окончательную смерть, многие другие вполне могли все еще лежать в торпоре, ожидая прилежных исследователей прошлого, которые их пробудят – или прилежных диаблеристов, которые высосут души из их уже лишенных крови останков.
Любой, кто хотя бы поверхностно ознакомился с историей Каймаклы, ее города-побратима Деринкую, а так же клана Каппадокийцев, который владел обоими городами, знал приблизительное местонахождение потаенного города. Разумеется, это само по себе было проблемой, поскольку очень мало Сородичей во всем мире достаточно знали о каком-то из этих городов или о Каппадокийцах, чтобы хотя бы начать подобные исследования, но Беккет и его спутники вращались в очень избранных кругах. Никому, однако, до сих пор не удавалось найти вход.
«Или, по крайней мере, - как однажды вечером Окулос заметил Беккету, - никто до сих пор не объявлял о находке. Вероятно, найдется несколько Сородичей, которые хранят это знание, но совершенно не представляют, как им воспользоваться. Еще более вероятно, что кое-кто из Сородичей, запертых по ту сторону барьера, оказались в заключении не так давно, как сами Каппадокийцы».
Они решили для себя, что не проявят подобной беспечности. Годы исследований, наконец, принесли зацепку, которая привела их в Каймаклы, зацепку, которая скрывалась в ничем более не интересной рукописи одного сумасшедшего вампира. Тот блуждал по Ближнему и Среднему Востоку, утверждая, что является реинкарнацией одной из жен Магомета, и вел детальный дневник своих путешествий. В итоге он прыгнул в большой костер, предположительно, чтобы сжечь свою мужскую внешность и открыть прячущуюся под ней женщину. Хотя их всех переполняло воодушевление, они решили, что их первая экспедиция послужит только для того, чтобы подтвердить местонахождение пещеры, и чтобы изучить вход и, по возможности, сам барьер. Беккет, хорошо покопавшись в других источниках, составил более-менее ясное представление о том, как далеко можно зайти в пещеру, не проходя при этом сквозь мистический барьер (в целом оно сводилось к «не очень далеко»). Они надеялись изыскать средства проверить эти соображения, при этом не подвергая опасности самих себя.
Теперь, когда они добрались сюда, искушение немедленно окунуться в задачу с головой и, наплевав на риск, сделать все возможное, конечно, возросло, но им удавалось до некоторой степени сохранять профессиональное спокойствие.
«Окулос, - обратился к нему Беккет, - почему бы тебе и Коренне не осмотреть сам вход в пещеру? Я пока собираюсь сделать несколько замеров снаружи».
«Ну… Ладно, Беккет, как хочешь».
Что? Нет! Тот Беккет, что осознавал себя сквозь сон, был в замешательстве. Все произошло не так! Окулос настаивал на том, чтобы первым исследовать устье пещеры, Беккет никогда не хотел…
Он начал исследовать плотность породы окружающих вход скал и строить предположения о ее возрасте и минеральном составе, когда его оборвали два вопля. Первый был женским – пронзительный, высокий крик невыносимой агонии, который оборвался так же внезапно, как и начался. Второй, мужской, был низким, это был плач утраты, и он продолжал звучать еще долго после того, как угасло даже эхо первого.
Когда Беккет подбежал ко входу, сфокусировав в своих глазах силу крови, чтобы ясно видеть происходящее в темном провале, там стояла лишь одна фигура, и ее рука все еще была поднята в беспомощном жесте.
«Беккет… Окулос осекся, его голос был почти плачущим. – Коренны нет! Ты неверно определил место, где проходит барьер, Беккет! Мое дитя мертво! Я в западне! И в этом виноват ты!»
И опять Беккет безмолвно закричал во сне, протестуя. Никто не говорил про его расчеты! И он сам никогда не утверждал, что они достаточно точны, чтобы использовать их как клятые ориентиры на местности! Носферату в своем возбуждении оказались беспечны, они неправильно определили свое местоположении в тусклом свете своих фонарей! Никто, включая самого Окулоса, никогда не винил в этом Беккета! Это никоим образом не было его виной!
Но там, во сне, Беккет отошел от входа, достал записную книжку с переведенными фразами и записями вычислений – записями, по которым было видно, что совсем недавно их аккуратно подчищали и переписывали, – и предался ликованию.
