Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Расширенный поиск  

Новости:

Автор Тема: Лис [Changeling: the Lost]  (Прочитано 2106 раз)

Zohri

  • Ветеран
  • *****
  • Пафос: 62
  • Сообщений: 7063
    • Просмотр профиля
Лис [Changeling: the Lost]
« : 25 Мая 2015, 22:46:11 »

Давным-давно, под настроение написал огромную квенту для персонажи по игре, которая так и не состоялась. Квента неплохо работает и как рассказ - за исключением концовки. И с тех пор все думал концовку поменять (альтернативная всегда была в голове) и вычитать все вместе, но руки так и не дошли. И уже наверное никогда не дойдут. Так что пусть все остается как есть.
(А персонаж с тех успел сыграть все-таки одну сессию в игре, которая после нее и загнулась. R.I.P.)

Лис

Кто я?
Крючья рвут мех, рвут кожу, рвут беззащитную плоть. В легких плещется огонь - не хватает дыхания бежать дальше. Кто я?
Я – Лис. Мои лапы бьют землю, окровавленные клочья рыжей шерсти остаются на шипах зарослей, нос чувствует сотни запахов бесконечных терний, для описания которых не хватает слов в моем сознании.  
Я – Лис… Я – змей и заяц, кот и барсук, койот и паук… Паук… нет, нет, я - не Паук. Тогда кто я?
Я бегу по зарослям, вставшим стеной до неба, которого не видно сквозь безжалостные ветви терний, но я знаю – оно там, оно должно быть там! Небо – оно синее, и белое, и бесстрастно-прекрасное… но звери не смотрят на небо. Я знаю, потому что я… Ульям?
Уильям Мейсон?
Кровь барабанам стучит в висках, заглушая все.
Треск, с которым я рвусь сквозь заросли.
Треск, с которым заросли рвут мою шкуру.
И вой – где то за спиной, слева, справа. И смех.  
Уильям Мейсон!

***

Ульям Мейсон был неудачливым страховым агентом из Катэрхэма, пригорода Лондона. Женатый уже лет двадцать пять, он имел избыточный вес, троих детей, пунцовое лицо, надвигающийся инфаркт… и, конечно, игровую зависимость. Бледные пальцы, неожиданно тонкие для комплекции мистера Мейсона, сжимали пять карт, а по лбу мужчины катился пот. В эту невероятно душную летнюю ночь ему явно было очень жарко, очень неуютно тут, в практически лишенной свежего воздуха комнатушке за стенкой бара MacEwen’s Grill&Bar, что на окраине Лондона. Мистер Мейсон только что проигрался в пух и прах.
Он ставил много, куда больше, чем мог себе позволить семейный человек с заработком страхового агента. И он проигрывал. В мятом костюме, в пропитавшейся потом рубашке, со съехавшим на бок галстуком, с пунцовыми щеками и белым лбом, Мистер Мейсон выглядел жалко, мерзко, неприглядно. Но в глазах его лихорадочно сверкал тот пламень, пред жаром которого должен был снять шляпу даже нынешний адский вечерок в невероятно большом городе, когда под ногами, казалось, плавился асфальт. Любой опытный игрок (а сейчас в задней комнате закрывшегося с последним посетителем бара собрались только опытные игроки) без труда узнавал его, словно старого, испытанного друга и собутыльника. Огонь азарта, терзающий душу настоящего игрока - демон, что  заставляет ставить на кон то последнее, на что ты не раз клялся себе никогда, никогда, никогда не играть, но все-таки почему-то всегда носишь с собой в эти пропитанные деньгами, дымом и разочарованием залы, комнаты и комнатушки…
Мистер Мейсон выворачивал карманы так, словно надеялся найти там случайно завалявшийся бриллиант на пару карат или, на худой конец, толстую пачку фунтов, что смогут покрыть последнюю ставку в этом кругу (ведь каждый настоящий игрок знает – если тебе не везло за столом весь вечер, если ты спустил все до пенни – вот именно сейчас, именно на этом кону тебе обязательно улыбнутся удача! Ты просто не можешь проиграть с таким картами на руках!). Вместо этого мистер Мейсон обнаружил лишь пару мелких монет, фантик, в который была завернута мятная жвачка, и грязный носовой платок, которым он, тяжело дыша, теперь и вытирал лоб, уставившись на гору мятых банкнот, что лежала в центре стола.
- Я… отвечаю. – Он посмотрел на свое левое запястье. Полчаса назад его украшали отличные часы… не ролекс, конечно, но чистое серебро – подарок жены…
- Чем же, Уилли? – Ухмыльнулся ему громила с бычьей шеей на другом конце стола. – Учти, старина, расписку мы не примем, а в долг не даем.
- Я… ставлю… - столь же лихорадочно, как до этого терзал карманы брюк, мистер Мейсон начал рыться за отворотом пиджака. И на этот раз, похоже, преуспел, - его бледная ладонь тяжело упала на исцарапанную столешницу. Медленно, нехотя, мистер Мейсон убрал руку, оставив помятый, сложенный в несколько раз лист бумаги. Громила, что сидел напротив него, развернул бумагу и десяток томительных секунд хмурил брови:
- Ye’re bloody serious mate, yea, Willy!? – Расхохотался, наконец, здоровяк, передавая бумагу сидевшему слева от него чернокожему пожилому джентльмену в легком сливочно-белом летнем костюме. Тот, сверкнув белозубой улыбкой, практически не читая двинул лист дальше. Когда бумага прошла полный круг, она легла в центр стола. К деньгам. К настоящей горе денег. Ставка была принята. Пришло время вскрываться. Мистер Мейсон облизнул пересохшие губы…

