^{В ночь новой луны месяца Раджаб Пророк, одевшись, отправился в пустыню, чтобы поразмышлять над чудесами, творимыми Богом. Когда он уже возвращался в город, перед самым его домом путь ему преградила тень. Это было чудовище, чье тело было будто бы соткано из тьмы, укрывшей городские улицы. Увидев его, Пророк воззвал к Аллаху Всемилостивому. Его слуга Заид, услышав голос господина, выскочил из дома и поразил тварь мечом. Клинок погрузился в бок чудовища, но оно ударило рукой по клинку, как человек прихлопывает муху, и сталь рассыпалась на семь осколков. Затем создание тьмы повернулось к Пророку и расхохоталось.}

^{– Я слышал, как люди говорят о тебе, – молвило оно, – и мне доставит удовольствие сделать тебя своим рабом. Ибо через тебя люди отныне и навек будут поклоняться мне и приносить кровь своих сынов, чтобы поддерживать меня.}

^{Благородный Заид вскричал в отчаянии, но Пророк не убоялся твари. Он проговорил:}

^{– Пусть ты обладаешь силой десяти мужей, и кости твои крепки, как горные скалы, но нет Бога, кроме Аллаха, а ты существуешь лишь потому, что Он того возжелал. Ты можешь пить кровь людей и не знать смерти, но это не сделает тебя вечным. Дни этого мира сочтены, и в последний из дней ты тоже предстанешь перед судом Аллаха вместе со всеми – и людьми, и джиннами. Огнь ада ждет всех, кто не обратит свой лик к Аллаху и не раскается.}

^{Услыхав это, тварь рассмеялась вновь и схватила Пророка за горло. Ее пасть, похожая на волчью, распахнулась широко и сомкнулась было на шее Мухаммеда. Но именно тогда Мухаммед выкрикнул имя Бога, и чудовище отпрянуло прочь, воя от боли. Кожа Пророка сияла, как раскаленное добела железо. Сила его веры была подобна ветру, порыв которого швырнул тварь на колени. И чудовище осознало, что вся его сила и мощь исходит от дольнего мира, а он когда-нибудь окончится.}

^{– Воистину, я не божество, – сказала тварь. – Нет Бога, кроме Аллаха, и ты, Мухаммед, Пророк Его!}

^{Услыхав эти слова, Пророк хлопнул в ладоши и обнял чудовище за плечи, помогая ему подняться на ноги. Затем они вместе вошли в дом Пророка, как братья, и до зари молились вместе.}

Бэй’т аль-Фитна^[1]

– Похоже на тамгу^[2] вождя, – сказал Казан, – только украшена более вычурно.

– Да, что-то общее есть, – ответила Ом Рашид.

Мамлюк пожал плечами, ощущая неловкость. К счастью, пронизывающий взгляд Ом Рашид был устремлен на лежащую перед ней работу. Зато ее сын по крови, Рашид, сидевший подле нее, относился к своей роли компаньона гораздо более серьезно, чем это было необходимо. А может быть, он просто терпеть не мог чужаков, наблюдающих за искусством его наставницы. Как бы то ни было, на его лице была мина столь кислая, будто он вечером перепутал ванну с бочкой лимонного сока. Казан решил держаться от него на почтительном расстоянии.

Впрочем, Ом Рашид тоже выдерживала дистанцию ото всех. Она не горбилась над писчим прибором на ее колене, несмотря на сложность работы. Нельзя увлекаться изяществом отдельных деталей в ущерб целому, объясняла она. Казан и сам не мог прочесть большей части слов, которые она уже вплела в утонченные, напоминающие побеги растений завитки. Но он, раб-посыльный, и не должен был знать содержание сообщений, которые нес – для своей же пользы.

Тем не менее он попытался сложить картинку из кусочков мозаики. Он легко распознал фразу «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного…», вплетенную в похожий на цветок медальон вверху работы. Итак, она творила свое колдовство именем Аллаха. Разве не было бы ужасным только лишь предположить это? Большинство смертных улемов^[3] сказали бы «да». И все же во всех прочих отношениях Ом Рашид была образчиком благочестия. Ее собраться приходили в Багдад из самых удаленных уголков империи, чтобы изучать Хадис^[4] с ее толкованием. Перед тем, как приступить к этой работе, она не вкушала крови в течение недели; Казан и Рашид были допущены в ее покои после всенощного воздержания. Казан должен был признать: его госпожа знает свое дело.