Каймаклы, под горами Таурус
Восточная Турция
Беккет не был настолько большим фанатом клише, чтобы позволить себе пробудиться от кошмара вроде этого, вскочив с воплем. Однако эмоция была настолько сильной, что он чуть было не перешел от дневной спячки напрямую в безумную ярость, и лишь выдающимся усилием воли ему удалось сохранить контроль над собой. Когда у него снова прояснилось в глазах, он уставился на струйки крови, текущие по его запястьям из сжатых кулаков. У его родословной Гангрела были свои преимущества, но были и недостатки – главным из которых была неприятная склонность приобретать звериные черты, когда они слишком часто впадали в ярость.
«Итого, Беккет, ты дважды чуть не потерял контроль за две ночи. Если ты не хочешь обнаружить, что стал похож на Скуби-Ду, тебе лучше взять себя в руки».
Глоток-другой из термоса успокоил его нервы, хотя ему стоило некоторого труда не выпить все содержимое залпом. На мгновение он почувствовал покалывание в глазах: его тело фокусировало силу крови, текущей по его жилам. Непроницаемая темнота вокруг него растаяла во мгновение ока, и Беккет снова смог видеть. Он знал, что глаза остальных Гангрелов начинают светиться, когда они пользуются своим сверхъестественным ночным зрением; его же собственные светились постоянно. При других обстоятельствах он бы беспокоился о том, что остальные могут заметить в темноте его приближение, но солнечные очки, хотя и выглядели неуместными, решали, в том числе, и эту проблему. Сквозь них сияние его глаз приглушалось, становясь почти незаметным, а он сам все равно мог ясно видеть все вокруг.
Скалы. Каменные стены. Потолок пещеры над головой. Пол прохода, который, возможно, возник естественным путем, но после этого явно выравнивался искусственно.
В целом, не самое драматическое первое впечатление для находки, которая, возможно, была величайшей за время его существования.
Внимательнее посмотрев на то, что сначала принял за скопление валяющихся камней, он увидел, что, по крайней мере, часть этого скопления составляли кости – в основном свиные, но попадались собачьи, овечьи и даже один человеческий скелет.
Беккет печально улыбнулся. Окулос по большей части был помешан на опрятности, но питался всегда неаккуратно. Беккет много месяцев после пленения Окулоса регулярно возвращался к Каймаклы, привозя животных в пищу заточенному другу. Он перестал это делать лишь тогда, когда Окулос перестал приходить за ними к входу в туннель.
Его друг мог быть давно мертв. Но все же, возможно, он лежит где-нибудь, впав в голодный торпор, но еще способный вернуться, и Беккет сдержит свое обещание.
Прежде, чем идти вперед, однако, ему следовало убедиться, что он сможет выйти назад.
Его рука почти тряслась от инстинктивного страха перед огнем, свойственного всем вампирам: Беккет прибежал слишком поздно, чтобы увидеть, как великая печать испепелила Коренну, но он почуял следы ее гибели в воздухе. И все же, так или иначе, он должен быть знать.
Беккет сделал шаг назад ко входу в туннель, еще шаг, еще один…
И ничего не произошло. Сам того не желая, Беккет выдохнул короткий смешок облегчения. Каким-то чудом, один Бог ведает каким, он действительно это сделал. Барьер пал.
Что до того, что ждало внутри, он не ожидал увидеть много. Рассказы и слухи о подобных местах всегда преувеличивались. Он рассчитывал найти маленькую деревню, а не обширный город, и предполагал, что десятки обитателей, как это обычно и бывает, постепенно разрослись до тысяч с распространением легенды. Тем не менее, ему предстояло поглядеть на место, на которое очень мало кому удалось посмотреть – и еще меньше после этого выжило и смогло рассказать об увиденном. И, возможно, ему все же удастся найти своего друга. Заметно воодушевившись, Беккет двинулся вниз по проходу.
Все то воодушевление, которое возникло от его очевидного успеха в снятии барьера, очень быстро истаяло.