***

Нет! Ложь! Ложь! Земля уходит из-под ног, я в который раз падаю, висну в цепких когтях терний, мечусь, словно муха в путине… паутине… Паук. Паук! Нет, я не Уильям Мейсон!
Да, я был им, как был котом и черепахой, зайцем и койотом, лисом и пауком… Пауком…
Правда была, была где-то там, под масками лжи… Но я не Ульям Мейсон…
 
***

…громогласный выдох прокатился по комнате, и только тогда стало ясно, насколько же до этого внутри было тихо. В то бесконечно-долгое мгновение, что потребовалось мистеру Мейсону для того, чтобы вскрыть карты – мгновение, как думали все, которое было нужно уже не молодому мужчине на то, чтобы смериться с неизбежным, - исчезли все звуки, поглощенные ватной пеленой возбужденного, жадного ожидания.
Десятка. Валет. Дама. Король. Туз. Пики. Роял-Флеш.
И комната взорвалась звуком. Нет, никто не кричал, не хватался за табуретки, ножи или, не дай бог, револьверы, если таковые, конечно, были у кого-то из присутствующих (были – под пиджаком мистера Здоровяка явственно проступала наплечная кобура). Просто все в один миг вспомнили о том, что им нужно дышать, и общий выдох накатил ревом прибоя. Упала пивная пробка, со звоном литавр отскочила от пола и покатилась под ноги игрокам. С грохотом барабана на стол опустился стакан. Жалобным, надрывным голосом скрипки вторил ему покачнувшийся стул…
Потом игроки что-то говорили. Вяло поздравляли мистера Мейсона. Кто-то потрепал его по плечу, кто-то даже пожал руку – мистер Мейсон, возможно, этого даже не заметил. Он не смотрел на осунувшиеся лица других игроков, когда они один за другим неохотно покидали комнату. Он даже не смотрел на деньги, на бумагу, которую поставил на кон – будущее своей семьи. Только на пять карты перед собой. И он, казалось, и не заметил, что в комнатушке остался только он и чернокожий пожилой господин с аккуратной белой бородкой, потому что когда старик начала медленно аплодировать, мистер Мейсон явственно вздрогнул. Широкие ладони чернокожего с угольно-черными, длинными, тонкими пальцами были похожи на двух огромных пауков, соприкасающихся с оглушительным во вновь наступившей тишине хлестким звуком.    
- Великолепно! – Воскликнул старик хрипловатым, отлично поставленным голосом старого блюзмена, прошедшего тысячу дорог и, конечно же, перекрестков. -  Браво! Хехехехе! Бис, бис, Эдди!

***

Эдди!
Да! Да! Да! Эдди! Эдвард! Я не любил это имя, никогда не любил… но это тоже был я!
Я поднимаюсь - с трудом, с кажущимся невероятным напряжением воли я нахожу в себе силы подняться, оставляя на шипах из бутылочного стекла и крючьях из костей куски шерсти, одежды, кожи, плоти.  
Эдди! Я снова бегу – и хохот, и лай, и шелест травы, и хлопки крыльев все ближе, ближе…

