- Лорд Дансени, Каркассон

Рассказано бардом-Ши и чародеем Хрустального Круга, Сэром Уильямом Вирджинийским, при дворе Королевы Маб

Герцог Астерлан был мудрым и справедливым правителем, и Китэйны его герцогства процветали под его доброй рукой. Все феи, начиная самыми ничтожными богганами, трудящимися на полях, и заканчивая слуагами, живущими в катакомбах под близлежащим городом (который люди называли Бостоном) были довольным им. Его подданные поднимали тосты за его здоровье, жизнь и удачу, сживая в руках кубки нежного вина и кружки с гоблинским элем. Даже к злобным и жестоким красным шапкам он относился спокойно и с определенной долей доброты, если, конечно же, они соглашались отказаться от своих кровавых обычаев и привычек. Во всех землях не было никого, кто мог бы сравниться с герцогом. Он был воплощением всех достоинств фей: умелым и сильным в сражении, и милосердным в победе. Художник, философ и покровитель искусств - никто не мог сравниться с ним в хитроумии или красоте, которыми он славился среди правителей всех остальных земель. Справедливость была заключена в правой руке герцога, и праведная мощь - в левой. Редкий и сверкающий камень горел над его бровью, и имя этому камню было "мудрость". Истина была щитом герцога, а отвага была его мечом.

Спустя несколько коротких лет после возвращения Владык Грез из Аркадии, границы впервые стали безопасными за все время, которое помнили даже самые старшие из умудренных годами Китэйнов. Дикие и опасные химеры были в большинстве своем уничтожены, а добросердечные существа, как химерические, так и обычные, опустились на колени и склонили головы перед герцогом. Даже самые маленькие и беспомощные Дети могли спокойно спать в своих кроватях, твердо зная, что вокруг царит только тишина и спокойствие.

И неудивительно, что Китэйны герцогства поднялись все, как один, и призвали друг друга устроить празднество в честь герцога. Слово о добровольном празднестве распространилось, подобно пожару, и достигло даже иных королевств. На каждой лужайке, возле каждого очага и в каждом доме, подданные герцога говорили только об этом. Лорды и леди, бюргеры и крестьяне стремились превзойти друг друга в изысканности даров. Честные нокеры трудились по ночам, и их молоты стучали в кузницах, где пылало зеленое пламя. Барды-сатиры и поэты-Ши сражались с демонами своей фантазии, стремясь вырвать самые звучные строки остроумия и лирики из губ своих муз. По мере приближения этого великого дня, росло и волнение людей. Это так же было время, которое смертные называют "двухсотлетием" и праздничная атмосфера искрилась между смертными и Китэйнами, подобно летней молнии.

Центром празднества был дворец герцога, который в те дни именовался Ленорией. Нигде во всей Грезе не было места, которое могло бы сравниться с ним. Здесь, как говорили странники, вода сливалась с летним небом. Построенный на поверхности великого озера, дворец герцога представлял собой симфонию стеклянных и зеркальных башен, каждая из которых вздымалась в небо выше предыдущей. В день празднества, башни отражали облака, которые были белыми, как и волосы ангела. Само озеро было синим, как Камень Оракула и таким спокойным, что казалось, будто на его месте возникло второе, огромное зеркало, отражающее красоту Ленории в небеса. Подданные герцога пришли в своих лучших одеждах, которые представляли собой настоящую симфонию изящества, способную пристыдить саму Аркадию. В огромном, зеркальном чертоге, герцог приветствовал своих благодарных подданных. Под их ногами лежал зеркальный пол, в котором отражались как обычные, так и химерические рыбы, поселившиеся под дворцом герцога. Ему были вручены дары, среди которых были как великие, так и незначительные, и все дарители обнаружили, что их щедрость была десятикратно вознаграждена герцогом. Веселый смех радостных Детей и седых Мудрецов слился воедино на пиру, подобного которому подданные герцогства никогда раньше не видели. Кроме того, каждый из девяти великих народов Конкордии послал своего представителя с лучшими дарами для герцога.

Дар сатиров представлял собой веселую балладу, которая была воистину восхитительной. После неё присутствующие на празднике Китэйны развеселились еще больше. Казалось, что от смеха содрогался сам дворец, дворец, который не могла уничтожить целая сотня армий. Затем наступил черед богганов. Шестеро из них пришли на праздник, и каждый сжимал в руках золотой шест. Между ними висел огромный, золотой котел. Когда котел оказался перед герцогом, богганы сняли с него крышку, и сотни золотых и серебряных птиц вылетели оттуда, облетев весь зал и устроившись на потолочных балках. Веселый смех Детей проник в сердца самых суровых и отягощенных Банальностью Старцев.

Запах корицы и ладана возвестил о прибытии эшу, облаченных в цветную вуаль множества земель. Их хор сплел магическое полотно опасностей и поразительных приключений, опустившееся на всех собравшихся. На мгновение, герцог и его подданные ушли по этому полотну в земли, лежащие за пределами Аркадии, за пределами самой Грезы - и когда последняя нота песни эшу была унесена ветром, все они благополучно вернулись назад. Затем пришел черед паков, которые были облачены в яркие и веселые одежды из желтого шелка. Их лидер, хитрый кролик, которого звали Брер, затеял решительный спор относительно того, почему земли герцога превосходят все остальные, тогда как его товарищи прыгали, свистели и шумели вокруг него. Во второй раз основание честной Ленории содрогнулось от смеха. Старый и мудрый управляющий даже сказал, что это звучало так, если бы сам Дракон Судного Дня пришел к воротам замка.

Когда пак закончил говорить, вперед выступили нокеры. Спокойно и сдержанно они вручили герцогу результат трудов сотни кузнецов, которые работали сотню ночей: щит, который они назвали Дория. Его поверхность была так же черна, как Великая Тьма, и на ней был изображен яростный орел, который был красным, как кровь. "Тысяча ударов не сомнет его, и тысяча стрел не сможет пронзить этот щит," – так сказали они. Затем пришли величественные Ши, и почти все присутствующие были ослеплены их красотой. Самой прекрасной среди них была величественная родственница герцога и правительница здешних земель, королева Маб. Зеркала зала бесконечно отражали её несравненную красоту, и на мгновение все времена года Аркадии сменились в сердцах тех, кто находился в замке. Её голос заставил помолодеть даже седых Стариков, когда она обратилась с речью к герцогу: великий меч Тамерлэйн, данный Маб её отцом, а её отцу - его отцом, решила даровать она ему. Говорили, что этот серебряный клинок мог разрезать завесы самого времени. На несколько мгновений все замолчали, пытаясь до конца осознать всю щедрость королевы.

Затем вперед выступил Борах, вождь красных шапок, и Тулио, воин троллей. Оба они некогда были врагами Астерлана, которых он поверг в честной битве, и которые были помилованы им.

"У нас нет дара, который мог бы сравниться с великим Тамерлэйном", – сказал Борах. "Но так как ты победил нас в честном бою, и пощадил нас, мы предлагаем тебе нашу службу и наши жизни. Куда бы ты ни пошел, мы последуем за тобой, и так будет до конца мира и после него", – закончил Тулио. Оба они склонились в поклоне, воплощавшем в себе истинную скромность, и Герцог Астерлан сказал, что это был такой же великий дар, как и все остальные, которые он получил в тот день. И последним пришел предсказатель-слуаг, которого звали Сюрреал.

Сюрреал никогда не любил герцога, хотя тот даже не догадывался об этом. Уродливый слуаг страстно желал одну высокородную деву, но при этом знал, что до тех пор, пока Астерлан будет жив, она никогда не достанется ему. "Я принес тебе величайший из даров," – сказал слуаг с подобострастным поклоном и был он так искушен в искусстве обмана, что даже мудрость герцога не смогла развеять туман, который окутывал его сердце. "Долго я вглядывался в Зеркало Душ, сокровище моего рода. Я принес в жертву множество внутренностей и глубоко погрузился в Заводь Памяти. И одну вещь я могу сказать точно. Я видел благородного Ши на белой лошади, за которым стоял отряд отважных воинов, закованных в златые доспехи. Я видел перед ним великий серебряный портал, Серебряные Врата Аркадии!" Слуаг говорил шепотом, как и большая часть его сородичей, но для всех собравшихся, его слова прозвучали, как удар грома.

"Ты, отважный лорд, больше, чем кто-либо другой из Сияющего Воинства отмечен добрыми силами Дан. Долгая и опасная дорога лежит перед тобой, если твое отважное сердце согласится вступить на неё. Многих верных товарищей можешь потерять ты на этом пути, но только тебе суждено вновь принести Грезу в королевства людей, чтобы снова наступила Весна".

Теперь уже никому неизвестно, насколько велики были познания Сюрреала в искусстве гадания, так как он давно уже мертв, но одно можно сказать с уверенностью: Сюрреал был умелым и опытным лжецом. Он насадил на свой крючок наживку, от которой просто не мог отказаться Ши, обладающий таким благородным сердцем, как Астерлан. Он в равной степени смешал возможную опасность и награду, лесть и долг, и даже Астерлан, мудрый Астерлан не распознал лжи в его словах.

После окончания празднества, Астерлан призвал тридцать самых верных рыцарей. Среди них был Кельтчаир из Дома Гвидион, который был отважен и силен, подобно льву. Среди них был прекрасный и всегда веселый Идат из Дома Фиона, быстрый, как заяц, и выносливый, как Алый Дуб. Из странного и печального Дома Скатах пришла дева-воин, которую звали Винтер: она была безмолвной, как смерть, и немного безумной. Многие другие благородные воины Ши пришли к своему герцогу, и Борах с Тулио так же были там, ибо они связали свои судьбы с судьбой Астерлана.

"Никто не скажет ничего плохого о тех, кто отвергнет мой зов, ибо дорога, лежащая перед нами, будет долгой и темной," – сказал им герцог, но все, как один, рыцари встали перед ним, и обнажили свои сверкающие клинки. "Даже если ты поведешь нас в глубины Великой Тьмы, мы последуем за тобой!" – произнесли рыцари в унисон. И тогда Астерлан взял в руки меч Тамерлэйн и щит Дорию, и облачился в серебряно-синюю кольчугу. После этого он оседлал своего великого белого коня, Хирона. Врата фригольда, пылающий портал алого пламени, открылись перед ним, и все, как один, рыцари прошли через них.

Сначала они ехали через дружественные земли, населенные теми подданными герцога, которые избрали жизнь в Близкой Грезе. Серебряный Путь был широким и ясным, и рыцари пели песни о воинской доблести. Затем начались Земли Вильда, где радостные встречи становились все реже и реже. Отвратительные химерические звери и бандиты Неблагого Двора с угрозой смотрели на них из болот и кустов, хотя немногие осмеливались встать на пути у столь могучего отряда рыцарей. Того, кто все же пытался сделать это, ожидал печальный конец, ибо хорошо известно, что худший из рыцарей-Ши стоит десятка врагов. Все глубже и глубже в Грезу уходили они, и Серебряный Путь оставался ясным, хотя и менее надежным, чем раньше. А затем они прибыли в Темные Земли и Серебряный Путь начал постепенно исчезать. Много болот и предательских долин пересекли они. Небо здесь всегда представляло собой смешение темных и болезненных цветов, напоминая картину безумного художника-нокера. Тем не менее, отряд Астерлана оставался все таким же благородным и величественным, а воины Дома Скатах не зря считались хорошими охотниками, и потому у них не было недостатка в пище.

Так тянулись Темные Земли, которые казались воистину бесконечными. Воздух становился удушливым, и в нем было все больше и больше затхлых и вредоносных ночных паров. Кроме того, в нем парили огромные и злые мухи, размером с соколов, преследовавшие отряд днем и ночью. (Хотя в действительности в этой темной земле не было особой разницы между ночью и днем). Постоянный дождь черной, зловонной воды, падал на них, разъедая их одежды и обжигая кожу. Более того, облака были наполнены грузом Банальности, и только сильнейшие Искусства герцога все еще действовали. В этих землях скитались странные существа, происходящие из-за пределов Грезы. Некоторые из них были летающими, некоторые - ползающими; другие издалека напоминали людей, но их потемневшие глаза выдавали их. И здесь в битве пали первые товарищи Астерлана. Двое братьев, юных рыцарей из Дома Дугал, врезались в толпу темных людей и сокрушили многих из них, но у тех было ужасное оружие, выкованное из неукротимой Банальности. Двое несчастных рыцарей были утянуты в губительное небо, несмотря на крики и проклятья их товарищей.

Наконец они покинули эти проклятые земли, и на некоторое время их дорога очистилась. Время от времени они встречали случайных странников; хотя они были весьма необычными, большая их часть не испытывала какой-либо вражды к рыцарям. Астерлан спрашивал их о пути, ведущем к Аркадии, но ни один не ведал ответа на этот вопрос. А затем в месте, именуемом Вуалью Триллиума, они встретили Изменяющего Облик. (Это был один из тех, кого чаще называют Гару). Он был мудрецом из племени, именуемого Фианна, члены которого являются друзьями нашего рода по духу. Астерлан попросил почтенного Гару рассказать ему все, что известно тому о пути на Аркадию. Благородный странник сказал, что он слышал истории о месте, которое называлось Вратами Аркадии, портале из серебра и золота, который, скорее всего, вел в то место, которое они искали. Через Расколотые Горы, а затем через Лес Лжи проходил их путь. Герцог пригласил мудрого Гару присоединиться к их путешествию в качестве проводника, но тот отказался. У него была своя миссия, так как он должен был найти окончания семи песен, которые дали бы ему власть над его врагами. И потому герцог поблагодарил его, даровав ему свою собственную песню (ибо так и надлежит награждать наших друзей из племени Фианна). Они расстались с множеством добрых слов. А затем, с обновленной целью и возрожденной верой, отряд продолжил свое путешествие.

Расколотые Горы не зря получили свое имя, так как их некогда величественные пики теперь лежали низко, как будто бы боги разгневались на них. Здешние земли были скалистыми и неровными, и горы острых камней падали на неосторожных странников, которые осмеливались издать один лишь неосторожный шепот. Многие горы вздымались ввысь настолько тесно, что между ними оставались только самые узкие из проходов. Многие из лживых путей были заброшены или обнаружены зоркими воинами, и потому рыцари смогли сохранить верных им скакунов. Но даже самые остроглазые и внимательные воители не почувствовали, что злобные глаза следят за ними, отбрасывая тень своих взглядов на каждый след благородных рыцарей. В воздухе парили лишь самые злобные из духов ветра, которые наслаждались вызовом лавин, с помощью которых они пытались загнать отряд в ловушку, или уничтожить его. Тем не менее, чувство направления Астерлана оставалось верным ему, и тролль Тулио шел перед отрядом, так как именно знанием гор славился весь его благородный род.

Но затем в одну из ночей опасность сама пришла к ним. Горные гиганты, высокие, как дубы, вышли из скал над ними, а затем с громким ревом обрушили град исполинских булыжников на отряд. Три рыцаря пали во время первого удара, а затем, когда воины Астерлана пробивались из этой долины, погибло еще пятеро, включая быстрого Идата. Лук Винтер пел свою смертельную песню, тогда как Кельтчаир и Тулио отвечали удивленным гигантам камнем на камень. Черный топор Бораха подрубал ноги великанов, и, к восхищению его спутников, его шапка стала самой красной из всех уборов красных шапок, которые помнила память Китэйнов. В последней, великой битве у самого основания гор, Астерлан взмахнул могучим Тамерлэйном, и молния пронзила голову короля гигантов. Даже теперь гиганты этих гор с ужасом шепчут имя Астерлана и называют его "убийцей гигантов".