Началось с холода в воздухе. В пещерах естественным образом часто бывает холоднее, чем снаружи, а на долю Беккета уже успело выпасть немало визитов в различные пещеры. Можно было ожидать некоторой степени похолодания. Но сейчас было по-другому. Беккету доводилось стоять в сердце пурги, которая убила бы смертного в считанные минуты, но сейчас он ощущал холод. Он касался не плоти; вместо этого, кровь внутри, казалось, остывала, делая его вялым. Неспособный сосредоточиться, он несколько минут просто шел вперед, не смотря по сторонам – не особенно разумное действие, будь то в смысле исследования или собственной безопасности. Беккет яростно потряс головой и бессознательно пожелал, чтобы можно было на чем-нибудь сфокусироваться и отвлечься от неестественного холода.
Ему стоило подумать лучше.
Звук был похож на эхо от ветра, пришедшее по проходу следом за ним по какой-то причуде акустики. Он был невероятно слаб, едва различим даже для его нечеловечески острого слуха. Он не мог с уверенностью сказать, как давно уже его слышит. Беккет напрягся, и его кончики пальцев начали зудеть, когда его тело инстинктивно превратило его человеческие ногти в когти, бывшие его самым сильным оружием.
В ветре были голоса.
Довольно скоро стало ясно и то, что это вообще был не ветер, потому что они начали идти не только из-за спины, но и со всех остальных сторон. Слова, настолько приглушенные и искаженные, что он не мог распознать даже язык, звучали то громче, то слабее, словно говорящие шли по проходу мимо него. Некоторые были мужскими, некоторые – женскими, и все они звучали с одной и той же интонацией. Говорящие, кем бы и чем бы они ни были, явно были чем-то озадачены.
Возможно, его появлением?
«Эй? Если вы хотите меня о чем-то спросить, спросите меня напрямую».
Не получив ответа – он и не рассчитывал – он позволил когтям втянуться в плоть и продолжил идти, медленнее и осторожнее.
По крайней мере, теперь его не заботил холод.
Пещера стала еще шире, и Беккет увидел появляющиеся признаки древнего поселения: тут маленькая ниша, почти комнатка своего рода, вырезанная в стене; там высеченная цитата из Библии, точнее из девяносто первого псалма: «Живущий под покровом Всевышнего в тени Всемогущего обитает».
Затем проход вывел в пещеру большую, чем Беккет мог вообразить, и Беккет неверящими глазами уставился на древнее диво – и ужас – которым было поселение Каймаклы.
Легенды, слухи, «преувеличения» - все они были правдивы. Здесь, простертый перед ним, словно модель или карта, лежал целый средневековый город. Строения, сооруженные из местного камня и дерева, затащенного с поверхности, занимали большие участки пола пещеры; они даже были упорядочены в неровные, но различимые кварталы, позволяя сети улиц и дорог проходить сквозь город. Большинство было в ужасном состоянии, и по ним было заметно, что город заброшен уже столько лет. Даже отсюда Беккету были видны гниющее дерево и рассыпающаяся солома. Даже те строения, что были вырезаны из скалы, зияли открытыми дырами там, где когда-то были двери и ставни, и на них были заметны следы от случающихся в здешних местах землетрясений.
В дальнем углу города, на грани восприятия для сверхъестественного зрения Беккета, простерлась разбитая каменная кладка, которая когда-то могла быть акведуком. Беккет мог лишь предположить, что древние обитатели доставляли воду сверху и запасали ее на то время, когда им было неудобно выбираться на поверхность.
Голоса стали громче, когда Беккет зашагал по первой из узких улочек, ступая в отпечатки ног и даже в тележные колеи, которые явно остались с ночей древности. Теперь казалось, что звуки исходят из дверей и окон, но голоса не сопровождались никакими движениями. Один и только один раз Беккет внезапно обернулся и нырнул в один из зияющих дверных проемов, полный решимости найти источник. Он не нашел ничего, кроме сломанного стола и облака пыли, которое поднялось от его внезапного явления.
Они, однако, стали не только громче. Они начали звучать сердито. Ну что ж, Беккету и раньше доводилось общаться с раздраженными призраками, и он не собирался позволить им обратить его вспять сейчас. Внимательно смотря под ноги, чтобы найти дорогу в тяжелых тенях от строений, он медленно двинулся…
Тени?
Беккет застыл на месте, совершенно неподвижный, если не считать сознательного моргания. Пещера была совершенно темной, не было ни единой звезды, ни единой свечки, чтобы осветить ее. Он мог видеть лишь потому, что одна из его семейных черт в качестве Гангрела позволяла его глазам пронзать даже абсолютную ночь. Теней не могло существовать, ибо не было света ни чтобы их отбрасывать, ни чтобы их видеть.