– Расскажи мне, как ты получил бумагу, – приказала ему Ом Рашид, не отрывая взгляда от линии, проведенной чернилами.

Казан вздрогнул. Неужели он сделал что-нибудь не так, и она нашла изъян на поверхности?

– Я отправился в Самарканд, как вы велели, и получил благословение трехглазого для этого листа.

– Нет. Расскажи мне подробно о том, как это было сделано.

– Простите меня, госпожа, но эта история жестока и груба. Вы же говорили, что ваши мысли должны быть сосредоточены на святом, когда вы создаете каллиграфию. – И он посмотрел на Рашида, взглядом ища поддержку.

– Моя мудрая наставница всегда именно так и говорила, – поддакнул туарег. – Кроме того, мягкость вашего сердца, госпожа…

Ее губы тронула легчайшая улыбка, почти невидимая за вуалью.

– Мой возлюбленный сын, мой верный мамлюк. Я сомневаюсь, что ваш рассказ доставит мне удовольствие, но увы, это необходимо. Я создаю эту работу, а вы делали свою – по моему требованию. Я желаю знать и помнить, какая цена была уплачена. Вы должны позволить мне взвалить на плечи эту ношу.

– Повинуюсь моей госпоже в этом и остальном, – молвил Казан и начал свой рассказ.

† † †

– Скажу вам правду, госпожа: в Бухаре меня могли бы ослепить, но и тогда я бы добрался до цели моих странствий – по запаху. Весь Самарканд теперь пахнет шелковицей^[5]: деревья растут в садах делателей бумаги, а шелковичная масса наполняет чаны в их мастерских.

Должно быть, ваше послание к ибн Назиру было благополучно доставлено. Он подошел ко мне за стенами города, где я остановился, чтобы напоить лошадь, и провел меня прямиком в дом Карима. Так, наверное, было даже лучше – сам я бы ни за что не нашел дорогу. Провожатый привел меня во дворец торговца хлопком, где под видом купеческой суеты скрывался весь бессмертный двор Карима. Он, не стыдясь, пользуется всеми благами мира, какие только доступны начальнику городских базаров. Очутившись в его обиталище, можно подумать, что ты попал в новый Содом.

Возможно, слухи, что ходят о Кариме, верны. Но что можно назвать безумием в существе, которое и так проклято Богом? Я знаю лишь то, что видел. Султан сидел на троне; лишь одна – одна! – его нога была обута в шерстяной домашний башмак, который он в течение всей аудиенции попеременно снимал и вновь подцеплял ступней. Он кивал помощникам, шепотом молившим прекратить это безобразие, взмахом руки отсылал их прочь, а затем возвращался к своему занятию.

Кроме того, он не позволял никому и ничему коснуться себя и не касался ничего сам. Когда дело дошло до трапезы, он даже не омыл своих рук, и заставил своего брата поднести к его губам запястье несчастной девчушки.

Я решил, что будет наилучшим не говорить об истинной цели моего визита с султаном. Вместо этого я наскоро выдумал историю о преследовании некоего Змея, который, спасаясь от моей мести, удирает на восток. Знаю, знаю; да простит мне Бог обман столь досточтимого сына Аламута. Позже я обратился к его брату Хаджару, который весьма милостиво принял меня в уединении своих покоев и выслушал мое признание.

Хаджар также просматривал мои верительные грамоты, пока не удовлетворился их смыслом. Затем, по его приказу, из тайного укрытия привели трехглазого. Это был чжурчжэнь^[6], навсегда оставшийся подростком, с волосами, подобными шелку, как вы его и описывали. Его речь была странной и ломаной, но он, похоже, понял мои объяснения относительно того, что требовалось моей госпоже. Он знал необходимое заклятие, но сотворить его было непросто. Он должен был присутствовать при изготовлении бумаги – добавить необходимые ингредиенты, прочитать нужные молитвы.

Итак, следующей ночью мы отправились в путь; трехглазый ехал в паланкине за задернутыми занавесями, как благородная дама! – а несколько крепких смертных и я сопровождали его верхом, в качестве стражи. Всю дорогу мы то и дело вспугивали птиц с их насестов. Теперь я знаю – мне следовало бы посчитать это предупреждением. Поднять бумажного мастера с постели было простым делом, разбудить его подмастерьев и уговорить их потрудиться в столь неурочный час оказалось сложнее, но щедрый кошель моей госпожи послужил убедительным аргументом, и в конце концов работа началась.