Тем не менее, опасности Расколотых Гор были ничем, по сравнению с крадущимся страхом, ожидавшим их в Лесу Лжи, который лежал между Дальней и Глубокой Грезой. У входа в лес они встретили одинокого странника, который предупредил их о том, что ждет их в лесу. Когда рыцари ответили, что они все равно готовы войти в лес, он содрогнулся от страха, но согласился помочь им советом. Он сказал, что неподалеку находится вход на Серебряный Путь, который проходит через весь лес. Они поблагодарили его за совет, и вскоре нашли дорогу, о которой он говорил. Это была смутная и извращенная пародия на Серебряный Путь, знакомый большинству Китэйнов, ибо в некоторых местах он был не толще человеческого волоса, но, тем не менее, воины Астерлана видели его. Хотя стоял день, когда рыцари вошли в лес, под его пологом царила вечная ночь. Здешние тени были хаотичными и беспокойными, и некоторые из них исполняли зловещий и безумный танец где-то в уголке глаз странников. Другие тени поднимались для того, чтобы атаковать рыцарей, пытаясь напугать их своими криками и заключить в призрачные объятья, но когда те обнажали свои клинки и применяли свою магию, исчезали в ночи. Деревья были химерическими монстрами с темными и прогнившими сердцами. Их изогнутые ветви напоминали пальцы скелетов, которые пытались задушить луну (всегда сохранявшую форму полумесяца и стоящую в зените), являющуюся единственным постоянным источником света для рыцарей.

Здесь было множество Гламура, так как деревья обладали своими собственными грезами. Сначала рыцари восхитились этому, но этот Гламур оказался запятнанным темными энергиями. Использование колдовства было непредсказуемым и, иногда, их драохты обрушивались на самих рыцарей. Казалось, будто отряд скакал вперед уже много недель, хотя измерять время на протяжении этой бесконечной полночи было невозможно. Нигде не было пищи. Даже самые знакомые ягоды, изредка встречающиеся на пути отряда, обрели отвратительный запах и отравленный сок. Оруженосец герцога съел одну из них, после чего испытал страшные муки, и его пришлось нести много дней. Не было удачи и в охоте. Как бы мастерски Винтер не обращалась со своим луком, цель никогда не оказывалась там, где должна была быть. Много стрел потеряла она, прежде чем окончательно признала свое поражение. Постепенно их провизия подошла к концу, и вскоре рыцарей можно было принять за отряд ходячих скелетов, кости которых были обтянуты кожей, а впалые глаза горели странным огнем. Когда одна из лошадей умерла, члены отряда устроили нечто вроде маленького праздника. Её гибель означала, что у рыцарей будет еда на протяжении нескольких коротких дней. Шесть лошадей умерло, а воины Астерлана так и не приблизились к опушке леса.

За исключением теней и деревьев, или случайной летучей мыши, они не видели живых существ. Тем не менее, невидимые обитатели леса продолжали насмехаться над ними с помощью видений. Сначала запах жареной оленины, и веселый смех возникли во тьме, пытаясь сманить странников с Серебряного Пути. Затем Астерлан увидел деву, которая звала их из зарослей деревьев. Она была воистину прекрасна, и золото её волос струилось по белым одеждам. Она появлялась много раз, став постоянным и безмолвным спутником отряда, но они так и не свернули с пути, не взирая ни на что. А затем рыцари добрались до места, где лес неожиданно расступился. На мгновение они возрадовались, но затем снова упали духом. Перед ними на много лиг простиралась огромная расщелина, залитая светом луны, и была она воистину бездонной. Но настоящий ужас вызывало то, что находилось в этой расщелине. От одного её края к другому протянулись огромные паутины, причем самые большие из них покрывали всю расщелину, а их нити были толщиной с человеческое запястье.

Дух воинов отряда упал очень низко, так как перед ними оказалось препятствие, которого они воистину страшились, и даже герцог Астерлан ощутил прикосновение ужаса. Он решил, что они постараются обойти это отвратительное место, но как только они повернулись для того, чтобы покинуть это место, в воздухе прозвучал жалобный крик. На дальнем конце паутины, находилась леди из леса, скованная липкими нитями, и рядом с ней было множество самых отвратительных существ, которых когда-либо видел герцог. Пауки размером со слона мчались по шелковым нитям к беззащитной леди. Астерлан не был глупцом, и знал о любви этого леса к обманам, догадываясь о том, что это была ловушка. Но его благородное сердце не могло отвернуться от женщины, оказавшейся в столь ужасном положении. Не медля ни секунды, он прыгнул вниз с края расщелины и приземлился на ближайшую паутину. Будучи великим знатоком путей природы, Астерлан знал, что не все нити в паутине являются липкими. Проследив за движением пауков, он мгновенно составил план. Его люди ожидали его на краю расщелины, в соответствии с его собственным приказом.

С грацией кота он миновал расстояние, разделяющее его и леди. Он перепрыгивал с нити на нить, избегая ловушек, которые ожидали его. И когда он единожды оступился, Тамерлэйн вспыхнул серебряным огнем, и предательская нить разлетелась на части. Он достиг прекрасной девы чуть раньше пауков, и одним ударом меча освободил её от оков. Его наградой стала широкая и злобная усмешка. Она издала зловещее шипение, подобное которому не могло исторгнуть из себя ни одно человеческое горло. Сам воздух задрожал вокруг неё, когда прекрасное тело леди превратилось в ужаснейшую паучиху. Она была в пять раз больше своих прислужников, и каждый дюйм её тела кишел отвратительным потомством этой твари. Пауки, как размером с ноготь, так и размером с большую собаку, сидели на её теле. Черный, кипящий яд стекал из её пасти, и безумие мерцало в сотне глаз этого чудовища. Астерлан начал задыхаться от отвратительной вони, наполнившей воздух. Впервые за его долгую жизнь он был вынужден бежать, так как он понимал, что не сможет победить этого монстра силой своего клинка. И пауки насмешливо зашипели, когда они увидели то, что сочли трусостью, так как он бежал так быстро, как только мог.

Товарищи Астерлана закричали от ужаса, когда увидели, что пауки перекрыли ему все пути к отступлению. Но опытный Астерлан не собирался бежать. Пауки были воистину велики и сильны, но они не могли сравниться с Астерланом в скорости или ловкости. Он быстро перелетал с нити на нить. И одновременно с этим, он пел песню, сочиненную смертным Кинэйном как раз для подобных случаев. Вскоре издевательская песня о "старом дураке" и "жирном пауке", который "взгромоздился на сук" мелодично зазвенела в воздухе, тогда как Астерлан уводил разгневанных пауков к центру паутины.

"Поймайте эту назойливую муху! Выпейте его кровь и сожрите его проклятые глаза. Оставьте его высосанную оболочку на солнце до тех пор, пока от него не останутся одни кости!" – кричали разъяренные пауки. И вновь товарищи Астерлана не смогли сдержать крик, так как более восьми десятков огромных тварей набросились на крошечную фигурку герцога, стоящую в самом центре паутины. Но, внезапно, они увидели Астерлана, который находился совсем на другом конце паутины. "Как искусен Астерлан в Искусстве Странствий," – прокричали его возрадовавшиеся товарищи. Пауки не заметили произошедшего, продолжая сражаться, и терзать друг друга в бесплодных попытках убить герцога. Астерлан танцевал вокруг них, разрубая нити паутины, тогда его рыцари рубили паутину со своей стороны ущелья.

Когда пауки, наконец, осознали свою ошибку, было уже слишком поздно. Она уже запутались в паутине друг друга, и лучший узел вряд ли сумел бы завязать кто-либо. Корчащийся шар кричащих монстров висел над бездонным ущельем всего на двух нитях. Астерлан, который уже вернулся к своим товарищам, взял у них пылающий факел, и бросил его в отвратительных пауков. Они кричали, стонали и выкрикивали ужасные проклятья, пылая над бездной. Они отчаянно пытались вырваться из огня, и крики их были воистину ужасны. Но, в конце концов, огонь догорел, и здешний лес навсегда освободился от ужасных порождений кошмаров.

Пока его рыцари отдыхали от перенесенных испытаний, Астерлан погрузился в глубокие размышления. Затем он обратился к своим людям: “Я много думал о загадке Леса Лжи, и только теперь осознал, что есть всего один ответ. Величайшей ложью было то, что где-то здесь существует Серебряный Путь. И для того, чтобы покинуть этот лес, мы должны покинуть избранную нами дорогу”.

Рыцари сомневались в этом, но они все равно продолжали верить в своего герцога. Сначала они заметили только незначительные изменения, но, со временем, висящая в небе луна сменилась солнцем. Конечно же, свет солнца был довольно тусклым, а лес все еще казался очень мрачным даже в светлый полдень, но, по крайней мере, они уже замечали ход времени. Но, при этом, им так и не удалось найти пищу. Из всего отряда сытым оставался только Борах, так как красные шапки могли есть все. (И было очень хорошо, что он мог есть камни и ветки, так как голодная красная шапка - это не самый лучший спутник в долгом пути). Все лошади умерли, за исключением Хирона, который стал лишь бледной тенью самого себя. А лес вся тянулся и тянулся. Но, в один из дней, когда они остановились на привал, Винтер почувствовала запах пищи. Хотя с момента вступления в лес они не раз ощущали призрачные запахи, это не повторялось с тех пор, как они сошли с обманчивого пути. Воины пошли на запах, чувствуя, как их животы ноют от голода. И то, что они увидели на поляне, наполнило их радостью.

Перед ними возвышался дворец, который был таким же высоким и величественным, как и покинутая ими Ленория. Но вместо кирпичей или камня или сияющего стекла, он полностью состоял из еды. Высокие горы свежих фруктов и сластей были его шпилями. И аромат, прекрасный аромат, проникал в душу каждого члена отряда. Забыв обо всем, даже самые осторожные воины бросились к стенам дворца. Кельтчаир взялся за черепицу, а Тулио вырывал камни из брусчатки. Даже Астерлан на мгновение потерял голову и схватился за подоконник, полностью состоящий из свежего хлеба. Но внезапно вся еда в их руках и ртах стала гниющей и отвратительной. Страшная вонь ударила им в лица, и воины с отвращением и удивлением отпрянули назад. Без предупреждения их окружила армия солдат, облаченных в черное. Каждый солдат с виду напоминал Ши, и их лица были прекрасными и зловещими. Кроме того, каждый из них сжимал в руках Неблагой черный меч, пылающий зеленым огнем. Астерлан знал, что им никогда не справиться с подобной армией в своем нынешнем состоянии, и потому он поднял руку со своим кольцом и повернулся к рыцарю, поведение которого выдавало в нем командира.

“И кто же осмелился без приглашения вторгнуться в наш дворец и начать поедать наш дом?”, – спросил тот Астерлана.

“Я Астерлан, и я был владыкой своих собственных земель. Мы – голодные рыцари, которые выполняют свою миссию, и мы не хотели навредить вам”.

“Вы больше похожи на волков, чем на рыцарей, и это хорошо видно по вашему поведению,” – Астерлан опустил голову, так как он знал, что эти слова были правдивы, ибо даже самый голодный человек не должен красть чужой хлеб. “Мы отведем вас к нашей королеве,” – закончил темный рыцарь.

Принцесса Марианна была сильной и страстной женщиной, как и большая часть Неблагих аристократов. Когда она впервые увидела Астерлана, пускай даже в достаточно плачевном состоянии, её сердце смягчилось, так как она почувствовала, что желает его. Она тепло поприветствовала герцога, простив ему его проступок, а затем, одним взмахом руки придала дворцу первоначальный облик, и его залы наполнились светом и музыкой. Усталые воины были накормлены и вымыты, и облачены в лучшие одежды. А затем, когда они устроились поудобнее, она спросила странников о цели их миссии. Астерлан рассказал ей об их цели, и Марианна радостно рассмеялась. “Тогда ваша миссия закончена, так как между этой и следующей землей (которой правит Благой король) находятся серебряные врата, ведущие в саму прекрасную Аркадию”. Услышав это, его рыцари возрадовались, хотя сердце Астерлана не поверило этому. Они остались в Неблагом дворце на неделю, и каждый вечер их ожидало еще более пышное празднество. Многие из рыцарей Астерлана завели друзей и любовников среди Неблагих Ши, и сердце Астерлана все чаще и чаще взывало к нему.

А затем наступил день, когда по настоянию Астерлана, королева согласилась провести их к вратам. В прекрасный осенний день они выехали на широкую дорогу, которая соединяла два королевства. Они увидели, что на одной стороне дороги цвели деревья, а возвышающиеся там красивые дома были залиты светом. На темной стороне дороги их ожидал густой и зловещий лес, а самые незначительные дома были преисполнены мрачной роскоши. Следуя по этой дороге, они добрались до большого города, расположенного возле моря. Этот город был построен на семи холмах, а его шпили достигали самого неба, и он так же был разделен на две половины - темную и светлую. Величественная процессия собралась вокруг них, пока они поднимались по крутой дороге к центру города. И, наконец, они добрались до огромной и древней стены из белого мрамора, пронизанного черными прожилками. Эта стена была невидима издалека, хотя вблизи странники поняли, что она уходит высоко в небеса. Она была покрыта тысячелетними лозам плюща и винограда, и на этих лозах свили свои гнезда белые голуби. В центре стены находилась огромная дверь, высота которой достигала высоты сотни человек, и она была сделана из чистого белого золота. На двери было выгравировано огромное дерево, на каждой ветви которого стоял один из древних лордов фэйри.

Огромная процессия молча стояла за спиной Астерлана, так как все они так же были изгнаны с Аркадии и весть о Благом герцоге из земель смертных, который откроет врата, мгновенно распространилась по всему городу. Астерлан приблизился к двери, восседая на гордом Хироне, и его люди мгновенно собрали деревянный помост из окружающих врата деревьев, подняв на него герцога и его скакуна, как и было сказано в пророчестве. Море, раскинувшееся вокруг города, замерло, а голуби перестали воркотать. Даже ветер затих, так, будто бы он никогда не гремел среди башен древнего города. Руки герцога прикоснулись к огромному, серебряному молотку. И, казалось, что его руки отводят молоток назад сотни, если не тысячи лет. Но, внезапно, герцог замер, а затем осторожно вернул молоток на место; он так и не ударил в исполинскую дверь. А затем, он молча сошел с помоста и направился прочь.

Феи города молча расступились перед ним, так как они слышали сотни легенд о том, кто в один из дней откроет врата. Они уже испытывали разочарование, и это чувство стало для них привычным. Все спутники Астерлана вернулись во дворец Марианны, и на лицах их была одна лишь печаль.

В эту ночь с моря пришел зимний шторм, и небо было заполнено духами молний и дождя. Марианна пришла в комнаты Астерлана и спросила его, почему он не постучал в дверь. “За великой дверью лежит не настоящая Аркадия, а всего лишь одна из её теней. Вы были обмануты, и ваше долгое ожидание у этого портала не имело смысла,” – произнес он. Он произнес эти слова так мягко, как только мог, страшась того, что подобное открытие может потрясти принцессу. Но Марианна только опустила глаза и тихо ответила ему.

"Возможно, это не настоящая Аркадия. Эта мысль посещала меня. Но, все же, вернись со мной к вратам и постучи в них. Мы будем жить в этой тени вместе – ибо даже бледное подобие Аркадии стократ лучше всех остальных миров". Но, Астерлан ответил, что не сделает этого, ибо не может жить во лжи.

"Тогда оставайся со мной здесь, в лесу, и управляй этими землями так, как пожелаешь," – сказала она. Астерлан отверг её предложение так мягко, как только мог, ибо она оказала ему великую честь, но Марианна разгневалась.