И все же, когда он посмотрел вновь, они были на месте. Темные, смазанные силуэты, протянувшиеся через улицу перед ним, словно само солнце сияло из глубин пещеры. Дома, конюшни, колодец, даже обломки большой телеги – все это отбрасывало перед ним образы.
У всего здесь были тени. У всего, кроме Беккета.
И, осознав это, он осознал и другое: голоса, которые он слышал, шли не из строений, а из теней этих строений.
Медленно, очень медленно Беккет потянулся в сумку на боку и вытащил мощный фонарь. Его собственное зрение было удобнее, но оно видело вещи, которые явно были невозможны, и он хотел убедиться, существовали ли они при «реальном» освещении.
Беккет нажал кнопку, и мир сошел с ума.
Узкий луч фонаря каким-то образом отразился от окружающих теней, словно наткнувшись на зеркальную преграду, и ударил обратно в его глаза, грозя ослепить его даже сквозь солнечные очки. Земля под его ногами сменила цвет с темно-коричневого, который он видел ночным зрением, на тускло-красный. Из твердой почвы она стала липнущей к ботинкам густой грязью, и было очевидно, что пол увлажнила не вода, но бесчисленные галлоны крови. Кровавое зловоние бойни обрушилось на него, забиваясь в его нос, хотя он и не вдыхал воздуха, угрожая вновь спустить в привязи Зверя в его душе.
Беккет пошатнулся, пытаясь отвернуться от слепящего света. Голоса поднялись вокруг него, становясь все громче, оглушая, их вопли теперь были смесью ярости и паники, они кричали, прося о милосердии, о прощении. Фигуры, лишь отдаленно напоминающие людей по очертаниям, оторвались от теней строений и с шумом понеслись вниз по узкой дороге, мимо Беккета и сквозь него, и каждая отрывала кусочек от его души. На него обрушились воспоминания. Лишь несколько из многих были его собственными, и те были искажены до неузнаваемости, как был искажен его сон.
Он был молодой женщиной, едва три года как Каинитом. Это была не его вина! У него не было времени, не было возможности проявить себя! Боже, пожалуйста, нет, не оставляйте его здесь внизу, только не в темноте, только не в…
Ярость, равной которой он не знал никогда прежде, захлестнула его, наполняя силой конечности, внешне выглядящие старческими. Так он бесполезен? Он не достоин крови? Он еще покажет этому спесивому старому ублюдку, он им всем покажет! С той силой, что теперь скопилась здесь внизу, он сможет брать, и брать, и – и что это за внезапная боль в груди, и почему он не может двигаться? Проклятье, нет! Его душа не станет поживой для какого-то молодого проныры, он…
Он снова был Беккетом, сидел на корточках рядом с светловолосым Малкавианом, провозвестником грядущих ужасов, и слушал его очередное философствование на тему Книги Нод. Но на этот раз, когда Анатоль отвернулся, делая какой-то драматический жест, Беккет бросился ему на горло, обнажив клыки…
Он был никем, он не мог вспомнить имени, личности, ничего, кроме давящего ужаса замкнутого пространства, когда тела сдавили его, а мощный грохот закрывающегося прохода в пещеру отдавался дрожью в его нутре…
«Мария? Мария, где ты? Мария, я не слышу, здесь все кричат слишком громко? Почему пещера закрывается? Мария, мы сделали что-то не так?»
Голосом тысячи обреченных душ Беккет закричал. Крик продолжался, далеко за пределы той точки, где смертному пришлось бы вдохнуть заново, продолжался даже после того, как воздух в его легких полностью кончился, и из его горла не выходило ни звука.
Беккет рухнул, упал на колени на размытую и пропитанную кровью дорогу, и именно плеснувшая в его лицо холодная грязь спасла его. Запах витэ в грязи заставил Зверя взвиться, и, когда Беккет инстинктивно подавил его, попытался силой вернуть себе спокойствие, он восстановил контроль не только над Зверем, но и над образами и воспоминаниями. Вокруг него продолжали нестись призраки, или воспоминания, или чем они там еще были, но на момент он стал самим собой. Он огляделся, ища убежище, и увидел только крохотный проулок между двумя домами – и то, что он сначала принял за поленницы дров, оставшиеся с тех времен, когда Каймаклы покинули…
Не считая того, что у дров не бывает ни рук, ни ног, ни глаз. Боже праведный, это Сородичи! Древние Сородичи, настолько иссушенные голодом за многие годы торпора, что в них не осталось и капли жидкости: они в буквальном смысле состояли лишь из костей и твердой, мумифицированной плоти. Он ненадолго задумался о том, кто бы это мог сложить их таким образом, но решил, что он, пожалуй, не хочет этого знать.