***

- …Эдди! Эдуард!
Эдди Грэм поднял голову от стола, заваленного картами. От резкого голоса миссис Грэм, его матери, простой вольт, - быстрое движение пальцами одной руки, незаметно для наблюдателя меняющее местами верхнюю и нижнюю половину колоды - разметал все карты по комнате. Эдди был куда моложе мистера Мейсона – особенно тогда (сейчас). Он не был женат, не имел проблем с лишним весом (скорее наоборот – всегда был даже чересчур худощав, как никогда не забывала подмечать его мама), не растил детей (сейчас-то он и сам был ребенком, хоть и готовым с полной убежденностью подростка  доказывать иное кому угодно!), зато обладал куда более симпатичным лицом и инфаркт в ближайшие лет сто пятьдесят ему точно не грозил, уж в этом-то он сейчас был уверен… ну, был бы уверен, если бы задумывался о таких мелочах. Но у него были куда более насущные дела.    
- Эндрю Эдмонд Грэм! А ну сию секунду идите сюда, молодой человек! Нам с отцом нужно с тобой серьезно поговорить! Из школы опять звонили…
 Да, тогда они с отцом действительно серьезно поговорили с Эдди. Как говорили до этого много раз. Но этот разговор будет последним.
Эдди было шестнадцать, а мистеру Мейсону давно перевалило за сорок и уже подкрадывалось к пятидесяти. Но, тем не менее, у них было нечто общее даже сейчас (тогда). Веселый, безжалостный демон азарта плясал в глазах Эндрю Эдмонда Грэма, навсегда поселившись там после того, как мальчик в первый раз увидел, как исчезают, появляются, меняют масть и наминал карты в руках фокусника… Он узнал еще много – очень много, особенно из того, о чем взрослые говорили «нельзя». Учился у тех, у кого учиться не стоило. Учился тому, чему учиться не стоило. И постепенно само значение слова «нельзя» стало смываться этим пьянящим чувством бесконечного азарта – чистым, лишенным корысти и жажды наживы.          
Мистер и миссис Грэм были хорошими людьми, хорошими родителями, - они хотели только лучшего для своего сына. Но они не понимали, а Эдди понимал. Да, у них было много таких разговоров, но тот был последним.

***

Падаю. Поднимаюсь. Падаю снова. Лапы скользят в грязи, смешанной с кровью. Пламя в груди, рвет легкие, свешиваю язык, чтобы убавить жар. В чуткие ноздри бьют тысячи запахов – деревья, травы, гниющая плоть на шипах. Вперед, вперед, вперед – простейшее,  примитивное, звериное.
Оно всегда с нами - то, что должно спасти именно сейчас, когда миллионы лет человеческой эволюции резко теряют в цене, и вытащить из смертельной ловушки, увести от погони могут только быстрые лапы, чуткий нос, звериная выносливость… Сейчас этого недостаточно. Мне нужно вспомнить, что такое быть человеком. Потому что звери не смотрят на небо…    
Вытирая заливающий глаза едкий пот, дышу ртом, хотя и знаю, что так будет только хуже. Может быть, где-то впереди, далеко, так далеко, в зарослях показался просвет… может быть, это только цветные круги, пляшущие перед глазами. Но я должен поверить. Я – человек… человек. Человек. Эдди.
Эдди Грэм.

***

Теперь (сейчас) Эдди был уже лет на десять старше. В некотором метафорическом смысле он даже нагнал мистера Мейсона. Хотя, если смотреть на этот вопрос с такой точки зрения, по возрасту мистера Мейсона превосходил даже наш тогдашний (прошлый) Эдди. Ведь Уильяму Мейсону сейчас было всего около полугода.
Мистер Мейсон был практически полноценной личностью. Конечно, ни его самого, ни его жены Маргарет или трех их симпатичных детишек никогда не существовало на самом деле. Но, помимо этого, придраться было практически не к чему. На то, чтобы мистер Мейсон появился на этот свет во всей своей отталкивающей красе стареющего, лысеющего, потеющего безнадежного игромана – получил школьный аттестат, окончил колледж, женился, работал и исправно платил налоги, - Эдди потребовалось потратить почти три месяца.
О, сейчас (по крайней мере, до той самой последней секунды, пока из уст чернокожего не прозвучало его имя) Эдди воистину гордился собой. Гордился, как гордиться своим творением любой мастер, знающий, что единственная заслуга успеха – его усердие, его ум и (конечно же!) его талант. Вот только в данном случае сущности «творца» и «творения» сливались в единое целое в экстазе самозацикленного, нарциссического тщеславия.
Именно ради этого захватывающего, всепоглощающего, вечного момента полного триумфа и существовал последние десять лет Эдди. Сейчас (теперь) ему было почти двадцать шесть. И далеко позади остался его побег из дома - из Эдинбурга, из Шотландии, - как и жизнь впроголодь на улицах Лондона, первые серьезная игра, первая серьезная аферы, первая выкуренная сигарета, первая рюмка виски, первое ножевое ранение, первый секс, первая венерическая болезнь, приход настоящего мастерства и (конечно же!) первый такой вот - пьянящего мощнее виски, возносящий выше LCD, возбуждающего сильнее секса, - момент бесконечного самолюбования.
И вот, теперь это прекрасное мгновение безжалостно, кощунственно рушилось на игральный стол дребезжащей грудой осколков, словно зеркало, разбитое словами чернокожего старика:
- Браво, Эдди! Браво!
Старик знал его имя. Триумф уходил прямо из-под носа, оставляя лишь гул в голове и привкус тлена во рту.