Пока чжурчжэнь проводил свой ритуал, я стоял на страже снаружи, чутко прислушиваясь к духам джиннов, которых он, наверное, призывал. Но слышал я лишь тихое сопение, как будто восемьдесят смертных дышали в едином ритме. Этот звук поднимал дыбом волосы на моей шее, а затем вдруг – не знаю почему – в единый миг весь трусливый гнев Каина поднялся во мне, колотясь о врата моей души, желая выплеснуться на смертных, стоявших подле меня в карауле и ни о чем не подозревавших. Благословение Богу, я сумел сдержать свою ярость. Я не смею думать, чем все могло закончиться иначе.

Весь следующий день мы ждали, пока бумага высохнет. Наконец все было готово, и мы отправились назад, во дворец, но по дороге угодили в засаду двух грязных дикарей верхом на тощих пони. Я мог сказать с ходу – то были не простые смертные. Можно было принять их за Вах’Шин; только я ни за что не поверил бы, что эти дворняги в своей глупости одарили бы бессмертием монголов.

– Отдайте нам демона ваззаха, – сказали они, имея в виду, разумеется, трехглазого. В следующую секунду из темноты вышли несколько скалящихся волков; звери остановились возле коней монголов – ни те, ни другие животные не обращали друг на друга внимания.

– Я дам вам покой, освободив от вашего ночного существования, – отвечал я.

Это их не отпугнуло. Они стали кружить вокруг нас, стреляя из луков и натравляя на нас свое зверье. Лошадь подо мной пала. Кольчуга, которой вы, моя госпожа, одарили меня, действительно была великолепно закалена – она трижды спасла меня от их стрел. Еще две стрелы задели меня, но особого вреда не причинили. Что касается волков, то этих глупых тварей оказалось легко напугать призрачным пламенем.

Хозяева зверей, однако, разрушили мою иллюзию. Она потухла, но по земле вместо нее заструился золотой отблеск. Его создал не я. Свет, должно быть, исходил от самого чжурчжэня. Но сам я не мог видеть этого – бой все еще продолжался.

Поскольку первая атака врагов захлебнулась, я не мог позволить им начать вторую. Против незримого противника они сражаться не умели. Мой клинок прикончил одного из кафиров^[7] – он рассыпался в прах, как всякий кровопийца – и ранил второго. Прежде чем я успел занести меч для нового удара, он схватил мою руку, остановив ее с силой, превосходившей мою.

– Довольно, – произнес он. – Я не могу одновременно сражаться с тобой и злым оком демона. Но ты убил Мианду, и дух его умиротворится только твоей кровью. Я – Табан Чинуа. Для тебя же отныне мое второе имя – Смерть. Ты увидишь меня в туманной дымке, услышишь в криках птиц. – Сказав это, он и в самом деле стал туманом, а может быть, просто исчез.

Наша «дама» так и не выглянула из паланкина.

† † †

– Я вплела твои слова в заклинание, Казан. Теперь подай мне золотые чернила.

Ом Рашид выбрала новое перо и проверила его остроту, пока мамлюк доставал бутылочку. Выражение ее лица оставалось столь же безмятежным, как гладь водоема во внутреннем дворике.

– Полагаю, что чернила ты добыл, тоже не миновав приключений?

– Моя госпожа просила достать весьма необычную вещь, однако я в конце концов нашел, что искал для нее.

† † †

– Я присоединился к большой группе паломников, направляющихся дорогой хаджа в Иерусалим под защитой старого араба устрашающей внешности. Это показалось мне наиболее безопасным путем. Множество людей в группе были незнакомы друг с другом, а дорога была дальней, поэтому никто не задавался вопросом о моих дневных отлучках. Мои слуги везли с собой свернутые ковры; в них-то я и спал, бросая вызов пустынному солнцу и сохраняя невредимым тело, если не достоинство. Ночью, в прохладных стенах караван-сарая, я собирал собственную дорожную пошлину с усталых путников.

Миновав Дамаск, мы отделились от каравана и продолжили свой путь к побережью и дальше, на север. Я слышал множество историй о франж и о мусульманских псах, утративших веру, которые торговали священными безделушками и даже обломками Камня^[8]. Я видел сотни их лотков на сотнях улиц и рынков, и ни на одном из них не было ничего, кроме хлама и лицемерия.