Беккет пошарил в грязи рядом, нащупал упавший фонарь и так резко нажал на выключатель, что пластик треснул.
Мгновенно наступила тишина. Созерцаемая посредством одного лишь сверхъестественного ночного зрения, Каймаклы снова стала местом странных движений и невозможных теней, но ничего более. Дорога, на которой он стоял на коленях, вновь стала всего лишь древней грязью без следов или запаха пролитой крови. Что бы ни осталось здесь, оно сильнее всего реагировало на свет – так что Беккет больше не собирался предоставлять его.
Он потратил еще немного времени, чтобы успокоиться, собраться с силами и убедить себя, что никто не таился за его плечом, готовясь разорвать его разум по частям. Теперь он стоял уже не там, где до того, а намного глубже в городе. Он задумался, не успел ли какой-нибудь призрак (или даже не один) временно им овладеть, но нет: они все бежали из этого места, а не в его направлении. Не мог он и впасть в ярость и добраться сюда самостоятельно, как он рассудил далее: будь так, инстинкты, вероятнее всего, погнали бы его прочь из города. По крайней мере, он очень на это надеялся. Беккету совершенно не хотелось выглядеть или вести себя как животное – а такое случалось со многими старыми Гангрелами после того, как Зверь завладевал ими на один раз больше, чем было допустимо. Как и некоторые другие члены его клана, он освоил техники сосредоточения и медитации, которые позволили бы ему очистить свое немертвое тело от этих звериных черт, но для этого требовались недели и месяцы усилий – время, которому можно было найти лучшее применение. Опять же, эти техники были небезупречны, чему свидетельством были собственные Беккета чудовищные глаза и руки.
Ему оставалось предположить, что он шел вперед, сопротивляясь духам, как утопающий борется с приливом, что его мысленная борьба с ними приняла и физическую форму.
В любом случае, сейчас он стоял на углу улицы, и рядом не было никаких видимых ориентиров, по которым он мог бы определить свое место. При взгляде сверху вниз от устья пещеры все улицы были более или менее похожи одна на другую. Беккет обладал безошибочным чувством направления, и, приди он сюда в сознании, он, по крайней мере, смог бы пройти обратно по своим следам, но сейчас…
Что ж, призраки этого места, возможно, сослужили ему службу. Когда он видел их за секунды до этого, они все неслись в одном направлении, словно убегая от чего-то, и чем бы ни было это что-то, оно явно было зрелищем более выдающимся, чем его нынешнее окружение. Беккет примерно определил направление, в котором, насколько он это помнил, двигалось течение духов, после чего пошел в противоположном направлении.
Вскоре он прошел между двумя самыми крупными зданиями из всех, что он видел здесь внизу – при беглом рассмотрении они выглядели как что-то вроде церквей или храмов, - и теперь стоял возле одной из огромных стен пещеры. Перед ним была открыта вторая пещера, меньше, чем вестибюль, но все еще достаточно большая, чтобы загнать в нее автомобиль. Вокруг валялись обломки камня, и камень этот был странно гладким с двух сторон. Потратив несколько минут на составление кусочков – процесс напоминал сборку очень тяжелого пазла – Беккет решил, что они когда-то были большим каменным кругом, и его, возможно, использовали для запирания этой пещеры. Что бы ни было на другой стороне, оно со временем сумело выломать дверь, но сам город покинуть не сумело из-за барьера Каппадокийца.
Значит, это и была могила, метафорический обеденный зал на, так сказать, Пиршестве Глупости. Тысячи Каппадокийцев были заперты в этой пещере их собственным прародителем, обреченные на каннибализм и неизбежный голод за то, что они осмелились не соответствовать его идеалам.
Неудивительно, что призраки писали кипятком.