"Ты посмел отказать королеве в её собственном дворце? Я никогда не прощу такой обиды!" И, произнеся это, она превратилась в огромную, черную змею и обвилась вокруг герцога. Но Астерлан был слишком силен для неё, и вырвался из её хватки. Тогда она превратилась в яростную волчицу, глаза которой сверкали зеленым огнем, так как Марианна хотела, чтобы герцог принадлежал только ей или никому. Тем не менее, Астерлан был мастером в искусстве боя, и смог избежать её клыков. И, наконец, она превратилась в гигантскую орлицу, перья которой были темнее ночи. Она вылетела в окно, так как поняла, что она не соперник Астерлану и страшилась его мести. Но Астерлан схватил свой могучий лук и выпустил стрелу, пронзившую её крыло. Она с криком упала на землю, приняв свой первоначальный облик.

Когда она пришла в себя, то увидела, что Тамерлэйн был у её горла, а за ним, сжимая рукоять меча в руках, стоял мрачный Астерлан. Марианна знала, что она проиграла, но, как и подобает королеве, она не собиралась молить его о пощаде. Астерлан почувствовал, как её зеленые глаза, в которых застыло выражение гордости и непокорности, заглядывают в его душу. И он вложил меч в ножны и перенес Марианну на кровать, осторожно вытащив у неё из руки стрелу. “Больше мы не будем говорить об этом,” – произнес он.

На следующее утро отряд покинул замок, хотя он был гораздо меньше, чем тот, который вошел в его врата. Многие рыцари возжелали остаться среди хранителей врат, так как, несмотря на то, лежала ли за ними Аркадия, или всего лишь одна из её теней, эта земля была гораздо более дорога их сердцам, чем какая-либо другая. Астерлан оставил каждому из своих людей подарок, чтобы они знали о том, что он не сердится на них, ибо дорога, лежащая за их спиной, была воистину трудна, и еще более тяжелый путь лежал перед ними. Только Кельтчаир, Винтер, Борах и Тулио сопровождали его теперь, и надежда едва теплилась в их сердцах. И Марианна ожидала их у передних ворот. Она отвела Астерлана в сторону и сказала ему следующее.

“Ты отправился в путь, следуя словам провидца. Хотя я не знаю, каковы были его намерения и способности, одну вещь я могу сказать тебе точно: Я так же достаточно сильна в искусстве гадания, и я вижу перед тобой только темнейшие из путей Дан; ты обязательно столкнешься с ними, если не свернешь со своего нынешнего пути”. Затем она еще раз попросила его остаться, на этот раз не для неё, а ради самого себя. Но Астерлан не внял её мольбам. Хотя он так же подозревал Сюрреала во лжи, он поклялся своей жизнью в том, что выполнит эту миссию, и не мог отказаться от неё. И тогда Марианна дала ему свой шарф, сшитый из паутины сумерек, и долго смотрела ему вслед, пока отряд Астерлана не скрылся в тумане, который пришел с океана. И, в это серое и дождливое утро, Астерлан исчез с глаз Китэйнов, возможно, навсегда.

После этого отряд Астерлана углубился в приграничные королевства Грезы. И хотя много историй посвящено приключениям пяти героев, никому не известно, что в точности произошло с ними. Некоторые говорят, что Астерлан, в конце концов, нашел Аркадию и когда-нибудь вернется для того, чтобы принести народу фэйри новую Весну. Другие считают, что в какой-то далекой земле он пал жертвой Банальности, а затем жил и умер, подобно обычному смертному. Но больше всего историй рассказывают о призрачном отряде серых Китэйнов с темными глазами и мечами, испускающими красный свет. Вместе с ними приходит воющий, серый ветер, который уносит Банальность из сердец фей. И хотя эти воины вызывают страх, деяния их являются деяниями истинных героев.

Когда-то давным-давно в не слишком магической земле, которая называлась Предместьями, жил абсолютно обыкновенный мальчик, которого звали Джастин. Джастин жил со своим отцом и его второй женой на двухэтажном ранчо, стены которого были оббиты алюминием, и которое окружала лужайка с тремя платанами, и подъездной дорожкой, которую отец Джастина обновлял каждое лето. Комната Джастина находилась в конце дома, и в ней было два окна; он сам украсил стены комнаты рисунками динозавров, и хотя мачехе Джастина не нравилось это, и она часто говорила, что стены комнаты должны быть белыми, отец Джастина разрешил ему оставить их. “Пускай там лучше будут динозавры”, сказал он, “чем в один из дней вернувшись с работы, мы обнаружим, что Джастин разрисовал их драконами и рыцарями”. Во всяком случае, так называл их сам Джастин. В действительности они больше напоминали зелено-красных червяков, или, возможно, очень агрессивные макароны, но для Джастина это были драконы. И драконы, подобно красоте и магии, жили в его глазах.

Мать Джастина умерла, когда он был еще очень маленьким. Его отец, которого звали Джейк, вскоре после этого снова женился и Джастин едва помнил свою мать. Его мачеха, которую звали Лиа, не слишком любила его, и Джастин не раз слышал, как она ссорилась с его отцом. В эти ночи Джастин закрывал дверь в свою комнату и прятал голову под подушкой, стараясь не слышать ничего, и больше всего на свете желая оказаться где-то в другом месте. Иногда он мечтал попасть в страну своих цветных драконов, но чаще всего он просто хотел оказаться где-то подальше от своего дома.

В квартале Джастина жил еще один маленький мальчик, которого звали Девином. Девин и Джастин были лучшими друзьями, что было достаточно смешным, так как они во многом были полностью противоположными. Джастин был высоким и неуклюжим мальчиком со светлыми волосами и синими глазами, а низкий и быстрый Джастин был смуглым и черноволосым. Джастин и Девин все делали вместе: они катались на велосипедах и скейтах, копали ямы на заднем дворе, исследовали загадки, скрывающиеся в Мире-за-Углом, рисовали и смотрели мультфильмы – все. Иногда Джастину казалось, что его мачехе не нравится его дружба с Девином, но ему было все равно.

И именно Девину Джастин рассказал о том, что он начал видеть странные вещи – сияние разноцветных крыльев и любопытные лица, выглядывающие из древесных крон. Девин сказал Джастину, что он так же видел подобные вещи, и продолжает видеть их до сих пор. После этого, всякий раз, когда кто-то из них видел что-то необычное, он мог улыбнуться, и показать это другому. Это стало еще одним общим секретом двух друзей. "Но", сказал Девин, "ты не должен рассказывать об этом своим родителям, иначе может случиться нечто плохое".

"Что они могут сделать?" спросил Джастин.

"Я не знаю", ответил Девин. "Но я могут точно сказать, что из этого ничего хорошего не выйдет". А затем он отправился домой, грустно покачивая головой, так как он хорошо знал, что Джастин не умеет хранить секреты.

Конечно же, Джастин быстро забыл предупреждение Девина и рассказал своему отцу о том, что он видел. В тот момент, когда он сделал это, Джастин понял, что совершил ошибку. Той же ночью он услышал разговор своего отца с Лиа. Они использовали слова, которых он не понимал, например "терапия" и "школа-интернат". При этом он заметил, что больше всего их использовала Лиа.

На следующий день, отец Джастина сказал ему, что он будет ходить в новую школу, которая находилась далеко от его дома. Джастин спросил его, будет ли ходить туда Девин, но его отец ответил “Нет”. После этого он добавил "Это будет настоящее приключение для тебя".

И так Джастин начал ходить в школу, которая находилась далеко от его дома. Тем не менее, образы странных и магических вещей даже не думали исчезать. Наоборот, с каждым днем он видел их все больше и больше. Однажды он задумался, и внезапно заметил, что рост его учительницы достиг восьми футов, и она превратилась в странное существо с синей кожей и рогами! А по ночам, когда в доме выключали свет, и Джастина отправляли в постель, он слышал странные голоса Монстров-живущих-под-Кроватью, которые вели свои загадочные разговоры.

Тем не менее, Джастин умел учиться на своих ошибках. Теперь он не рассказывал никому о том, что он видел.

А затем, в один из дней, Джастин увидел на игровой площадке нечто чудесное и ужасное. Когда он играл с другими детьми, он услышал призрачные шаги, грохот которых напоминал раскаты грома. В конце концов, он больше не мог вытерпеть его. Джастин поглядел вверх и увидел, как сбываются все его мечты и кошмары – перед ним стоял дракон! Он сиял цветом весенней листвы и расплавленного золота, и там, где солнечный свет падал на его чешуйки, они сияли так ярко, что было больно глазам. У дракона была длинная и тонкая шея, огромные и острые когти, и рев его был настолько громким, что с неба полился дождь.

Джастин думал, что он единственный видел дракона, но его учительница так же увидела его. Мисс Ломбард бросилась к дракону, и в этот момент, Джастин заметил, что она облачена в доспехи и сжимает в руках огромный меч, который был настолько ярким, что сиял собственным светом. Другие детьми не замечали этого, но Джастин видел, как Мисс Ломбард (которая, конечно же, была синей – Джастин ничего другого не ожидал) сражалась с драконом. Удар встречал удар, реву дракона отвечал боевой клич, и Джастин мог только с восхищением наблюдать за поединком.

Мисс Ломбард выиграла бой, и дракон обратился в бегство. Истекая кровью из множества ран, он обернулся и, перед тем, как исчезнуть, произнес всего два слова. "Я вернусь", сказал он, а затем превратился в три крошечных травинки и исчез на далеко футбольном поле. Мисс Ломбард вложила в ножны свой меч, а затем вернулась обратно на площадку.

Она казалась очень удивленной, когда Джастин подошел к ней и сказал: "Я не знал, что драконы могут говорить".

Позже этой же ночью, когда все остальные заснули, Джастин сел в кровати. Он знал, что он должен проснуться, так же, как и Девин знал, что делиться своими секретами с кем-то еще очень глупо. Он быстро оделся и стал ждать, когда дверь в его комнату откроется.

Ему пришлось ждать всего несколько минут. Мисс Ломбард пришла за ним, прекрасная и холодная в своих доспехах. Она ничуть не удивилась, увидев, что Джастин уже ждал её, а он в свою очередь ничуть не удивился, увидев, что её кожа была цвета неба. "Идем", сказала она, и Джастин последовал за ней. В холле их ждало еще двое, которые выглядели так же, как и Мисс Ломбард, и были так же серьезны. Один из них шел перед Джастином, а другой за ним, и ни один из них не произнес ни слова. Откуда-то ему было известно, что мужчина, который шагал перед ним, был Мистером Симмсом, вахтером, а женщину, следующую за ним, звали Мисс Лавлесс, и она учила девочек гимнастике. И хотя никто из них не произносил ни слова, и даже не смотрел на него, Джастин чувствовал, что в сердцах каждого из этих трех бурлит радость.

Они вышли из здания в ночь, и сияющие огненные шары появились в небе для того, чтобы освещать их путь. Они прошли главный двор, пересекли футбольное поле, а затем приблизились к зарослям кукурузы. И, наконец, они оказались в месте, которого Джастин никогда раньше не видел, и музыка вместе с веселым смехом возвестили о том, что они достигли своей цели.

На опушке леса находилась самая чудесная и ужасная вещь, которую мог себе вообразить Джастин. На стеклянном троне, который искрился так, если бы он состоял из мириадов звезд, сидел самый прекрасный человек, которого он когда-либо видел. У него были черные, длинные волосы, а его лицо было худым и бледным. Он был одет в черные с золотым доспехи, и обнаженный меч лежал у него на коленях. На его голове Джастин увидел золотой венец с большим, зеленым камнем.

Вокруг трона кружились танцоры, грациозные мужчины и женщины, похожие на человека с венцом. Их окружал более широкий хоровод, но его составляли существа, которых Джастин никогда раньше не видел. Мужчины со звериными чертами танцевали с элегантными, темнокожими женщинами, тогда как странные музыканты извлекали из своих инструментов такие звуки, что окрестные деревья и сами были готовы пуститься в пляс. Худые, печальные дети в истрепавшихся одеждах танцевали вместе с ними, и реками лилось вино и песни. С каждой древесной ветви свисали сияющие фонарики, и, казалось, будто сама трава покрыта росой из чистого серебра.

Танцоры расступились, пропуская Джастина и его спутников, хотя музыка продолжала играть. Они подошли к основанию трона, и мужчина, который сидел на нем, поприветствовал их. "Я рад нашей встрече", сказал он, "и всегда готов принять в своих владениях тебя, и твоего спутника, Аннеке."

 "Я буду молиться, чтобы ваше радушие всегда оставалось таким, Герцог Хамиш, так как я думаю, что он обладает древней душой, и что его ожидает истинное величие", ответила воительница.

"Мы посмотрим, что готовит ему будущее, Аннеке", произнес герцог. "Но у нас есть более важное дело".

"Ваша Милость?"

"Надежные вестники рассказали мне", произнес герцог, кивая на пару бледных детей, которые плясали в нескольких футах от трона, "что сегодня ты одна победила химерического дракона огромной мощи – и что ты сделала это без помощи какого-либо колдовства или зачарования, а только благодаря силе твоей руки и клинка. Это", произнес он, поднимаясь на ноги "свидетельство истинной доблести! И для того, чтобы восславить тебя и твое деяние, Анекке, я объявляют эту ночь ночью веселья! Пускай все находящиеся здесь выскажут тебе свое почтение и одарят тебя подарками, так как ты заслужила это. И так как это место принадлежит мне, я сам вручу тебе первый подарок. Пажи!"

Из-за трона вышло двое юношей, которые были такими же стройными и величественными, как и их господин. Они сжимали в своих руках огромный щит, который сиял, подобно серебру, и на котором были изображено множество различных зверей. Пажи передали щит Аннеке, которая взяла его. Они поклонились, а затем снова исчезли в тенях.

 "Этот щит был взят у воина троллей во время Войны Соответствия, Аннеке, и множество заклинаний и чар вплетено в его сталь. Ты заслужила его возвращение к твоему народу, как впрочем, и знание его сил. Из всех образов зверей, танцующих на этом щите, ты может избрать один этой ночью, и щит всегда будет оберегать тебя от этого зверя. Я дарую тебе возможность выбрать любого из них, за исключением дракона, так как сегодня ты доказала, что тебе не нужна магия для того, чтобы победить одного из этого рода," произнес герцог.

"Я благодарю вас, мой герцог", произнесла женщина, которую Джастин некогда знал, как Мисс Ломбард. Она снова преклонила колени перед мужчиной, сидящим на сияющем троне, а затем поднялась на ноги и исчезла в тенях. За ней последовали другие люди, и, наконец, Джастин остался наедине с мужчиной, который носил венец.

"А ты, мой юный воин", мягко произнес мужчина, "знаешь ли ты свое имя? Если бы это было так, то я был бы очень рад".

И, неожиданно, Джастин понял – понял, что он носил уже очень много имен, и прожил не одну, и не две жизни. Подробности этих дней сливались в капли крови, падающие на землю под синим небом, звон стали и стекла, но откуда-то он знал, что все это было реальным.

Более того, он знал, что в этих прошедших жизнях его называли "Ульфом", что означало "волк" во многих землях и на многих языках, и что когда-то это имя наводило страх.

"Я знаю свое имя, Ваша Милость", произнес Джастин. "И я готов служить вам, если вы захотите этого".

"Смелые слова, мой мальчик. Назови мне свое имя, и ты узнаешь мое решение".

"Ульф, Ваша Милость".

Мужчина на троне несколько мгновений помолчал. "Ульф", произнес он мягко. "Хорошо, Ульф, если ты хочешь служить мне, то повтори эти слова: “Я клянусь служить тебе, герцог Хамиш Звездоведомый. Твои приказы будут моими приказами, а твои желания будут моими желаниями. Пусть моя служба всегда радует твой взор, а если нет, то пускай мои глаза навсегда скроет тьма. И подобно тому, как приливы следуют воле луны, моя воля будет подвластна твоей, господин мой”.