Но в Триполи мне в лицо пахнуло иным ветром, отличным от изукрашенного самоцветами Самарканда. Здесь бодрящий аромат цитрусов и морской соли мешался с вонью немытых тел франж и мусора, оставленного ими – так же, как знакомый вид куполов хаммама^[9] контрастировал с крестами, воздвигнутыми на верхушках мечетей. Именно в Триполи я услышал о рыцаре-франке, охотнике за реликвиями, чьему краснобайству можно было верить больше, чем прочим: он был в числе осквернителей Священного города до того, как Салах ад-Дин (да благословит Аллах его душу!) вновь отвоевал и очистил его.

Я следил за этим жалким созданием в течение нескольких ночей. Поначалу я опасался, что он может оказаться рабом какого-нибудь кровопийцы из числа тамплиеров, но мое наблюдение показало: он столь же ущербен разумом, как и прочие представители его неуклюжей расы. Я решил прокрасться в его жилище после того, как все домочадцы заснут, и самому убедиться в обоснованности его хвастовства. Он квартировал вместе со своим двоюродным братом в чересчур шикарных для отъявленного труса комнатах.

Пробраться мимо его людей оказалось до смешного просто. Они были столь одурманены вином, что мне не пришлось даже прибегать к использованию даров Каина. Так же легко я взломал замок на сундуке в изножье его постели, никто ничего не услышал. Моим глазам предстала куча битой глины и обломков камня. А что это за кувшины с затхлой колодезной водой? «Благословленная настоятелем Храма Гроба Господня?» А пыльные булыжники – «куски Скорбного Пути»^[10]? По крайней мере, там не было обломков Истинного Креста. Но, пожалуй, окончательно очернять хозяина дома не стоило – было очевидно, что латунное кадило и кропило из серебра действительно украдены из какой-то церкви.

Наверное, подумал я, он просто избавился от подлинной реликвии несколько лет назад, и уже собрался было уйти. Но затем я вспомнил кое-что рассказанное вами, госпожа моя, о франж: Камень Основания священен и для них, но не потому, что Пророк (да пребудет с Ним мир!) вознесся с него на небо; в их искаженной памяти на этом месте Ибрагим совершал жертвоприношение, а Якуб увидел пророческий сон^[11]. Легкими, как шелковая ткань, касаниями пальцев я отвернул одеяло и обнажил волосатую грудь рыцаря. Там, среди мешанины медальонов на кожаных шнурках, был подвешен за просверленное отверстие простенький камушек, поразивший меня своей аурой; это, понял я, и было истинное сокровище, которое рыцарь приберегал для себя.

Я вознес молитву Аллаху, испрашивая его благословения. Я знал, что нарушил священный закон, забравшись в чужой дом без приглашения – пусть даже в дом неверного. Но все же я был там, и рука моя занесена над его самым сокровенным имуществом.

Не мог я и должным образом покаяться и очистить себя прямо там. Я счел за лучшее еще раз воззвать к Богу, напомнив Ему о вашей благочестивой цели, моля не насылать кару за покушение на пожитки этого несчастного пса. Во имя Его благословенных имен я испросил для себя храбрости в деле, которое должен был совершить. Я обернул ладонь правой руки краем рукава, а в левую взял нож. Затем схватил подвесок и срезал шнурок.

† † †

Воцарилась тишина. Молчание, хранимое тремя членами Аширры, подобно цветку, распустилось из бутона, развернуло лепестки и увяло за какие-то мгновения.

– Вот откуда, – промолвила Ом Рашид, – у тебя ожог на запястье.

– Я убедился вскоре, что ткань не защищает от мощи Аллаха, Единственного, Слышащего мольбы, – сказал мамлюк, нянча раненую руку у груди: по ней временами еще прокатывалась ужасная боль. В мыслях он решил не залечивать ожог в течение целого месяца во искупление своих грехов. – Воистину ничто не сравнится с Его могуществом.

Часть работы колдуньи, выписанная золотыми чернилами, была почти завершена; свежая вязь обрамляла темные символы, струилась сквозь них подобно жиле драгоценного металла в породе. Но перо вновь зависло над бумагой, ожидая продолжения рассказа.

– Что же имам? – спросила Ом Рашид.

– Он вспомнил о вас с радостью, и об услугах, оказанных ему вами много лет назад. Он растер камень в порошок, смешав с золотой пылью и розовой водой, как вы и желали. Он также просил сказать вам, что молится о том, чтобы ваши чары оказались прочными и совершились быстро, поскольку воины в его страже – больше половины их – уже страдают от проклятия.