В глубине маленькой пещеры блеснул огонек. Он был слишком неровным, чтобы быть электрическим. Огонь? Беккет напрягся – не из-за мысли о пламени (чтобы его инстинкты одолели его контроль, ему пришлось бы довольно близко подойти к сильному открытому огню), но от мысли о том, что кто-то ходил здесь достаточно недавно, чтобы зажженный огонь все еще продолжал гореть.
Каков бы ни был источник пламени, призраки, похоже, не реагировали на него так, как на его фонарь. Возможно, к этому свету они привыкли. Возможно, их взбесил «искусственный» свет лампы, а пламя давало естественный свет.
А может быть, то, что здесь ходило, их напугало.
Еще через несколько шагов ночное зрение Беккета угасло, поскольку остальным его обостренным чувствам хватало и тусклого света отдаленного огонька, чтобы работать. За тот краткий миг, что был у него, чтобы оглядеться, он успел заметить разбитую каменную мебель, пятна крови достаточно старые, чтобы стать вечным украшением интерьера, еще несколько аккуратных поленниц из тел, другие тела, расшвырянные вокруг, словно ими бросался ребенок в истерике…
Затем что-то твердое и тяжелое врезалось в бок Беккета, словно разъяренный бык.
Беккет полетел наземь, его челюсти свело от боли: он ощутил, как кости в его руке переломились от самого удара, а бедро с другого бока хрустнуло от удара об пол. Лишь его сверхъестественная стойкость спасла его от намного более скверных последствий.
Боевые инстинкты, воспитанные в лучшей из возможных школ – уличных драках и настоящем бою вместо додзе или арены – заставили его перекатиться под ударом. Почувствовав почву под плечами, он немедленно выставил ногу навстречу противнику и с силой толкнул. Ему не хватило угла и импульса, чтобы отшвырнуть врага, но он сумел заставить его отступить, создав себе место, чтобы встать. Кровь хлынула сквозь его конечности, усиливая его плоть, заставив мышцы соединить сломанные кости обратно с хорошо слышным щелчком. Его ногти удлинились и на несколько дюймов выскользнули из кончиков его пальцев, сопровождаемые звуком рвущейся плоти. Оскалившись, вскинув руки, чувствуя, как его Зверь подступает к глазам, Беккет рывком развернулся, чтобы встретить нападавшего.
И его челюсть отвисла.
«Ох, дерьмо. Окулос…»
Носферату едва можно было узнать. Его гранитно-серая кожа была бледнее, чем Беккет когда-нибудь ее видел, и, словно мокрый хлопок, облепила кости. Многочисленные шрамы и нарывы были более заметны, а некоторые из них были открыты и сочились. Нескольких из его неровных, кривых зубов не хватало; другие торчали сразу из кости, потому что кожа его десен полностью отгнила. Его плащ и штаны из плотной ткани были изодраны, рубашка пропала полностью, не считая манжета, все еще висящего на левом запястье. Кожаная перевязь, свисающая с его левого плеча, была того типа, что пираты в давние времена называли бандольерами и использовали, чтобы носить по несколько пистолетов сразу. Когда Окулос только исчез в глубине Каймаклы, бандольера была полностью снаряжена одноразовыми сигнальными ракетницами – Окулос предпочитал именно их в качестве оружия против других Сородичей. Сейчас оставались лишь две, но их бы все равно более чем хватило, чтобы нанести Беккету серьезную рану. К счастью – если подобная формулировка уместна – Окулос, похоже, слишком далеко ушел в направлении Зверя, чтобы даже подумать об их использовании.
«Окулос, это я. Ты меня помнишь? Я не хочу причинять тебе вред. Я точно не хочу, чтобы ты вредил мне. Я…»
Беккет не особенно надеялся, что его слова пробьются сквозь вызванную голодом ярость его друга, но все же он едва успел уклониться, когда Окулос взвизгнул и бросился на него. Беккет начал лихорадочно отступать назад, ища способ спасти свою шкуру и при этом не угробить ту самую персону, что он пришел спасти. Он знал, что быстрее друга, и способен выдержать намного более серьезную трепку, но из них двоих Окулос, безусловно, был сильнее. Беккет блокировал удар за ударом, и каждый раз его руки болели, словно по ним били кувалдой. Свежезалеченная кость в левом локте снова начала расходиться, а когда обезумевший Окулос вслед за ударом кулака неожиданно пнул его коленом, Беккет почувствовал, как сразу несколько ребер протыкают ему органы, которыми, к счастью, он более не пользовался.