Так Ульф принес Клятву Верности и стал частью двора Герцога Хамиша. Затем герцог Хамиш принес Клятву Благородного Обязательства Ульфу, и сделал его своим вассалом, и так началось истинное путешествие Джастина в земли фей.

Проблемы начались уже позже. Он проводил много времени в школе, внимательно постигая то, что Мисс Ломбард рассказывала ему о чтении, письме и арифметике. Он проводил все ночи с Аннеке, изучая все, чему она могла научить его и это (во всяком случае, он был уверен в этом) было гораздо более интересным.

Она учила его владению клинком и щитом, пока он не сравнился в этом с самим Герцогом Хамишем. Она обучала его правилам этикета и жизни фей, и он узнал многое из того, о чем она ему не говорила. Он познал небольшую магию, именуемую Колдовством, и использовал её для того, чтобы сделать свою угрюмую и скучную школу чуточку более магической и интересной. И он узнавал о том, что такое честь, и чего она может стоить истинному воину.

Джастин – или Ульф – был очень способным учеником, и ему никогда не приходилось объяснять что-то дважды. Иногда Джастин отправлялся домой на праздники, но с каждым разом он понимал, что школа становится гораздо ближе ему, а его дом – это всего лишь место, где живет его отец. Школа была гораздо более магической, и Джастину больше нравилось, когда его отец приезжал к нему туда. Конечно же, его мачеха никогда не навещала Джастина.

В первый же раз, когда Джастин приехал домой, он попытался увидеть Девина, но там, где когда-то жила его семья, теперь поселились незнакомые ему люди. Джастин спросил своего отца о том, что случилось, и тот рассказал ему о том, что семья Девина куда-то переехала. Джастин спросил, не оставили ли они адрес для того, чтобы он мог написать Девину, то отец Джастина ответил “Нет”. И Джастин решил, что он навсегда потерял своего лучшего друга. Когда он вернулся в школу, он рассказал Китэйнам своего двора о том, что случилось – слуагу Мелинде, веселому сатиру Десмонду и Сэру Реджинальду, рыцарю-паку, который был очень похож на белку. Они сказали, что все это напоминает будущее приключение, и что очень скоро у Ульфа появится важная причина для того, чтобы найти своего друга. С другой стороны, Герцог Хамиш сказал, что здесь замешана какая-то сильная магия, и отказал Ульфу, который просил у него разрешения на поиски своего старого товарища.

Ульф даже попытался попросить о помощи Аннеке, но она отказалась. "Ты принес клятву", напомнила ему она, и его лицо покраснело от стыда. "Это будет позором для всего твоего рода, если ты забудешь о своей клятве ради того, чтобы отправиться на поиски своего друга. Кроме того, мир велик; ты же еще очень мал. Ты не готов встретиться с опасностями, которые скрываются там".

"Но ты бы могла пойти со мной", печально сказал Ульф. "А что", нахмурившись, спросила Аннеке, "скажет об этом твой отец?"

И услышав этот упрек, звенящий в его ушах, Ульф почувствовал, как вся магия покидает его, растекаясь маленькими ручейками магического Гламура по полу. В эту ночь, он вернулся в постель всего лишь маленьким, грустным Джастином. Тем не менее, спустя некоторое время Джастин услышал стук в окно, раздавшийся в одну из ночей. Все остальные мальчики уже спали, и Джастин не стал включать свет для того, чтобы посмотреть на того, кто стучался. Он подошел к окну и увидел магическое существо – химеру, как говорила ему Аннеке. У этого существа были большие, круглые глаза, как у долгопята, и длинные пальцы с присосками, которые позволили ему взобраться по стене к окну Джастина. Его тело было маленьким и серым и было покрыто густым мехом. И при этом на нем был надет пояс, и на этом поясе висел мешочек, в котором ощутимо позвякивали какие-то сокровища.

Когда оно увидело лицо Джастина, существо начало яростно жестикулировать, знаками умоляя его открыть окно. Ульф (так как он обнаружил, что снова принял облик феи, встретившись взглядом с этим любопытным существом), сделал это, и был вознагражден мягким, но тяжелым шлепком, когда существо плюхнулось на пол. Тем не менее, уже через несколько мгновений оно снова оказалось на подоконнике, где отвесило более изящный поклон.

"Имею ли я честь", произнесло оно голосом, который идеально подходил бы хомяку, "говорить с неким Джастином, другом некоего Девина?"

"Это так", ответил Ульф.

"Тогда у меня для тебя прекрасные новости! Прежде всего, я хочу передать тебе, что твой друг жив и здоров, хотя многие мили теперь отделяют его от места, где он некогда жил. Он оставил слово о своем новом доме у королевы тех владений, в которых ты когда-то обитал, но его могучие силы позволили ему определить, что она затаила против тебя зло, и решила скрыть от тебя его послание".

Ульф кивнул; чего-то такого он вполне мог ожидать от своей мачехи.

"Но это еще не все! Имя мое – Кикер, так как я был создан из грез и тихих звуков ночи. Я так же принес тебе два дара от Девина, и могу отдать их тебе, если ты согласишься взять их”.

"Я возьму их, Кикер, хотя я боюсь, что мне нечего дать взамен".

"Что", при этом глаза химеры стали еще больше, "даже орехов? Ах, забудь, это было минутная слабость. Первый дар, который я передаю тебе, является пророчеством. Девин желает, чтобы ты знал о том, что ему и тебе суждено встретиться снова, и просит, чтобы тебя не беспокоили любые вести о нем, которые ты можешь услышать в грядущие дни. Он заглянул в будущее, и знает, что все это будет истинно так."

"Второй его дар является несколько более вещественным". С этими словами химера засунула лапу в свой мешочек, и вытащила серебряное кольцо. Его обод был абсолютно гладким, а посередине располагался аметист, находящийся в оправе, напоминающей драконьи когти. "Девин сказал, что тебе это может понадобиться", добавил зловещим тоном Кикер. Ульф молча взял кольцо и надел его на палец. Камень начал светиться; это свет стал гораздо ярче, когда Ульф вытянул руку в направлении приближающегося рассвета.

"Спасибо тебе, Кикер. Если ты увидишь Девина до того, как я встречусь с ним, передай ему, что мне очень его не хватает”.

"О, конечно же, конечно же", произнесло существо, а затем, спрыгнув с подоконника, растворилось в листве.

Джастин закрыл окно и отправился спать. На рассвете он проснулся и обнаружил, что себя на пальце из проволоки и глины. Он мудро решил спрятать его. Мисс Ломбард странно смотрела на него во время занятий, но ничего так и не сказала. В конце концов, она была троллем, и знала всю ценность молчания.

В этот же день, Джастину срочно позвонил отец. Он был очень огорчен, и не хотел беспокоить Джастина, но при этом считал необходимым рассказать ему очень плохие новости: ему звонили родители Девина, так как их сын сбежал из дома.

Они надеялись, что, возможно, Девин направится к своему старому дому, и тогда отец Джастина сможет задержать его до приезда родителей Девина. Отец Джастина сказал Джастину, чтобы тот не беспокоился, и что все будет хорошо. "Я не беспокоюсь", произнес Джастин, и положил трубку.

Слухи об исчезновении Девина стали предметом долгих споров, занимавших двор на протяжении нескольких дней. Изидора Веббери, другой слуаг, случайно заглянувшая к Герцогу Хамишу, предположила, что Девин сам может быть подменышем, возможно рассказчиком-эшу. Другие старались успокоить ухо Ульфа словами сочувствия и надежды. Конечно же, сам герцог Хамиш только давал советы относительно того, как Ульф лучше мог выполнять свои обязанности.

Но все разговоры об исчезновении Девина стихли на четвертую ночь, когда прошел слух о том, что в окрестных землях снова появился химерический дракон. Слухи разили, подобно кинжалам: зверь желает мести за некую воображаемую обиду; существо возникло из грез Герцога Хамиша; это тот самый ужасный зверь, который опустошил Кэр Домнайлл и убил всех, кто жил там!

Но Герцогу Хамишу не были нужны слухи, или, возможно, он точно знал, какие именно рассказы были ему нужны. Он призвал одного из своих рыцарей, который однажды уже изгнал дракона, и наложил на неё гейс, следуя которому она должна была убить зверя. Услышав о своем гейсе, Аннеке молча склонила голову, а затем отправилась к себе для того, чтобы наточить свой химерический клинок. Она была уверена в том, что скоро дракон найдет её.

И это случилось. На следующий день, сразу же после окончания занятий, Джастин услышал знакомый рев в полях, и увидел огромную голову дракона, возвышающуюся над зарослями кукурузы подобно тому, как когда-то носы кораблей викингов возвышались над морскими волнами. Зверь прорычал вызов, звук которого напоминал грохот грома, обрушивающегося с небес, и замер в ожидании ответа.

Вскоре на поле боя появилась Аннеке, сжимающая в одной руке клинок, а в другой дарованный ей щит. Она шагнула туда, где стоял дракон, и приказала ему отправиться туда, где он никогда бы больше не беспокоил ни смертных, ни фей. Тем не менее, дракон только рассмеялся и нанес ей удар одним из своих огромных когтей. Аннеке с легкостью уклонилась от удара, и насмешливо посмотрела на дракона. "Это все, на что ты способен, червь?" крикнула она. "У меня есть ученик, которому всего семь лет отроду; даже он сумел бы уклониться от этого удара!" Затем она подняла свой меч и нанесла удар по животу дракона; только изогнувшись, подобно змее, брошенной в огонь, зверь сумел избежать верной смерти.

Затем битва продолжилась вновь, и Ульф молча наблюдал за ней, переполненный ужасом и восхищением. Он жаждал спуститься на поле боя и помочь Аннеке, стать её союзником, или, по крайней мере, отвлечь дракона, позволив ей тем самым нанести ему смертельный удар. Но он знал, что его боевые умения еще не готовы к подобному испытанию. Более того, именно Аннеке должна была сразиться со зверем, а не он. Если бы он вмешался, то она была бы очень недовольна.

Битва, перемещающаяся вспышками пламени и серебра, продолжалась больше часа. Огонь и когти дракона не могли найти своей цели, и сам он до сих пор ухитрялся оставаться за пределами досягаемости меча женщины-тролля. Так двигались они через все футбольное поле, пока не произошла трагедия. Проходя через часть поля, которая уже подверглась могучим ударам дракона, воительница подскользнулась. И пока она пыталась встать, дракон поднял один из своих когтей и навалился на неё всей свой огромной тяжестью.

"Ну что же, маленькая валькирия", прорычал дракон, "все кончено". С этими словами он наклонил голову и сжал Аннеке своими ужасными челюстями. Подаренный герцогом щит, зачарованный против всех остальных зверей, треснул, подобно тростинке, а вслед за ним затрещали доспехи воительницы. Ульф не мог смотреть на это, и потому он отвернулся.

Тем не менее, он не мог заглушить звуки гибели своей учительницы – треск металла и резкий хруст ломающихся костей. Она кричала снова и снова, пока не затихла, а затем дракон опустил её на землю, и отправился прочь, насвистывая песню, известную только роду драконов.

Еще до того, как зверь покинул поле, Ульф бросился вниз по склону холма к тому месту, где пала его учительница. Задыхающийся и испуганный, он добежал туда раньше, чем кто-либо из его школьных товарищей заметил, что он куда-то исчез.

Мисс Ломбард лежала здесь на нескольких сломанных кукурузных стеблях. Её платье было все в грязи, а один из её ботинок слетел с ноги, в результате чего пальцы Мисс Ломбард оставили глубокие отпечатки в мягкой земле. Она казалась скорее смущенной, чем раненной, и на ней не было ни следов крови, ни доспехов. "Почему, Джастин", сказала она, когда увидела его, "почему я здесь? Должно быть я упала. Идем", и она поднялась с земли, отряхивая свои колени от пыли, "туда, где играют все остальные. Будет не слишком хорошо, если мы останемся сидеть здесь, вдали от всех остальных".

Джастин разрешил ей увести себя туда, где играли все остальные дети, и даже смог присоединиться к их играм.

В эту ночь, до того как заснуть, Джастин очень долго плакал. Но еще более долгим был плач Ульфа.

На следующее утро Джастин проснулся с новым и смертоносным решением. Он найдет зверя, который нанес столь ужасный вред его другу и учителю, и сам убьет его. Разве не предполагалось, что в один из дней он займет место своей учительницы, не так ли?

На его решение не подействовало даже то, что на занятиях Мисс Ломбард попросила его снять глупое кольцо, которое он носил. Он отказался, и хотя это удивило её, она предпочла не настаивать на этом.

Этой ночью Ульф предстал перед герцогом с просьбой даровать ему свободу действий в поисках и преследовании дракона, который убил Аннеке. Герцог выслушал просьбу Ульфа, а затем покачал головой.

“Есть много причин, по которым я вынужден отказать тебе, Ульф. Я уже потерял одного из лучших своих рыцарей; теперь я не хочу потерять еще и тебя. Ты еще не готов к встрече с подобным зверем. Кроме того, мы не знаем, где живет это существо. Сейчас оно ушло, и скитается где-то далеко. Даже проиграв, Аннеке выполнила свой гейс – дракон ушел, не так ли? Я не могу разрешить тебе перейти во владения других лордов. Гламур, сущность грез, которая питает наши магические души, является воистину редкой и драгоценной. Другим лордам и леди может не понравиться то, что такой отважный воитель", и он покровительственно улыбнулся Ульфу "захочет вторгнуться в их фригольды. Нет, Ульф, я не могу разрешить тебе отправиться на поиски этого дракона. Служи мне, и будь доволен этим".

"Хорошо, тогда могу ли я задать один вопрос, мой герцог, прежде чем вернуться к своим обязанностям?"

Герцог великодушно взмахнул рукой. "Я дарую тебе это право. Спрашивай".

"Почему ты запретил Аннеке взять себе защиту от народа драконов?"

На двор опустилось молчание. Улыбка Герцога Хамиша поблекла, подобно последнему листу, падающему с дерева осенью. "Она уже победила дракона однажды; я был уверен, что ей не нужна подобная защита. Так заведено среди нас, дитя! И этот вопрос явно не соответствует твоему положению!"

Но Ульф только покачал головой. "Я думаю, что нам обоим известен истинный ответ на этот вопрос, Ваша Милость. Этой ночью здесь была нарушена клятва. Было приятно служить вам. Я надеюсь, что больше мы никогда не встретимся".

И Ульф покинул двор Герцога Хамиша, пройдя перед замершими лицами его подданных, с блестящими от слез глазами. Ибо он знал, что его покровитель предал его учителя, и перед ним лежал только один путь – путь отмщения и печали.

Покинув двор, Ульф вернулся на место, где пала Аннеке. Там на земле лежали блестящие осколки её разбитого щита. Направляемый светом Звезд, Ульф долго рассматривал обломки, пока ему не удалось найти то, что он искал: обломок щита, на котором был изображен свирепствующий дракон. Он заткнул этот обломок себе за перевязь, а затем поднял руку, на которой было надето кольцо Девина. Он начал медленно поворачиваться вокруг своей оси, и камень в кольце вспыхнул лиловым светом, когда Ульф обернулся лицом к востоку. И так с тяжелым сердцем и почти без припасов Ульф отправился на восток. Зная, что это день когда-нибудь придет, он заготовил немного пищи и воды, но он знал, что этих запасов не хватит надолго. Он должен был добиться успеха как можно скорее, или же он мог столкнуться с опасностями, которые были страшнее драконов.

Но он столкнулся именно с ними, или, по крайней мере, с одним из них. На третий день странствий, Улья столкнулся с драконом лицом к лицу. Он сидел на дороге, и многие люди начали кричать, увидев маленького мальчика, который бежал среди припаркованных машин, подпрыгивая и изгибаясь, подобно акробату или сумасшедшему. Конечно же, они не видели ни дракона, ни истинного лица Ульфа. Они просто видели маленького мальчика, который играл в очень опасную игру.