– Это дурные вести, – новые завитки вырвались из кончика пера, – но ожидаемые.

– Есть вести хуже. Он сказал также, что многие молодые, пораженные проклятием, говорят, что оно – вовсе не тяжкое бремя. Что оно помогает им с большей яростью обрушивать джихад на врагов.

Впервые в глазах Ом Рашид промелькнул хоть какой-то оттенок чувства.

– Слепцы, – сказала она, – Баали могут быть довольны собой.

Рашид сверкнул глазами на Казана за то, что тот своими речами расстроил госпожу.

– Имам был добр и вознес молитвы Аллаху и за меня, – добавил Казан.

– Аллах да благословит его душу, – пробормотала колдунья. – Но продолжай, мой мамлюк. Я чувствую, что твой рассказ не окончен.

Казан заколебался.

– Нет, госпожа. Вам не о чем больше беспокоиться. Но все же с момента моего возвращения мне кажется, что при моем приближении птицы снимаются со своих мест на ветках. Но моя бдительность непоколебима. Если та тварь высунется, она умрет подобно грязному псу, коим и является.

Ом Рашид кивнула, смаргивая алый туман, вставший перед ее глазами. Все было сделано в точности так, как она просила, абсолютно все. Она опустила глаза долу и с умением, выработанным долгой практикой, отбросила все свои эмоции, пытавшиеся вырваться на свободу. Она должна держать свое заклятие в крепкой узде, должна вернуться к тому бесстрастному, расслабленному состоянию, что так необходимо для творения.

– Воистину, братья мои, – наконец вымолвила она, – наша судьба – пребывать в бэй’т аль-фитна, доме искушения, до тех пор, пока подобные нам топчут землю. Этого не изменить никаким колдовством. Но все же мне нужен еще один компонент. Казан объехал восток и середину империи. На западе побывал Рашид.

Туарег извлек из складок одежд сосуд из цветного стекла; он был закупорен, а горлышко залито воском. После его вскрытия по коже присутствующих пробежало покалывающее ощущение освободившегося волшебства. Запах содержимого быстро напомнил всем об их длительном посте.

– Что касается истории моего странствия, она не идет ни в какое сравнение с приключениями Казана.

– И все же я должна услышать и ее. – Ом Рашид обмакнула новое перо во вскрытый сосуд.

† † †

– Поскольку вы, моя госпожа, открыли мне все несовершенство верований моего народа, у меня не было никакого желания возвращаться в Магриб. Но признаюсь, мне было приятно недолго побродить по улочкам Феса. Как и было уговорено, Змей встретил меня, и мы вместе отправились в горы. Мерзкая тварь находилась в пещере, которую он обнаружил; берберы говорили, что в ней обитает эфрит.

Конечно, все это были суеверия, но они натолкнули нас на верный путь. Разумеется, вход охраняло множество защитных чар: амулеты против огня, недугов и еще более темное колдовство, суть которого была мне непонятна. С чем не мог справиться я, то разрушал этот нечестивый жрец, и наоборот. Вместе мы смогли слой за слоем вскрыть логово: порог, передняя, святилище и, наконец, крипта.

Сама гробница оказалась довольно простой, и это поразило меня. Вдоль стен стояли ряды глиняных кувшинов, наполненных драгоценными металлами, благовонными смолами и необработанными алмазами. Сами стены были расписаны фресками, которые я, повинуясь своей вере^[12], сбил и расколол, чтобы ни один штрих рисунка не увидел свет. Теперь эти картины, будто в насмешку, являются мне в дневных снах; я не могу с той же легкостью стереть их из памяти.

В любом случае, нечестивая тварь больше напоминала падаль. Думаю, она погрузилась в сон после какой-то грандиозной битвы, поскольку была покрыта полузалеченными шрамами. Она так и не шелохнулась до самого конца, когда я приставил свой заостренный посох к ее груди. Прежде чем тварь смогла открыть глаза или сложить губы в какой-то слог, я пронзил ее древком насквозь.

† † †

– Аллаху возноси молитвы, сын мой: он уберег тебя от предсмертного проклятия мерзкой твари. Я слышала о тех, кого не коснулось благословение.

– Благодарю Всемогущего за Его милосердие.

– Что было после?

Туарег стряхнул с себя туман воспоминаний.