Отплевываясь кровью – слишком драгоценной, чтобы ее тратить, – и исключительно за счет упрямства оставаясь на ногах, Беккет понимал, что не может себе позволить и дальше ограничиваться обороной. Но, черт побери, он не собирался уложить того, ради кого пошел на все эти неприятности. Если уж на то пошло, это было бы некомпетентностью.
Используя прием, которому его научила Люсита, Беккет напряг одно плечо, словно собираясь ударить рукой, а когда его противник отшатнулся от атаки, нанес сокрушительный удар ногой с разворота с противоположной стороны. Этот прием не был особенно хитрым: любой худо-бедно умелый боец сумел бы уклониться или поставить блок. Целью его, однако, было заставить противника отойти на шаг-другой назад, будь то за счет силы удара или уклонения. И действительно, Окулоса шатнуло в сторону, хотя его могучие руки и поглотили большую часть силы удара.
Теперь Беккету как раз хватало места, чтобы нырнуть. Позволив импульсу движения бросить его вперед, и поморщившись, когда камни и грязь ободрали с его груди слой кожи, он проскользнул между ногами Окулоса.
«Надеюсь, ты потом меня простишь» - мрачно подумал Беккет, полоснув назад когтями и порвав подколенные сухожилия на обеих ногах друга.
С воплем боли и бесконечной ярости Окулос рухнул вперед. Для вампира подобное увечье не было пожизненным, но сейчас оно было нанесено сверхъестественными когтями Беккета. Потребуется провести много ночей и потратить много крови прежде, чем Окулос сможет снова ходить.
Хватка его безумного голода была так сильна, что он, даже потеряв возможность пользоваться обеими ногами, потащил себя за Беккетом, перебирая руками, с искаженным лицом и разинутым ртом. Беккет, в свою очередь, позволил когтям втянуться в плоть пальцев, подобрал сумку – она упала, когда Окулос в него врезался, - и отстегнул тяжелую лопатку с обломанной рукоятью.
«Черт тебя подери, Окулос. Лучше бы тебе потом извиниться, что мне пришлось через все это пройти».
Окулос вскрикнул еще раз, когда деревянное древко вошло в его спину, по пути ломая ребра, и пронзило его сердце. Затем он обмяк, парализованный, когда натуральный мир вторгся в средоточие его сил.
Беккет, все тело которого ныло, осторожно встал на колени рядом с парализованным другом, и удивительно мягким жестом положил руку на его серую, покрытую струпьями голову. «Очень на тебя похоже – устроить все так, что мне же тебя и наружу тащить, ленивый ты ублюдок».
«Ах. Ты, должно быть, Беккет».
Он обернулся, не в силах скрыть шока от звука голоса оттуда, где не должно было быть голосов. Одна его рука скользнула в сумку и сомкнулась на рукояти кольта. Вторая начала зудеть, когда когти снова запросились из кончиков пальцев наружу.
Новоприбывший не выглядел особенно впечатляюще – во всяком случае, по стандартам Сородичей. А Беккет был уверен, что он был Сородичем: даже если бы недостаточно было факта нахождения за барьером, куда не мог войти «ни один сын Сифа», чувствительные уши Беккета не различали ни следа дыхания или сердцебиения. Чужак был невысок, не больше двух дюймов к пяти футам. Его волосы были темнее, чем у Беккета, и длиннее. Он носил густую бороду, которой не хватало буквально толщины пальца до звания «косматой». Одет он был в простую тунику до колена, явно сделанную из материала, подобранного уже в Каймаклы.
Да, он выглядел несолидно, но Беккета это не обмануло. Вампир практически лучился ощущением контролируемой силы. Кроме того, сами его черты подсказывали, что его Обратили довольно давно. Они неуловимо отличались от черт человека современного, хотя ни один смертный и почти ни один Сородич не заметили бы этого. Беккет сосредоточил взгляд на уровне шеи и подбородка собеседника, не желая встречаться с ним взглядами из опасения, что взор старейшины одолеет его.
«Ты еще кто такой? И откуда ты меня знаешь?»
«Мое имя, - промолвил невысокий вампир, - Капаней. И я знаю тебя потому, что твой друг часто говорил о тебе. Тогда, - прибавил он, и голос его стал печален, - когда он еще был способен к речи».