Но Ульф видел дракона, а тот видел его. Более того, откуда-то дракону было известно, кто он на самом деле. "Я чувствую запах этого троллийского ничтожества, убитого мною, и он исходит от тебя, мальчишка!" прорычал дракон. "Не собираются ли её родственнички в следующий раз послать против меня младенца, завернутого в пеленки?" И с этими словами он выпустил язык пламени, который поглотил Ульфа. Он жег его, подобно безжалостному солнцу, подобно соли, брошенной в открытую рану, и Ульф никогда не чувствовал ничего подобного раньше. Он горел, и пламя пожирало его. И когда Ульф упал на землю, охваченный пламенем, дракон рассмеялся и ушел.

Люди увидели, как странный маленький мальчик закричал и упал, изгибаясь в агонии. Один из них поднял Джастина с земли и отнес его в ближайший магазин. Он проверил карманы Джастина и нашел там его бумажник, внутри которого был указан адрес и телефонный номер отца Джастина. Очень обеспокоенный человек (так как адрес на бумажнике относился к месту, расположенному на расстоянии многих штатов отсюда) позвонил отцу Джастина.

На его звонок ответила мачеха Джастина, но именно его отец приехал к сыну так быстро, как только смог. Он обнял Джастина, горячо поблагодарил человека, который позаботился о его сыне, и отвез его домой. Но никто из них так и не увидел уходящего дракона, и никто не снял проволочное кольцо с пальца Джастина.

Спустя несколько дней, Джастин лежал в кровати и слушал спор его отца и Лиа. Лиа хотела, чтобы он сразу же отправился обратно в школу, тогда как отец Джастина хотел, чтобы тот пожил дома. “Очевидно”, произнес он, “что в школе о мальчике не могут позаботиться соответствующим образом. В этот раз нам повезло, и с Джастином ничего не случилось. Но кто знает, что произойдет в следующий раз?”

"Тогда", сказала Лиа, "нам, возможно, следует найти для него другую школу". И после этого в доме наступило молчание.

Джастин насупился. Он знал, что он не сможет вернуться в земли герцога Хамиша; этот путь был для него закрыт. Но он не мог остаться и здесь, так как, несмотря на всю любовь, которую он испытывал к своему отцу, присутствие его мачехи уничтожало его истинное “я”. Казалось, что её голос был холодным, осенним ветром, возвещающим скорое наступление зимы его души. Когда Лиа говорила, Ульф казался очень маленьким и далеким.

Но третий вариант, эта новая школа, о которой говорила его мачеха, так же казался угрожающим. Окруженный со всех сторон, Джастин закрыл глаза и попытался заснуть.

Неожиданно, в его комнате засиял пурпурный свет. Он исходил от его кольца, сияющего так ярко и ослепительно, как никогда до этого! Сияние камня осветило комнату так же ярко, как и дневной свет, и Джастин молча следил за этим чудом. Он следовал за светом кольца для того, чтобы найти Девина, и то, что оно так ярко засияло сейчас, могло означать только то, что Девин должен быть —

И в это мгновение раздался стук в окно. Джастин радостно выскочил из-под одеяла для того, чтобы распахнуть его. Там, в жилетке и узких штанах прошлого века сидел Девин. В его глазах светилась непостижимая мудрость, но в это мгновение он улыбался от радости встречи со своим старым другом.  

"Входи!" и Джастин затянул его в комнату. "Расскажи мне обо всем!"

И Девин сделал это. Сидя на кровати, он рассказал Джастину о том, как его семья переехала, и о том, что его странные видения все продолжались и продолжались. А затем в одну из ночей его дядя, которого члены семьи не видели много лет, появился на пороге их дома. Родители Девина были очень взволнованы появлением этого человека, но еще сильнее был поражен Девин.

Его дядя, как оказалось, был одним из эшу, странствующих рассказчиков народа фей. С помощью какой-то магии или зачарования, он ощутил, что его племянник, давно забытый Девин, так же стал обладателем души эшу, которая стремилась отправиться в долгие и таинственные странствия. И потому его дядя, имени которого Девин так и не назвал, много раз приходил к нему в последующие месяцы, обучая Девина (или Исмаэля, как его называли среди фей) жизни эшу.

Так было до тех пор, пока его загадочный дядя не забрал Исмаэля для его Благословения – формального посвящения в подменыши – которое родители Девина приняли за бегство из дома. Он возвратился, но каким-то образом его родители поняли, что источником всех "проблем" был его дядя, и выставили его из дома.

И тогда у Девина остался всего один выход – действительно сбежать.

"Но", сказал он, закончив свою историю, "у нас есть другие дела. Предательство, за которое нужно отомстить. Дракон, которого нужно убить. Честь, которую нужно сохранить. Я слышал обо всех этих вещах, Ульф – твоя история разошлась среди наших братьев. Скажи мне, какую дорогу ты решил избрать?"

Джастин грустно посмотрел на своего друга. "Я не знаю. Аннеке умерла, и при дворе у герцога мне больше нет места. Я все еще слишком слаб для того, чтобы сражаться с драконом".

"Ты слишком слаб для того, чтобы сражаться с ним в одиночку", поправил его друг.

В глазах Джастина загорелась надежда. "Значит ли это, что ты отправишься со мной?"

"А ты сомневался в этом?"

Джастин рассмеялся от радости. "Я, надеялся на это, и…это прекрасно!" И оба подменыша засмеялись, и смех их был настолько силен, что балки дома содрогнулись.

"Джастин, ты замолчишь или нет? Некоторым из нас нужно поспать!" громко произнесла Лиа. А затем с чрезмерной аккуратностью и вежливостью, оба мальчика помогли друг другу выбраться из окна по веревке, и отправились в широкий мир на поиски дракона.

На следующее утро, когда они проснулись и обнаружили, что Джастина нет, а окно в его комнату открыто настежь, Лиа и отец Джастина снова поссорились. Но это уже совсем другая история.

На протяжении следующих нескольких дней путешествия, Исмаэль рассказывал Ульфу все, что узнал от своего дяди относительно искусства умерщвления химерических драконов. В анналах фей сохранилось множество записей о подобных существах, и большая их часть уходила в вечность гордо и страшно, в результате чего на полях сражений оставались многие десятки рыцарей. Убийц драконов-одиночек было не так уж и много, хотя они все же существовали. Обычно они владели магическими клинками, щитами, шлемами и другими зачарованными вещами, которые, к сожалению, отсутствовали у Ульфа с Исмаэлем. Более того, при одном упоминании магических щитов Ульф так яростно посмотрел на своего друга, что Исмаэль понял, что ему лучше не упоминать о них при своем друге. Эшу смог вспомнить одну или две истории о героях, которые смогли запутать драконов до такой степени, что те сожрали сами себя, но так как у юного тролля всегда были проблемы с пониманием того, почему именно цыпленок перешел дорогу, они решили отказаться от этого варианта.

"Но почему бы тебе не запутать дракона?" спросил Ульф в один из самых унылых моментов. "Ты бы смог сделать это довольно быстро".

"Да, но это твоя миссия, Ульф", ответил Исмаэль в сотый раз. "Я уже обрел себя, нашел свою собственную магию, заслужил свое имя. Теперь для тебя наступило время сделать то же самое. А, я могу помочь тебе, но рука, которая сокрушит дракона, должна быть именно твоей".

Услышав это, Ульф погружался в угрюмое молчание. "Это не честно", часто говорил он, и Исмаэль молча кивал, соглашаясь с ним.

Только спустя семь дней пути, включавших бегство от дружелюбных полисменов и не столь дружелюбных химер, встреч со случайными феями и грезящими людьми, питания украденными шоколадными батончиками и сладкими фантазиями смертных, двое беглецов смогли найти следы дракона. Огромное, выжженное пятно в центре парка отмечало место, где дракон провел ночь. Ульф собирался сразу же броситься за ним, но у Исмаэля была другая идея. "Давай проведем ночь здесь”, предложил он, "заснув там, где спал дракон. Возможно, мы сможем познать часть его грез. Таким образом, мы сможем определить его слабые места".

И они опустились за землю, запятнанную драконьим зловонием, и закрыли глаза. Практически сразу Ульф погрузился в грезы дракона. Это были грезы боли и огня, грезы, наполненные золотом, и разорванные в клочья сталью. Более чем в одной грезе он видел Аннеке, и она то побеждала, то проигрывала. Но одно лицо появлялось в каждом из снов – суровое лицо Герцога Хамиша. Свет его глаз и сияние его трона были воистину холодны в этих грезах, и холод их едва ли мог сравниться с холодом изначальных льдов, и Ульф чувствовал страх дракона.

В свою очередь Исмаэль утром заявил, что ночью ему ничего не приснилось, хотя весь следующий день он как-то странно смотрел на своего друга.

А затем они продолжили свое путешествие, которое продолжалось еще несколько дней. В конце концов, Ульф заметил, что начинает узнавать окрестные земли. Вскоре холмы и дороги сменились знакомой территорией школы, где случилось так много и так давно.

Ульф сказал об этом, и Исмаэль повторил: "Он возвращается домой. В третий раз он приходит сюда, и ты знаешь, что третий раз всегда становится последним". Ульф спросил его, откуда ему известны подобные вещи, но Исмаэль просто пожал плечами, и ответил, что это была магия.

И в эту ночь они, наконец, нашли дракона, который был на поле, где пала Аннеке. Он лежал там, где погибла воительница из народа троллей, время от времени выпуская язычки пламени, так как сон его был беспокоен. И дракон этот был воистину велик! Между его мордой и хвостом было больше сотни футов, и Ульф отчаялся победить его. Но затем Исмаэль обернулся к нему и сказал: "Я с тобой. Дух Аннеке так же с тобой. Ты должен сделать это, и сделать это так, чтобы песни, которые я сложу об этой ночи, пели еще сотни лет. Вперед!"

И со словами друга, звучавшими в его ушах, Ульф поднял свой химерический клинок и нанес удар дракону в морду. Капля черной крови выступила из пореза, и дракон поднял голову с ужасным рыком. "КТО ПОСМЕЛ СДЕЛАТЬ ЭТО?", прорычал дракон, подняв голову к небесам, а затем посмотрел вниз и увидел Ульфа. "Так ты вернулся, тролль-мальчишка, вернулся для того, чтобы попробовать смерть! Ну что же, в эту ночь я буду милосерден; твоя смерть будет не такой болезненной, как гибель твоей учительницы!" А затем, подобно атакующей змее, дракон бросился вперед, пытаясь схватить зубами Ульфа.

Но Ульф был готов к этому сражению; он видел грезы дракона и наблюдал за его поединками, и потому был готов к битве. Как только пасть дракона метнулась к нему, Ульф прыгнул вправо, а затем снова поднялся на ноги; его меч рассек щеку дракона, когда голова зверя начала возвращаться в обратное положение. Дракон взвыл, а затем битва продолжилась.

О, каким же страшным был этот поединок! Противореча чувствам, здравому смыслу, даже самой магии, Ульф ухитрялся парировать удары змея, и наносить ему ответные раны. Вскоре Ульф ощутил, что все другие воины присоединились к нему в этом бою: Изидора и Мелинда, и Десмонд, и Сэр Реджинальд и все остальные члены двора Герцога Хамиша. Сам герцог пришел последним, и оставался в стороне, сжимая в руках свой тонкий клинок, который сиял в свете драконьего огня. Но Исмаэль так и не вступил в битву.

А затем наступил момент, которого дожидался дракон. Ульф попытался отразить очередную атаку, стоя на том самом месте, где пала Аннеке, и так же подскользнулся. Другие бойцы замерли от ужаса; дракон победно заревел, и приготовился нанести смертельный удар.

И именно в это мгновение Исмаэль вытащил из кармана длинную, стальную булавку, которую он хранил специально для подобных случаев, и вонзил её в хвост дракону.

Последовавший за этим рев мог бы снести с лица земли множество домов, если бы люди смогли услышать их. На одно мгновение окружающие забыли об Ульфе, который воспользовался этим для того, чтобы подняться на ноги. Тем не менее, лежа на смертельной земле, Ульф почувствовал, что ему в спину вонзается что-то острое: это были осколки дарованного Аннеке щита. А затем он вспомнил о том, что носил с собой, и, опустив меч, вытащил из-за перевязи свою часть щита. И когда дракон пришел в себя и снова склонился над ним для того, чтобы проглотить его, Ульф проклял всех драконов и их создателей и бросил обломок щита прямо в рот твари.

Последствия этого были немедленными и поразительными. С хрипом и визгом, напоминающими звуки тысячи мелков, одновременно ломающихся на тысяче досок, дракон тяжело опустился на землю. Он продолжал биться в предсмертных судорогах даже тогда, когда Ульф и Исмаэль отползли в безопасное место.

Но еще интереснее было то (во всяком случае, для Исмаэля), что в момент прознесения проклятья, герцог вонзил свой меч в землю и ушел, и больше его не видели не феи, ни смертные. И на последующем празднике, посвященном победе Ульфа и Исмаэля, никто не вспоминал об отсутствии герцога и не упоминал о нем самом.

И если кто-то из вас услышит историю, которую сложил об этой ночи Исмаэль, и которую уже много лет поют эшу и шепчут слуаги, то вы узнаете и о том, что Изидора Веббери рассказала Ульфу о том, что смертоносный щит принадлежал ему в предыдущей жизни, и что Хамиш добыл его на поле боя с помощью предательства; что клинок герцога, почерневший от драконьего огня все еще торчит в земле возле холма, куда вонзил его Хамиш, и никому так и не удалось вытащить его; что Ульф сделал себе доспехи из чешуи дракона, которые не могли пробить ни мечи, ни пламя; и еще много других вещей.

Но есть то, о чем не говорится в истории Исмаэля, так как когда дракон был убит, а предатель наказан, Ульф повернулся к своему другу и произнес тихим голосом Джастина "Девин, нам пока возвращаться домой".

В глазах Ингирун плескалось безумие, когда она вонзила кинжал глубоко себе в сердце. Она не могла вынести вида мертвых тел, окружавших ее и верных ей воинов. Все они были членами семьи. Война, которую ее брат объявил ей, заставила Ингирун действовать. Все это стало результатом войны. В холодной ночи витал резкий, медный запах свежей крови. Этот запах ощущали все, кто находился в разрушенных каменных стенах твердыни.

Ригалл, брат Ингирун, убил ее детей и его развращенный разум заставил его обвинить свою сестру в том, что она предала Орден Войны. Конечно же, их родители поверили Ригаллу, законному главе Ордена, и объявили охоту на союзников Ингирун. Так началась Война Дворов.

Из-за этого война с Йотунами заметно усложнилась. На протяжении многих эонов, Орден Войны защищал всех живых существ от Темной Грезы и ее порождений, но когда началась война, Орден начал все больше и больше полагаться на помощь чужаков. К счастью для всех фей, в ходе девяти последних сражений, Древние сдержали данное слово и вновь выступили на той же стороне, что и некогда. Именно благодаря этому Йотуны были побеждены, после чего Древние решили отправиться на Далекие Берега.

После этого Ингирун осталось разобраться только со своим братом. Она предложила ему перемирие, но он отказался, и потому она собрала все свои силы и бросила их на твердыню Ригалл, что привело к практически полному уничтожению Благого Двора Ордена. Разум Ингирун просто не мог вынести это. Ее сердце разрывалось от боли. Всех ее слез не хватило бы для того, чтобы оплакать могилы тех, кто остался лежать на холодных камнях. И затуманенными от слез глазами она продолжала считать павших членов семьи, невинных представителей Дома Эйзин, погибших из-за ее вражды с братом.