– Я сдержал данное вами, госпожа, слово, и позволил Змею забрать два первых сосуда влаги, пролившейся из жил твари. Сокровища гробницы я также оставил ему, потому как мне предстояло отправляться в обратный путь с бутылью, полной нечестивой жидкости. Но кровь из сердца твари я взял себе, собрав ее в точности так, как вы велели. Я проверил и то, что тварь и в самом деле была одним из Баали, прежде чем запечатать сосуд. Всю дорогу я хранил его с величайшим тщанием.

– Я никогда бы не усомнилась в твоем старании. Что еще потребовал Змей в обмен на свою помощь?

– Что еще? – эхом отозвался Рашид.

– Наверняка было что-нибудь еще.

– Он поклялся в том, что между нами все сочтено.

– Это не свойственно их манере.

– Знаю. И потому я наложил на него узы Истины Крови и спросил вновь. И он ответил: «Демонопоклонники – враги не только вам, но и нам. Мы говорим это уже много столетий, и все же вы нам не верите. Ты считаешь, что я оказал тебе услугу – но то же самое сделал и ты, знай это».

– Понимаю.

Ом Рашид добавила к своей работе последние, тонкие штрихи ржаво-красного оттенка и в последний раз отложила перо. Сложив руки, она созерцала начертанное ею. Линии и цвета уже начали подсыхать и подрагивать. Ее колдовство готовилось появиться на свет. Двое мужчин, погрузившиеся в собственные раздумья, наблюдали, боясь пошевелиться.

– Если то была его цена, – прошептала колдунья в ненасытную тишину, – тогда я должна разделить ее с тобой, сын мой.

____________________

[1] Араб. «بيت» - дом в значении «семья, родственники, домочадцы», «فتنة» – источник искушения, соблазна, причем необычного, магического характера.

[2] Тамга (от тюрк. корня «там-» - жечь) – родовая, племенная или личная печать, использовавшаяся при оформлении документов. В средневековых тюркских государствах, а также в Османской и Могольской империях тамга использовалась как государственная печать. Термин имеет отношение к происхождению русского слова «таможня».

[3] Улем (араб. «уляма» – «знающий, ученый») – синоним – алим, признанный, авторитетный знаток теоретических и практических аспектов ислама.

[4] Хадис (араб. «беседа, рассказ») – предание о словах и/или действиях пророка Мухаммада, затрагивающее разнообразные религиозно-правовые аспекты жизни мусульман. Каждый хадис содержит изречение (кауль), одобрение (такрир), образ (васфи) или действие (фи’ль) пророка; совокупность хадисов образует Сунну (араб. «обычай»), являющуюся авторитетной для мусульманина.

[5] В исходном тексте использовано слово «mulberry», означающее целый род деревьев. На самом деле имеется в виду не обыкновенное тутовое (шелковичное) дерево, а его родственник – бруссонетия бумажная, из ягод и луба которой в Средней и Южной Азии действительно делали и делают высококачественную бумагу.

[6] Племена, населявшие в X—XV вв. территорию Маньчжурии, Центрального и Северо-Восточного Китая, Северной Кореи и Приморского края. Государство чжурчжэней существовало с 1115 по 1234 год, было завоевано монголами, а сама народность ассимилировалась с ними.

[7] В исламской среде – общее название немусульман, часто пренебрежительное.

[8] Имеется в виду Камень Основания, с которого Пророк Мухаммед вознесся на небо. В 691 году халиф Абд аль-Малик выстроил вокруг Камня мечеть Купол Скалы, чтобы защитить и увековечить священное для мусульман место.

[9] Публичные бани, служащие для горожан местом отдыха, досуга, иногда – деловых переговоров. Бани также строятся рядом с мечетями для ритуальных омовений.

[10] Скорбный путь (Виа Долороза) – в христианской традиции паломнический маршрут, повторяющий путь Иисуса Христа по Иерусалиму от претория до места распятия на Голгофе. Состоит из 14 остановок, последние пять из которых расположены внутри Храма Гроба Господня.

[11] Ибрагим и Якуб – соответственно Авраам и Иаков, библейские легенды о которых в переработанном виде вошли в мифологию ислама.

[12] В исламе запрещено создавать изображения живого (в том случае, если художник/скульптор и т.д. считает, что своими действиями он «творит нечто необычайное, шедевральное, исключая Бога и вознося себя», – Ш. Аляутдинов, по материалам портала umma.ru)