Капаней. Это имя было греческим, но акцент, с которым он говорил, на греческий похож не был. Более того, Беккет вообще не мог определить акцент. Эта странная смесь произношений, вероятно, была собрана в ходе длительных путешествий. Разумеется, сам факт того, что чужак говорил на английском, был удивительнее любого акцента.
«Окулос научил меня вашему языку, - продолжил Капаней, словно прочитав мысли Беккета. – Он поведал мне о многих чудесах современной эпохи, которые я едва ли могу понять, а тем более – принять на веру. Он и я стали близкими друзьями за те годы, что у нас были, господин Беккет, и его друзья – мои друзья. Я не желаю тебе вреда. Более того, я надеялся, что ты появишься».
Беккет убрал руку с оружия, но оставался настороже. «Как ты сюда попал, Капаней? Как давно ты в ловушке?»
«Я прошел за барьер Каппадокийца в году 1401-м. Я искал места, о котором знал бы, что дела мира не потревожат меня, ибо мне нужно было о многом поразмышлять».
«Что? – Челюсть Беккета отвисла. – Ты запер себя здесь добровольно? – Внезапно он подумал, что понимает. – Ох, замечательно, как раз то, что мне надо. Еще один. Ты Малкавиан, так?»
Тогда Капаней расхохотался – громкий, неистовый звук для кого-то столь малого роста: «Нет, я не из племени Малкава – хотя мне временами хотелось, чтобы было так. Несомненно, мир становится намного проще, когда ты безумен и видишь вещи лишь так, как хочешь того».
Беккет ненадолго подумал об Анатоле, Малкавиане, пророке Геенны, с которым он часто путешествовал, у которого учился, которого, в какое-то время, считал приемным сиром. Анатоль потратил много лет, распространяя пророчества, которые никто не хотел услышать, и потратил свое существование на поиски ответов, которые не могли дать даже его видения.
«Не будь так уверен, - прошептал он вполголоса. Затем, уже громче, спросил: «Как тебе удалось выживать здесь внизу так долго?»
«Я призываю к себе животных, когда они нужны, - ответствовал старейшина. – Крысы, ящерицы и им подобные утомляют вкус, но их хватает. Я много времени дремал в торпоре. И я освоил некоторые медитативные техники, которые позволяют мне обходиться без питания дольше, чем обычно, если я бережно сохраняю энергию. Я пытался обучить им твоего друга, но у меня самого ушло много смертных жизней на овладение даже самой простой из них. Боюсь, господин Окулос был потерян задолго до того, как мог бы научиться».
Беккет вновь преклонил колено над парализованным спутником.
«Он уже некоторое время не более чем зверь, - сообщил ему Капаней. – и мои силы с трудом скрывали меня от него в его безумии. Возможно, его еще удастся спасти – но я бы не стал чрезмерно надеяться на это».
«Его удастся спасти. – Беккет встал, держа Окулоса на руках. – Я как-то сумел добраться сюда, найду и способ довершить дело».
«Да, ты сумел. – Капаней, кажется, задумался над чем-то, а затем улыбнулся. – Раз ты был столь любезен, что сокрушил барьер, возможно, - с твоего позволения, - я на некоторое время останусь в твоем обществе. Я бы хотел посмотреть, каков стал мир, и убедиться, что господин Окулос действительно полностью оправился».
Разумеется, это было бы трудно. Капаней признавал, что ничего не знает о современном мире. Черт, этот старейшина хоть о Маскараде успел узнать? В нынешние ночи вампиры, которые хотели выжить, очень хорошо прятались.
Но возможность общаться с кем-то столь древним, задавать вопросы тому, кто сам видел столько лет… У большинства старейшин была своя выгода, политические причины отказывать в ответах или отвечать полуправдами. Шанс долгое время говорить с Капанеем стоил почти любых неудобств. Черт, если он означал возможность подойти к ответам на вопросы, которые он задавал почти три сотни лет, Беккет мог бы рискнуть даже самим Маскарадом.
Кроме того, даже будь у него такое желание, Беккет был совершенно уверен: попытка помешать Капанею составить ему компанию определенно не стоила бы сопряженных с нею неприятностей. Не говоря уже о том ущербе, который нанес бы миру ничего не знающий о нем старейшина без проводника того или иного рода.
Беккет просто кивнул, выражая согласие, и начал долгий пеший подъем на свежий воздух.