Она не чувствовала боли, вырвав свое сердце - что было сигналом того, что оно уже было разбито - и подбросив его высоко в воздух, как будто бы желая удовлетворить мерцающую, багровую звезду в небе, появление которой ознаменовало конец войны. Она уже видела ее много лет назад, когда началась битва против Темной Грезы, и она понимала, что Звезда Балора появилась здесь для того, чтобы поглотить ее.

Йоахим, возлюбленный Ингирун, смотрел на свою любимую, когда она вонзила кинжал в свое сердце и из последних сил бросила его высоко в воздух. Он видел могучий след Гламура, который протянулся за летящим сердцем, брошенным в сторону алой звезды, сияющей в ночном небе. Внезапно раздался оглушительный взрыв, породивший столь яркий свет, что всем стоящим поблизости пришлось закрыть глаза для того, чтобы не ослепнуть. Когда свет исчез, пропала и звезда, и он увидел Ингирун, опустившуюся на залитую кровью землю, возле своего мертвого брата. Он бросился вперед и успел подхватить ее безжизненное тело.

"Древние ушли!" Все обернулись для того, чтобы посмотреть, кто произнес этим слова. Это был звонкий, молодой голос, который эхом отразился в тишине. И когда они поглядели назад, то глазам фэйри Дома Эйзин предстали Три Сестры - Норны. Они стояли на балконе, который выходил из одной из башен. Китэйны почти сразу же поняли, что эти слова произнесла Урд, юная женщина, красота которой привлекала мужчин больше, чем лик прекраснейшей из Ши.

Ее сестра, Верданди, женщина, которую легко можно было принять за чью-то мать, настолько домашней и спокойной она выглядела, заговорила следующей: "Прошлое и настоящее столкнулись".

Из теней, лежащих в углу балкона, выступила старуха, которую звали Скульд. Ее лицо могло испугать даже отважнейшего из красных шапок, если бы она захотела этого. "Будущее ожидает вас, юные. Выберите одного из вас. Но руководствуйтесь в своем выборе мудростью. Вас ожидает путь печали. Вы можете сделать ваше путешествие радостным". Все молчали. Никто не осмеливался говорить в присутствии сестер. Тянулись минуты, а Норны молчали вместе со всеми.

В воздухе стояла тишина, когда безмолвие нарушил звонкий, женский голос. "Я делаю выбор. Я собираюсь занять трон, принадлежащий мне по праву". Рагнельф, младшая сестра Ингирун и Ригалла, выступила вперед. Никто не решился оспаривать ее слова; никто больше не хотел воевать. Все фэйри Дома Эйзин устали от войны друг с другом. То, что произошло этой ночью, никогда больше не должно было повториться. Независимо от того, Благие они или Неблагие, все они были одной семьей.

Юная фэйри грациозно ступила на балкон, возвышающийся над большим двором. Несколько мгновений она смотрела на мертвые тела, лежащие перед ней, после чего перевела взгляд на выживших. "Война окончена. То, что вы видите здесь, стало результатом резни, начавшейся из-за отчаяния и мести. Я сохраняла нейтралитет на протяжении всей войны, зная о предательстве моего брата. Дает ли это мне право жалеть о произошедшем меньше, чем другим? Нет, я сожалею об этом больше, чем другие. Я наблюдала за тем, как совершается великая несправедливость, и не только по отношению к последователям моей сестры, но и по отношению к тем, кто не знал об этом, и ничего не мог сделать. Мои раны так же глубоки, как и ваши. Но мы должны исцелить их. На это уйдет много времени, но мы победим прошлое. Наше возрождение начинается здесь и сейчас. И, в соответствии с дарованной мне властью, я распускаю Орден Войны Эйзин. Мы должны изменяться в соответствии с изменением времени, и так мы заложим основы новой эры. Отныне и навсегда мы будем известны, как Дом Эйзин, северные стражи. Мы будем действовать, как один, и будем одним. Мы - семья, и никогда больше не допустим войны друг с другом. Мы должны посвятить себя истинной битве – битве с Йотунами - и теперь каждый, кто будет говорить о нас, назовет нас живой легендой!"

Нормандия, июнь 1944. Штандартенфюрер Ганс Хейдрих стоял на броне своего черного танка, Королевского Тигра, под звездным небом Франции. В отличие от большинства своих товарищей по Ваффен СС, людей, в которых не осталось ничего человеческого, и которые пытались объяснить свои зверства тевтонским долгом и ответственностью, затянутый в черную форму полковник, принадлежащий к красным шапкам, гордо выставлял на показ все свои преступления. В окружающем его сиянии Грезы, заметном при наличии минимальной Проницательности, клубилось нечто, напоминающее багровую паутину, и это нечто было ликвидацией Варшавского Гетто и тенями резни в Орадур-сюр-Глен. Гирлянды черепов украшали его любимого "Тигра", и гусеницы танка, покрытые почерневшей кровью, оставляли глубокие следы в мягкой французской земле.

Хейдрих улыбался, глядя на руины школы. Он не часто вспоминал об этом в последнее время, но до войны он был учителем в небольшом городке - фактически, никем. Тем не менее, пятнадцать лет назад, черные грезы национал-социалистов открыли его истинную природу. Обнажив два ряда бритвенно-острых зубов, полковник по-волчьи ухмыльнулся лейтенанту Боку, который стоял на броне идущего рядом вездехода. Голодные, красные глаза, холодно сверкали в лунном свете, пока двое красных шапок безмолвно обменивались мыслями о той восхитительной резне, которая вот-вот должна была обрушиться на ничего неподозревающую деревушку, лежащую перед ними.

Прошли дни роз и вина для гордых нацистских захватчиков, которые четыре года назад победоносно вошли в Париж. Это были прекрасные дни, когда Третий Рейх протянул свою руку и сжал своих противников в своем стальном, жестоком кулаке. Теперь Черный Ангел Орадур-сюр-Глена занимался не опасными миссиями, связанными с наступлениями и захватами, а занимался чем-то наподобие бухгалтерского дела. Коррумпированный режим Виши быстро терял поддержку, и с его ослаблением совпадал рост активности французского Сопротивления. Повстанцы взорвали оружейный склад неподалеку отсюда, и разведке удалось проследить их до лежащей внизу деревни. Тем не менее, у Хейдриха были свои причины для того, чтобы добиваться назначения на эту карательную операцию. Причины, выражающиеся в одном слове: Китэйны.

Полковник не сомневался в том, что за Сопротивлением в этой долине стояли подменыши. Скорее всего, это были назойливые богганы, хотя он чувствовал, что с этим как-то были связаны и тролли. Впрочем, это не имело никакого значения. Среди полутора сотен человек, идущих в его колонне, находилось свыше дюжины фанатичных юных Мечтателей из Гитлерюгенда. Более того, здесь было шестеро из его собственного корби, шестеро таких же красных шапок, вместе с которыми он поглощал Темный Гламур войны. С их помощью он мог раздавить любое Сопротивление этих французских слабаков, сколько бы фей не поддерживало его. Едущие впереди мотоциклисты знаками показали, что все чисто, и Тигр пополз вниз по лесистой дороге, и его неторопливое, ленивое движение не вызывало даже мысли о том, что вскоре будет происходить в деревушке.

Закаленный боевыми действиями на Восточном Фронте, Хейдрих был готов к любой неожиданности, но даже его глаза расширились от удивления, когда он увидел то, что скрывалось за поворотом дороги. Бледная женщина в обычной провинциальной одежде стояла в тенях; волосы, цвета воронова крыла, обрамляли худое лицо, на котором застыл упрек. Внезапно, глаза Хейдриха вспыхнули, так как в это мгновение он увидел истинный облик женщины. Белое, крестьянское платье исчезло, открыв куртку, покрытую сияющими чешуйками и темный, серый плащ. На шее у нее висели миниатюрные песочные часы, а в руке горел узкий серебряный клинок. Она явно была феей, но полковника беспокоило то, что он не мог понять, к какому из народов она принадлежала. Слишком высокая и величественная для боггана и явно не тролль - возможно, одна из этих надоедливых испанских эшу?

"Уже поздно, фрау", - улыбнулся Хейдрих, отвесив ей насмешливый поклон. - "Вы заблудились? В такое время столь очаровательной юной леди опасно ходить по лесам. Эти варвары-союзники уже близко, и они не испытывают ни малейшего уважения к женской добродетели. Идемте с нами, и мы найдем для вас и еду, и приют".

"Я благодарна тебе, но я пришла сюда, как слуга, леди и посланник. Люди этой долины находятся под моим покровительством, и они не желают видеть вас здесь. Ты должен уйти, маленький полковник, или же ты умрешь сегодня, за два месяца до уготованного тебе срока".

"Так ты Жанна Д'Арк, решившая спасти свою дорогую Францию от ее мучителей? Глупая сука! Дни рыцарей давно уже прошли, и твой игрушечный меч ничто перед танками или пулями". Убийство другого подменыша с помощью оружия Осени было нарушением Закона, но он нарушал его и раньше, а Греза пока еще не предъявила ему счет.

Один легкий кивок Хейдриха, и пулемет Бока завел свою грохочущую песнь. Лес взорвался роем светлячков, когда женщина взмыла вверх в окружении облака щепок. Лейтенант был мастером оружия, как сделанного из стали, так и выкованного из человеческих грез, и он был необычайно быстр. Женщина, в противоположность ему, казалось, двигалась очень медленно, подобно листку, влекомому слабым ветерком. Тем не менее, когда она взлетела на броню, на лице красной шапки было написано безграничное удивление, исчезнувшее в тот самый миг, когда ее кожаный сапог врезался ему в горло.

Теперь Хейдрих стоял возле самой башни, сжимая в одной руке темный клинок, а в другой - пистолет. В вездеход, находившийся за его спиной, попала граната, и он загорелся, окрашивая окружающие его тени в оранжевый свет. По всей длине колонны были слышны выстрелы, прерываемые боевыми кличами, как на французском, так и на немецком, исторгаемые горлами как смертных, так и фей.  Женщина, подобно балерине, изогнулась на броне вездехода, но Хейдриху уже удалось уловить ее ритм. Его люгер выстрелил, и лицо женщины исказилось от боли, когда пуля вошла ей в плечо, но единственным звуком, который прозвучал с ее стороны, был звон стекла, исходящий от разбившихся песочных часов. Хейдрих улыбнулся, но где-то в глубине души почувствовал страх. Почему она  молчала? Тем не менее, он попытался прогнать эту мысль; следующий выстрел должен был снести этой потаскухе голову.

Внезапно, его Тигр снова ожил, рванувшись вперед и явно вырвавшись из-под контроля его экипажа. Он направился влево от узкой дороги, накренился и сбросил эсэсовца с брони лицом в дерево. Выплевывая кору, Хейдрих приподнялся, но только для того, чтобы увидеть, как гусеницы танка медленно наезжают прямо на него. Почти 69 тонн рычащей стали прошли по его ногам, оторвав все, что находилось ниже коленей. Издав дикий вопль, он, краем глаза, заметил, как ревущий джаггернаут слепо исчез во тьме. Истекая кровью, Хейдрих дрожащими руками сжал свой клинок. Теперь женщина стояла прямо над ним. Ее глаза горели странным огнем, напоминая двойные зеркала, в которых отражалась его смерть, страшная и неминуемая.

"Я...теперь я понимаю, кто ты", – прохрипел он сквозь стучащие, окровавленные зубы. Он никогда не задумывался об историях о Сияющих, которые ушли 600 лет назад, но теперь он даже не сомневался, что перед ним стоит одна из них. "Почему вы вернулись? Почему именно сейчас?"

"Вернулись? Нет, маленький учитель, мы никуда не возвращались. Мы просто не уходили - вот и все". Ее голос казался почти добрым, или, возможно, в нем звучала жалость? Хейдрих попытался поднять свой клинок для того, чтобы отразить удар серебряного меча, но он разлетелся на куски. Вспышка боли, а затем его мир залило красным, после чего все померкло и наступила темнота.

Два месяца спустя, Сопротивление обнаружило на заброшенной ферме странного калеку. Он был одет в гражданское и называл себя простым учителем - голодным, сломленным и забытым. Тем не менее, вскоре стало очевидно, что, в действительности, это проклятый Черный Ангел Орадур-сюр-Глена. Правосудие Сопротивления, как и всегда, было быстрым и жестоким. Последние слова, которые он произнес, были о темной женщине, которая преследовала его во снах, но даже если она когда-либо существовала, то теперь она вернулась в неустанные тени.

Испещренные черными столбами дыма, красные Равнины Курексарры простирались перед Вождем Войны Азагом во всем их скалистом величии. Изрядно потрепанный, но все же не побежденный Азаг тяжело опирался на свой огромный скимитар, рассматривая бойню, расстилавшуюся под его ногами и прикрывая глаза, которые слепил гаснущий свет двойных солнц, опускавшихся за горизонт, своей широкой ладонью. Горячий ветер, который принес с собой запах копоти, рванул его изорванный плащ, растрепав черную бороду Азага, хотя сам Вождь не обратил на это ни малейшего внимания, пристально вглядываясь в неровное кольцо Расколотых Гор, напоминающих драконьи зубы. Их искривленные пики вздымались невообразимо высоко в пылающий закат, отбрасывая длинные черные и пурпурные тени. Ветер дул с Восточных Земель, принося с собой дымные остатки великой огненной бури, которая пронеслась над ними неделю назад. Невезучие пароземы и другие духи воздуха, как, впрочем, и гораздо более злобные порождения порчи и пламени, сотнями исчезали в потоках пылающих углей, льющихся из исполинских облаков, и их предсмертные вопли эхом разносились по земле. Азаг хрюкнул, выражая свое удовлетворение сегодняшней победой, и этот обманчиво простой звук повлек за собой столь же короткий, но не менее прочувствованный ответ со стороны его пожилого дяди, Хорака, который стоял неподалеку с шестью другими воинами.

Существа, тела которых лежали под ними, сражались хорошо и обладали способностями, которые были диковинкой для Азага. Они вспыхивали сверхъестественным пламенем и обладали целой дюжиной рук. Яростность наступления и огромные количества нападавших едва не поставили и без того раздробленное владение Фир-болгов на колени, но при этом их подвело незнание здешних земель. Несмотря на свою дикость и непримиримость в бою, они казались чем-то потрясенными, а то и вовсе утратившими память. Именно этим и воспользовался Азаг. Теперь его люди сгоняли пленников в кучу, привязывая их к пыточным столбам, где их ожидала долгая и жестокая смерть, и попутно разрубая некоторых из них на части в звериной ярости своего победного танца. Со всех выживших должны были живьем содрать кожу с помощью огромной машины, и это, несомненно, должно было вырвать у них название того места, откуда они пришли, независимо от того, утратили ли они память или нет. Фир-болги Серебряной Реки удерживали эту часть Красных Равнин с тех пор, как помнили себя, и Азаг был бы навсегда проклят, если бы позволил измениться этому за время его правления.

Нападение из Восточных Земель стало первым испытанием Азага на месте Вождя Войны, которое он занял после смерти его матери. Стервятники лениво кружились над темнеющими полями, но взгляд Азага остановился на фигуре, которая приближалась с другой стороны. Лета, его возлюбленная супруга и товарищ по оружию, шла к нему прекрасной и хищной походкой истинной львицы. Доспехи на ней были пробиты в нескольких местах, кое-где они даже обуглились, но, несмотря на это, она победно улыбалась, глядя на своего мужа. Азаг улыбнулся в ответ, принимая ее в свои могучие объятья на глазах у своих людей, и нежно касаясь своими огромными оленьими рогами ее небольших, закрученных рожек. Их губы слились в яростном, зверином поцелуе, который завершился легким укусом Леты, которая слизнула несколько капелек крови с его губ. Ее любовь и страстность питали Азага подобно тому, как щедрый обед питает умирающего от голода человека. Дядя Хорак одобрительно улыбнулся, хотя при этом его улыбка напоминала волчий оскал.

"Х'рах, моя леди, судя по всему, с момента нашей последней встречи тебя слегка потрепали", – произнес Азаг, понимая, что его люди ждут новых приказов.

"И тебя тоже, мой лорд и любовь моя”, – рассмеялась она. “Эти проклятые пауки называют себя "нарака". Они служат Красному Двору?"

"Возможно. Огненная буря принесла множество всякого сброда из дюжины отдаленных королевств к нашим границам за последнюю неделю, но нарака были самими неприятными. Их приход возвещает смерть, и другие ядовитые духи следуют за ними. Почти четверть нашего клана стала жертвой болезни. Говорят, что в других крепостях дела обстоят еще хуже. Красная Греза пробуждается, несмотря на все заверения наших провидцев: даже Пять Великих Зверей беспокоятся".

"Думаю, что сегодня мы немного уменьшили число наших неприятностей", – прервал его Хорак, слизывая кровь со своего топора, чтобы придать дополнительный вес своим словам.

Азаг и Лета рассмеялись, соглашаясь со словами старого воина, но в глубине души Азаг продолжал испытывать беспокойство. На протяжении многих прошедших веков Фир-болги отчаянно боролись за выживание. Когда-то великие Звери-Короли правили всем, что открывалось их взору, даруя своим подданным боль или наслаждение в зависимости от того, что они считали верным. Тем не менее, после их победы над древними Дворами Фоморов во времена, которые предшествовали началу времени, Люди Болга потерпели поражение от ненавистных Туата де Данаан и пали настолько низко, что это с трудом укладывалось в голове. Отвратительные и жестокие противники окружали их со всех сторон - достаточно вспомнить фуатов лесов, Светлых, и красных шапок Срединных Пустошей. Лета и Хорак шли впереди, направляясь к крепости Серебряной Реки, подшучивая друг над другом и обсуждая сегодняшний день. Азаг продолжал размышлять, глядя на исполинские машины, напоминающие человеческие кости, которые нависали над дорогой с обеих сторон. Их функции и формы успели уже тысячу раз измениться за прошедшие с момента падения Зверей-Королей столетия. Нынешние провидцы Фир-болгов могли только гадать о том, как работали простейшие из этих устройств. Вырванный из своих раздумий резким шипением Леты, Азаг вздрогнул и со звериной настороженностью начал осматриваться вокруг, заметив сигнальный огонь на вершине близлежащей башни. Кто-то или что-то приближалось.

Азаг и его люди растворились в тенях; если это были нарака, то им суждено было пожалеть о том дне, когда они осмелились войти в королевство зверолюдей. Скорость чужака потрясала: сквозь густые тени сумерек неслось расплывающееся в воздухе черное пятно, которое сопровождал звонкий стук копыт. Двое людей Азага с утробным ревом спрыгнули на землю, натягивая широкую сеть перед узким проходом. Еще двое выскочили сзади, обнажая мечи. Зловещий скакун взвился на дыбы, и напоминающая тень фигура скатилась с его спины. Через проход пронесся холодный, влажный ветер, странно отдающий могилой, и двое Фир-болгов, сжимавших в руках сеть, упали замертво, издавая ужасающие крики, прерывающиеся едва слышным треском. Первый из меченосцев сделал выпад своим коротким клинком, и со стороны темной фигуры раздалось неприятное шипение прежде, чем он так же упал, орошая землю потоками крови, бьющими из его шеи. Чужак зашипел вновь и один звук его скрежещущего голоса напомнил Фир-болгам о сухой гнили и неминуемой гибели. Спустя мгновение, Азаг и его люди бросились на него. Существо - тело которого, казалось, отчасти состояло из голой кости, а отчасти - из черного доспеха - крутилось и изгибалось с практически невообразимой быстротой и свирепостью. Еще один из людей Азага погиб, но, в конце концов, огромный вес Фир-болгов сделал свое дело. Азаг прекратил сражение одним страшным ударом по голове противника и темный скакун незнакомца с диким ржанием исчез в ночи.

Звуки сражения привлекли других членов клана Азага, которые принесли с собой тяжелые цепи с шипами, призванные удержать пленника. Существо, которое теперь было ясно различимо, напоминало скелет некогда живого человека. Его пустые глаза, напоминающие глазницы мертвеца, горели желтым огнем в свете их факелов. Ужасающие старые раны покрывали тело пленника. Азаг понял, что им удалось совладать с ним только потому, что это существо уже было ранено каким-то другим, гораздо более могучим врагом. Вождь Войны вздрогнул, представив, каким страшным противником был бы его пленник, не будь он настолько ослаблен. Однако, несмотря на необычную внешность существа, внимание Азага гораздо сильнее привлекло то, что вез с собой незнакомец. В пыли лежала черная, каменная коробка, у которой не было ни замочной скважины, ни крышки. Когда Азаг поднял её, ему показалось, что она едва заметно, но при этом достаточно настойчиво тянет его на восток. На поверхности коробки был выгравирован черный змей, свернувшийся вокруг золотой башни - символ Харрота Немого, одного из Пяти Зверей. Кроме того, он так же был одним из Светлых, которых иногда называли Ши.

Ши считались родичами древних врагов Фир-болгов, Туата де Данаан. Кроме того, род Харрота называл себя наследниками Фоморов и открыто поддерживал контакты с далеким Белом Двором, что делало его вдвойне опасным в глазах Азага. Харрот повелевал не только Ши, но и ограми, красными шапками и другими ужасающими существами. Многие представители народа самого Азага - его варварские родичи, Фир-болги из Темной Долины - так же служили Харроту или одному из других Зверей. Подобно всем остальным Великим Зверям, Харрот Балор стремился собрать разбитые части Победоносного Котла Скорбей, который до конца Войны Деревьев принадлежал последнему великому Королю Фоморов. Теперь, когда Красный Двор вновь готовился проснуться, казалось вполне вероятным, что в этой коробке находилась одна из частей утраченного ключа к Котлу.

"Поднимите его", прорычал Азаг.

Из горла существа не вырвалось ни единого слова - более того, незнакомец даже ни разу не застонал. Исполинские колеса медленно отрезали части его тела в тщетной попытке вырвать хотя бы частицу истины из его уст, пока, в конце концов, между кусками мяса, которые были телом незнакомца, не остались лишь жалкие полосы сухожилий, а бледный желтый свет не покинул его глаза. Азаг закусил губы, пытаясь скрыть отвращение. Оно было вызвано не пытками, которые были всего лишь необходимостью (хотя Лета предпочитала отводить глаза от того, что происходило там), а тем, что подобное существо вообще могло существовать на свете. Его молчание не было признаком отваги, так как очень скоро стало очевидно, что оно не испытывает ни боли, ни наслаждения - и это казалось страстным Фир-болгам чем-то отвратительным и противоестественным. Плененный нарака был лишен подобной выдержки и, спустя некоторое время, проведенное в машине, мастеру пыточных дел все же удалось сломить его решимость. Пленник признался, что он и другие его сородичи были лишены памяти, и что они согласились служить знамени со змеем и башней в обмен на обещание Харрота помочь им вернуть их утраченные воспоминания. Как бы то ни было, Азаг оценил стойкость своего противника и наградил его быстрой смертью.

В конце концов, уставший Азаг вернулся в свою кровать, расположенную в высокой башне крепости, построенной из костей, впервые за последние три ночи даровав себе немного отдыха. Лета все еще была занята, наблюдая за организацией защиты крепости их кланом. Когда Азаг положил свой круглый шлем на стол, его длинные, черные волосы упали каскадом на его морщинистое лицо. Он еще раз внимательно рассмотрел коробку с эмблемой; необходимо было придумать, что с ней делать, но он пока еще не знал, каким будет его следующий ход. Внезапно, его раздумья прервал стук в дверь. Повинуясь приказу Вождя, Ардифаль, хранитель его щита, вошел в комнату.

“К крепости пришла провидица, господин, и она просит разрешения поговорить с вами”, – произнес Ардифаль. Обычно Азаг не жаловал подобных лжецов, предпочитая отправлять их прочь со связанными руками, подгоняя при этом бросками камней и нечистот. Тем не менее, изредка среди них попадались и те, кто действительно был искушен в путях Дан, и именно сейчас кто-то из них очень пригодился бы Вождю Войны.

Провидица оказалась абсолютно не той, кого ожидал увидеть Азаг. Чаще всего гаданиями на Красных Равнинах занимались старые и сморщенные оборотни-паки или женщины одного из отверженных кланов Болга. Однако эта женщина была маленькой, и у неё не было ни рогов, ни меха, ни каких-либо других звериных черт, к которым привыкли в этих краях. Она была бледной и худой. Длинные, рыжие локоны отчасти скрывали её острое лицо. Она была одета в простые белые одежды и сандалии, которые как нельзя хуже подходили для того пути, который она должна была проделать для того, чтобы достичь башни. Она вполне могла бы сойти за одну из Светлых, но при этом её красота казалась странно искаженной, и она не излучала того ужаса и величия, которые повсюду сопровождали первых детей Дану. Азаг решил, что он сможет сломать ее двумя пальцами, но что-то в ее взгляде заставило его поумерить свой пыл.

“Итак, бродяжка, что же привело тебя ко мне? Ты пришла сюда для того, чтобы прочесть знаки, написанные на моей ладони, или спеть ради того, чтобы получить ужин? Или, может быть, ты хочешь получить рубины, хранящиеся в моей сокровищнице? Говори! И, возможно, если тебе удастся рассмешить меня, то ты сможешь уйти отсюда целой и невредимой. Если же нет...”

Улыбка на его губах погасла, как, впрочем, и его бравада. Нечто в глазах женщины - нечто знающее, непобедимое и довольное - заглянуло в его душу, и пронзило ее насквозь.

“Нет, мой яростный господин. Я пришла сюда не за наградой, но ради того, чтобы дать тебе совет - и, вместе с тем, предупреждение”. Её голос звучал так же мелодично, как и воды Серебряной Реки весной, хотя при этом напоминал о приближающейся буре.

“Значит, ты решила почтить меня своим присутствием”, – издевательски спросил он, хотя казалось, что она не обратила ни малейшего внимания ни на его сарказм, ни на его угрозы.

"Да", – кивнула она. “Нити судьбы тесно привязывают тебя к тому, что теперь принадлежит тебе. Сейчас ты держишь в своих варварских руках судьбу своего королевства, если не всей Грезы”.

“Ты говоришь о коробке? Это Котел Скорбей?” – прошептал он.

“Нет, хотя его время так же придет. Красный Двор пробуждается и готовится к первому воссоединению спустя много тысяч лет, которые минули с того времени, которое уже давным-давно стерлось из памяти живущих. Кое-кто служил делу Красной Грезы даже тогда, когда она находилась в непробудном сне, и теперь они стремятся проложить путь Красным Фоморам, путь боли и крови, ведущий к источнику всех вещей”.

“Огненная буря! Это дело рук Красного Двора?” – воскликнул Азаг, подозрительность и воинский цинизм которого испарились в ярком свете внезапного озарения.

“Отчасти это действительно так, хотя, на самом деле, буря была вызвана другими причинами. Сила из-за пределов Грезы сыграла уготованную ей роль и покинула этот мир навсегда. Бедный Равнос, такой амбициозный, такой несвоевременный и такой обреченный”, – вздохнула она. “Его смерть разорвала цепи, которые приковывали Красный Двор к Расколотым Пикам и теперь Красные Фоморы вновь вернутся в свои вечные города. Белый Двор уже действует в Лесу Лжи. Если Красный Двор вернет свою прежнюю мощь, то за этим последует возвращение Зеленого Двора, а затем наступит Время Черного...”

Ей не нужно было продолжать. Азаг и добрая дюжина его предшественников слишком долго сражались с последователями Красного Двора для того, чтобы недооценивать последствия всех этих событий. Его собственные советники предсказывали, что Конец Всего не произойдет ранее, чем минует еще сотня поколений, хотя в бесконечной резне Курексарры было очень легко решить, что он уже начался.

“Однако слова твоих провидцев уже подводили тебя...” Женщина не произнесла этих слов, но по ее глазам и издевательской улыбке, которая почему-то напоминала ему Ши, было прекрасно понятно, о чем именно она думает.

“Тогда, что я могу сделать?” спросил он, испытывая злость, замешательство и, где-то в глубине души, страх. Его враги были многочисленны, а союзников почти не осталось, особенно после того, как проклятый Астерлан сразил Повелителя Горы.

“Ну...тебе достаточно доставить коробку к Источнику Всех Вещей. Котел - это ключ, которому всего лишь нужно найти свой собственный замок, если ты разрешишь ему сделать это”.

“Источнику Всех...”

“Королевство Плоти. Страна людей,” – произнесла она, но теперь ее голос звучал покровительственно, как если бы она говорила с ребенком.

“Люди? Фа! Наши хранители прошлого рассказывают об этих существах, живущих в какой-то далекой земле, и даже о тех среди них, которых называли Виночерпиями, и которые некогда служили нам. Это всего лишь порождения детских грез, и ничего более”, – при этом в его голосе смешались насмешка и удивление. “Кроме того, как столь слабые и примитивные существа могут быть источником всех вещей?”

“Глупец!”

Она сделала шаг вперед, и это показалось Азагу гораздо более угрожающим, чем он мог бы подумать ранее, глядя на ее слабое и худое тело. Он испытал какое-то странное чувство, подобное тому, которое испытывает заяц, загипнотизированный глазами змеи.

“Ты получил свой совет. А теперь, маленький вождь, получи свое предупреждение...” – мелодичный голос женщины сменился вороньим карканьем; молодое лицо женщины внезапно превратилось в лицо древней карги. “Керемет - существо, которое ты убил - и коробка, которая была с ним - чувствуешь, как она влечет тебя, не так ли? Несмотря на всю свою мощь, твои враги среди Ши так же обладают и своими слабостями. Они должны обмениваться душами со своими смертными воплощениями для того, чтобы занять свое место в Мире Осени. В этой коробке находится одна из человеческих душ, которая раньше находилась в теле, которое занял Харрот Балор. Ты считаешь Немого всего лишь одним из своих врагов на этих кровавых равнинах, но, в действительности, он представляет собой нечто большее, и если он придет в Мир Яви, то это станет угрозой истинному порядку вещей, ибо из-за своего проклятого высокомерия он способен бросить вызов колесу Судьбы. Древние Пути Балора вновь открылись, и теперь ничто не помешает ему добиться того, чего он желает. Не каждый день Три Сестры произносят подобные предупреждения, и если ты не прислушаешься к ним, то тебе придется заплатить за свою глупость и недальновидность”. Внезапно, женщина оказалась прямо возле него, и он ощутил на своем лице ее горячее дыхание. На какое-то мгновение, он стал слабым, как младенец. Затем, она исчезла, а спустя несколько минут Азаг громким криком уже призывал к себе самого быстрого из своих посланников.

Всем известно о существовании слуагов. Это тени, скользящие в темноте, шепот, раздающийся в ночи, липкие руки, тянущиеся к вашему потному челу всякий раз, когда вам снятся кошмары. Именно им назначено судьбой выползать из теней и проникать в дома обманщиков и фантазеров, сладкоежек и воришек печенья, забияк и любителей дергать других детей за волосы.

Они заползают в открытые окна, пролезают под наполовину открытыми дверями и протискиваются через дымоходы, когда неосторожные родители гасят в них спасительный для их детей огонь. Затем, тише и холоднее тающего снега, они прокрадываются в комнаты, где спят плохие дети и видят свои беспокойные сны. Быстрее раскрытой тайны, слуаги все так же стремительно и тихо сдергивают с них одеяла и поднимают спящих детей. Передвигаясь на самых кончиках своих тонких, паучьих пальцев, они уносят спящих лжецов и выдумщиков, нытиков и брюзг, плакс и задир в холодную, холодную ночь, и когда они оказываются далеко-далеко от их домов и случайных взрослых, которые могли бы услышать их крики, приходит время пугания.

О, да пугание. Понимаете ли, слуагов не слишком-то интересовало банальное устрашение маленьких мальчиков и девочек - во всяком случае, в те далекие дни. Нет, на самом деле, все было совсем не так. Они хотели пугать заносчивых и жестоких детей - пугать их для, чтобы они стали добрыми. Они хотели, чтобы в волосах этих детей появились седые пряди, которые они бы пронесли через всю жизнь. Они привязывали детей к ветвям деревьев с помощью веревок, сделанных из человеческих волос, а затем пускали пауков, которые плели свою паутину прямо у них на глазах, заставляли отвратительных маленьких личинок забираться им в уши и носы и ползать по их губам, а так же оживляли тени, которые танцевали и сжимались вокруг них до тех пор, пока даже самые бессердечные дети не начинали с плачем звать своих бедных и несправедливо обиженных матерей. Но главным было то, что слуаги могли кричать, стонать и тараторить что-то бессвязное, и одного звука их ужасающих голосов обычно хватало для того, чтобы непослушный мальчишка сразу же переставал спорить со своей матерью. От Черного Моря до Острова Скай не было ребенка, которого слуаги не могли бы заставить стать послушным - независимо от того, добивались ли они этого с помощью страха, обмана или собственного проворства.

И так продолжалось много, много лет. Между родителями и слуагами даже существовало нечто вроде договоренности, о которой никто никогда не говорил, но, при этом, знали все. О, да, конечно же, как отцы, так и матери могли изо дня в день клясться, что за их детьми никогда не придут слуаги, и что их сыновьям и дочерям никогда не понадобится запугивание для того, чтобы вести себя должным образом. Но, поздно ночью, после того, как количество разбитых тарелок или степень непослушания переходили некую невидимую черту, они иногда все же принимали это решение. После того, как догорали свечи, отец выставлял буханку хлеба (испеченного из заплесневевшего зерна, насекомых и мелких камешков) и плошку прокисшего молока, которые указывали слуагам на то, что под этой крышей им будут рады - по крайней мере, этой ночью.

Тем не менее, в один из дней в этот мир пришел самый непослушный мальчик, который когда-либо жил на свете. Когда он родился, то даже вороны покинули карнизы домов того селения, в котором ему предстояло жить, а король крыс приказал своим подданным держаться от него как можно дальше, чтобы ему ни при каких обстоятельствах не удалось дотянуться до их хвостов. Даже самые неприглядные страхи, которые только можно было себе вообразить, не могли сравниться с реальными поступками маленького мальчика, которого звали Михаил.

Еще с самого детства он отказывался есть то, что ему предлагали, а затем кричал от голода, подобно баньши. Он выдергивал шерсть у кошек, выкалывал глаза собакам и с радостным смехом переворачивал свечи, когда думал, 0что его никто не видит. Когда он повзрослел, то начал ловить бабочек и отрывать у них крылышки, которые, затем, он бросал на подушку своей матери, надеясь, что подобное надругательство над красотой вызовет у нее слезы. Когда верный кот, который усердно ловил мышей на протяжении десятка лет, был насильно затянут лапами в камин, именно Михаил смеялся от запаха сгоревшей шерсти. Именно Михаил разбивал горшки, портил еду и издевался над слугами, и так продолжалось до тех пор, пока его отец понял, что больше не может терпеть.

"Сегодня я позову слуагов", - сказал он своей жене в ту ночь, спустя всего несколько минут после того, как Михаил устроился в кровати и погрузился в свои отвратительные грезы.

"Но, милый мой, он всего лишь ребенок", - ответила мать Михаила. "Дай ему еще немного времени, и он перерастет все это".

Отец Михаила вздохнул и согласился с ней.

На следующий день Михаил погасил огонь в очаге, забросил собаку в загон для скотины и побросал все гвозди, которые были дома, в колодец.

"Сегодня ночью я все же позову слуагов", - произнес отец Михаила вечером этого же дня. - "Я не верю, что он когда-либо исправится по своей воле". И мать Михаила только кивнула и стала замешивать хлеб для слуагов.

Очень скоро все окрестные слуаги уже знали о Михаиле. Подобно тому, как рыцари передавали друг другу истории о легендарных драконах и обсуждали то, как можно сокрушить этих ужасных существ, слуаги в тот день торжественно пили свой Высокий Чай и обменивались историями о худших детях, которые когда-либо жили на свете.

"Ему больше всего подойдут пауки в глаза и сосульки в уши",- сказал Алексей Тринадцатипалый, один из величайших мастеров запугивания детей, которые когда-либо появлялись на свет среди слуагов.

"Нет, нет, нет, Алексей - мальчишка просто охрипнет от криков, если на него обрушится водопад отвратительных ползающих личинок, а зыбучая топь начнет засасывать его ноги", - перебил его Овайн аэп Гвин, которого часто называли самым яростным из всех устрашителей-слуагов.

"Я не согласна с вами обоими", - произнес третий голос.- "Михаил - это действительно самый гадкий ребенок, который когда-либо жил на свете, и потому ни один из тех дешевых трюков, которые мы обычно используем, не сможет сломить его. Я боюсь", - и с этими словами Ангежка Серозубая скорбно покачала головой,- "что прежде, чем мы сможем сломить Михаила, сломленными окажутся некоторые из нас". В ее словах ощущался оттенок пророчества, и сила Предсказания пронеслась по комнате, подобно ночному туману или коту. Многие из слуагов вздрогнули и одним глотком допили остававшийся в их кружках чай.

Вскоре над деревенскими крышами поднялась луна, а дым, понимающийся из труб коттеджей, устремился в ночное небо подобно молитвам смертных. Мать Михаила положила буханку хлеба, которую она испекла своими собственными руками - поспешно смочив его водой, чтобы сделать хлеб помягче для зубов слуагов - на землю. Отец Михаила устроил плошку - конечно же, треснувшую, как и все, к чему прикасался Михаил - с прокисшим молоком возле хлеба. Вместе они прочли молитву, умоляя смилостивиться над их душами, а затем поспешно вернулись в свой коттедж.

Я не знаю, услышал ли кто-то эту молитву, помимо слуагов, но она уж точно не прошла мимо их ушей. Большими группами, по десять и двадцать Китэйнов, сходились они туда для того, чтобы отломить немного хлеба и отпить молока. Только тогда, когда последняя крошка была съедена, и последняя капля молока упала на жадные языки, слуаги начали проникать в дом, спускаясь по каминной трубе и пробираясь через окно, которое Михаил разбил две недели тому назад.

Михаил слышал шорох, с которым слуаги приближались к нему. Он видел поток теней, проникающих через окно, слышал пауков, плетущих сети, которым предстояло стать веревками для него. И, в последний миг, когда слуаги уже готовились наброситься на мальчика для того, чтобы утащить его в глухой лес - навстречу жадным рукам тех, кто сделал пугание детей смыслом своей жизни, он сделал то, чего не делал еще ни один ребенок, которого когда-либо похищали слуаги.

Он рассмеялся.

Обеспокоенные слуаги вытащили его из дома. Когда едва слышное шуршание ног слуагов стихло, отец и мать Михаила посмотрели друг на друга, затем задули свою последнюю свечу и улыбнулись.

Когда Михаил очнулся, он понял, что лежит на полу старой мельницы, связанный по рукам и ногам. Веревки, сделанные из паутины и человеческих волос, были продеты в дырки от сучков, оставшиеся в досках, и крепко-накрепко удерживали его на гниющем деревянном полу. Вокруг него теснились корчащиеся и изгибающиеся тени. Множество слуагов собралось посмотреть на то, как будет сломлена их величайшая добыча.

И так, под льющимися через прогнившую крышу лучами полной луны, которая в ту ночь была особенно большой и круглой, величайшие пугатели и мастера детских страхов из рода слуагов собрались вокруг мальчика, которого звали Михаилом. Они облачились в свои плащи из живых сороконожек, натянули перчатки, сделанные из живых тарантулов, медленно извивающихся слизняков и обрывков старой ваты, а затем подступили к Михаилу.

Мальчик посмотрел на них и рассмеялся.

Расстроенный Алексей схватил тень Михаила и подчинил ее своей воле, сделав из нее некое подобие ужасной марионетки. Исполинский теневой богомол навис над Михаилом, воздев к ночному небу бритвенно-острые когти черноты.

Михаил улыбнулся.

Разгневанный Овайн обратился к ветрам и призвал ужасающую бурю, повелев молниям пуститься в ужасающий танец вокруг мальчика. Электрические разряды лизали уши Михаила и сжигали его волосы, и огни Святого Эльма, принявшие обличье давно умерших людей, плясали у него перед глазами.

Михаил презрительно сплюнул.

Постепенно, гул толпы стал становиться громче. Крики и стенания, ворчание и недовольные возгласы собравшихся слуагов становились все громче и громче, пока эти звуки не слились воедино и не затмили свет луны облаком летучих мышей. Эти летучие мыши полетели к тому городу, где жили родители Михаила и, вскоре, уже бились в окна своими крыльями и оглашали окрестности пронзительным писком.

Тем временем, величайшие из слуагов использовали свои излюбленные приемы и хитрости, способные заставить поседеть самых гадких детей, с которыми они сталкивались в ходе своей жизни. Они призвали гигантские ступни, которые заставили содрогнуться саму землю, и отвратительных тварей, которые прикасались своими раздвоенными языками к ногам Михаила. Но мальчик лишь начал выкрикивать ругательства, демонстрируя свое презрение к собравшимся слуагам. Он делал это потому, что знал величайшую тайну слуагов: они не могли навредить ни одному ребенку, которого они забирали с собой. Это был священный уговор, заключенный (или, во всяком случае, так слышал Михаил) с ангелами воздуха, и если бы слуаги хоть раз нарушили его, то ангелы обрушили бы на них ужасную кару. И потому, он спокойно смеялся и оскорблял слуагов, ибо знал, что все их трюки были обычным притворством, импровизированным представлением из разряда Панча и Джуди, где сам он был единственным зрителем.

Тем временем, голоса слуагов стали звучать еще громче и страшнее. Мать Михаила, задрожавшая под своими одеялами, когда ужасающие звуки наполнили деревню, поклялась, что это Божья кара за то, что она сделала со своим несчастным Михаилом. Отец Михаила попытался выйти из дверей дома с факелом для того, чтобы отогнать летучих мышей, но они впились в его тело своими когтями, а затем подняли в воздух и унесли, и с тех пор никто и никогда больше не видел. В конце концов, слуаги не могли вредить только детям, не так ли?

Но, в то время, как облако криков и крылатых созданий клубилось в небе, Михаил оценивал прочность удерживающих его веревок и силу воли его пленителей. Он знал, что уже очень скоро их жалкие попытки запугать его подойдут к концу и тогда, как решил Михаил, начнется его собственное представление. Во всяком случае, он думал так до тех пор, пока вперед не выступила Агнежка, сжимающая в руке каменный кинжал. В глазах ее не было жалости, а крепко сжатые губы убивали даже мысли о милосердии.  Ее черные лохмотья развевались вокруг нее, подобно тому, как погребальный саван утопленной женщины продолжает колыхаться в глубинах ее водяной могилы.

Впервые за все это время Михаил испытал страх.

Агнежка занесла свой кинжал.

"Клятва!"- крикнул Алексей.

"Теперь она не имеет смысла, ибо если этот мальчик расскажет о нашей тайне, то все наше существование пойдет прахом", –  ответила Агнежка.

"Слова, которые мы произнесли перед ликом других!" –  вскричал Овайн.

"Ты видишь здесь кого-то из их числа?" – спросила Агнежка.

Нож Агнежки одним стремительным и ужасающим движением рухнул вниз.

Михаил закричал…

И нож остановился, причем острие его застыло над впадинкой на горле кричащего мальчика. Но Агнежка слишком хорошо наточила свой нож, и потому одна-единственная капля крови все же пролилась из вены Михаила.

В этот миг раздался оглушительный удар, как если бы зазвучал колокол, скрывавшийся в глубинах моря на протяжении многих веков. И разбросанные по всему свету рыцари Туата де Данаан осознали, что клятва, которая была некогда принесена им, оказалась нарушена. Они вскочили в седла своих скакунов и, подобно ветру, помчались туда для того, чтобы покарать клятвопреступников. Они неслись по небу, подобно ангельскому воинству, или, во всяком случае, так рассказывали горожане, души которых сохранили в себе достаточную способность мечтать для того, чтобы увидеть их. Поднявшись над крышами домов и затмевая своим сиянием лунный свет, рыцари Туата де Даннан помчались на своих крылатых скакунах к клубящемуся облаку голосов слуагов и сокрушили его. И с каждой летучей мышью, которая падала на землю, разрубленная серебристым клинком, еще один слуаг погружался в безмолвие. Крики сменялись шепотом, как в случае с Ши, которым, наконец-то, удалось настичь свою жертву.

И, наконец, в воздухе над мельницей не осталось ни одного голоса слуага. Последний, принадлежащий старой Агнежке, попытался бежать, но был сражен черной стрелой с серебряным наконечником. И, затем, Туата направились к собравшимся внизу слуагам, но тот, кто возглавлял их, поднял руку, закованную в серебряную перчатку. "Клятва была нарушена!"– крикнул он. – "Я объявляю цену предательства, которую вам придется уплатить". Его голос прозвучал подобно боевой трубе среди сгрудившихся в страхе и гневе слуагов, тонкие клинки и ужасные призрачные слуги которых были готовы к сражению. И, в тот самый миг, когда рыцари развернулись для того, чтобы вернуться домой, слуаги издали крик гнева и ненависти... но, из их глоток вырвался лишь едва слышный шепот. Ошеломленные, они попытались крикнуть еще раз. Но и в этот раз в тишине раздалось лишь что-то отдаленно напоминающее звук.

На мгновение на мельнице повисла тишина, а, затем, все собравшиеся слуаги посмотрели на Михаила. Именно из-за него они утратили свои голоса, из-за его проклятой гордыни и бессердечности. Их клятва была нарушена, и теперь никто не смог бы запретить им отомстить ему за все. Одна-единственная капля крови до сих пор алела у него на горле, а в глазах у мальчика застыл страх. А его волосы?

Они были белыми, как снег.

И, вновь, Агнежка подняла свой нож. Она вновь опустила его, но лишь для того, чтобы разрезать веревки, удерживающие Михаила. 

"Беги домой, мальчишка",– прошипела она.– "Беги так, если бы за тобой гнались все демоны преисподней и молись, чтобы мы никогда больше не пришли за тобой",- Ее голос напоминал шелест ветра среди засохших трав или шорох ветвей плакучей ивы.

Михаил поднялся на ноги и бросился бежать. За его спиной, остатки голосов слуагов слились в скорбной песне, звуки которой напоминали ветер, несущий песок среди древних каменных руин. Стоящий на переправе возле мельничного пруда, что ниже мельницы, человек, который стирал свои вещи, услышал эту песню и присоединился к ней, и так летела она до тех пор, пока голоса каждого простолюдина и лесного зверя не слились с песней скорби о том, что утратили слуаги. Ибо теперь ее должны были петь все остальные, так как песни для слуагов были утрачены навсегда.

Что же до Михаила, то на рассвете он оказался у дверей дома своей матери. Покрытый синяками и окровавленный, со снежно-белыми волосами, он бросился к ней на шею в тот самый миг, когда она открыла дверь. И, с тех самых пор, он стал идеальным ребенком.

Он должен был стать им. В конце концов, слуаги продолжали наблюдать.