***

Еще одно падение в бритвенно-острую осоку. Боль.
Да, точно, я вижу – впереди я вижу просвет в бесконечных зарослях. Но… Эдди? Я – Эдди?  
Теперь я вспоминаю Эдди. Он был самовлюбленным мудаком. Молокососом - азартным, простодушным, считающим себя самым умным на свете. Не плохим, наверное, парнем – но все таки зацикленном на себе мудаком…  
Я – Эдди?!
Я вижу впереди просвет, вижу путь… наверное, вижу выход. Но я не могу встать. Не хочу.
Я не хочу быть Эдди.

***

Он работал над собой долго и безжалостно, оттачивая разум и тело, словно хирургический инструмент. Укреплял память, развивал ловкость рук до полного автоматизма, учился контролировать каждый нерв своего лица и в любой момент подмечать мельчайшие детали. Эдди знал – он еще не на вершине, но куда ближе к ней, чем девяносто пять процентов его «коллег». Ему этого было недостаточно. Он не хотел водить за нос простаков. Он хотел быть лучшим.
Афера с мистером Мейсоном – вот в этом был жар! Подпольная игра в покер, высокие, очень высокие ставки. Только для проверенных игроков. Он получил зацепку на это место, выловил в мутной воде слухов Лондонского дна, тщательно отчистил слушок от ила и грязи, и начал работать – смотреть, подмечать, готовиться. В этой афере провал означал не просто потерю денег или репутации, пару синяков или переломов – серьезные  ребята, собиравшиеся в задней комнате MacEwen’s Grill&Bar после ухода последнего посетителя, шутить не любили и не умели. И в этом был весь интерес.
Он попал в эту компанию уже став мистером Мейсоном. Немного грима, костюм мешком на пару размеров больше, вечно мятая рубашка и галстук с пятнами кетчупа, подкладки под щеки, правильная стрижка и, самое неприятное, «живот», который честно был утяжелен двадцатью килограммами свинца – все ради достоверности. Почти полгода он играл с ними. По большей части – проигрывал. Изредка – выигрывал. Наблюдал, как играл каждый из завсегдатаев. Всеми силами давал понять, что такой слизняк, как мистер Мейсон, просто не может быть шулером.
А потом пришло время настоящего дела. Чего-то вроде традиционного ежегодного турнира – без ограничения на ставках. Он, Эдди, в самой глубине мистера Мейсона, так глубоко, что он почти стал Уильямом Мейсоном, содрогался от предвкушения. Он вел эту игру, словно ответственный, финальный спектакль – и к последнему акту все декорации были выставлены на сцене, все актеры оказались на своих местах. В центре стола собралось три четверти миллиона фунтов. И победитель получал все.
Словно вся его жизнь, да что там – весь космос с самого начала вел Эдди именно к этому моменту. В какой-то мере так оно и было.
 Поэтому, когда мистер Мейсон кидал на стол ту бумагу, Эдди уже не рисковал. Он точно знал, какие карты оказались на руках у каждого игрока. А так же - какие и в каком порядке лежали в колоде. Да и не было у него, в конце концов, никакого дома, закладную на который можно было бы поставить. Вы уже знаете, как все закончилось. Теперь - знаете почему. Осталось узнать, что было потом.
- Великолепно, Эдди! Отличный спектакль! Браво! – Аплодисменты гулко разносятся над пустой сценой.  

***

Я дышу тяжело, с хрипом. Я бы свесил язык на бок, как давно привык, но знаю – сейчас это не поможет. Это самый сложный момент – последний шаг, последний рывок. Когда цель уже видна, так хочется просто остановиться, лечь, сдаться. Ты выдержал, прошел почти весь путь. Чего еще от тебя могут хотеть!? Зачем?
Теперь я знаю, кто я.
С природной простатой и животной энергией я вбираю в себя первобытную чистоту сознания Лиса – того-кем-я-был, того, кто вытащил меня со Сцены, того, кем мне так хочется быть, но уже не стать. Не стать – если я хочу быть собой.  
С болезненной четкостью и бесконечной сложностью тренированной годами памяти я прокручиваю в голове все об Эндрю Эдмонде Грэме – каждую деталь. И я не хочу быть им.
Вой. Смех. Шорох. Хлопанье крыльев. Они все ближе. Ближе. Ближе.

***

Чернокожий старик в сливочном костюме оскалил безупречно-белые зубы в широкой улыбке. Его кожа была также черна, как и глаза, сверкающие из-под седых бровей. Последний хлопок ладоней прозвучал, медленно растворяясь в повисшей тишине. Старик не прекращал улыбаться, а длинные пальцы ловко подцепили со столешницы колоду и привели карты в завораживающее движение.
- Ну что, Эдди, даже ничего не скажешь преданному зрителю? – сказал он с хрипотцой в голосе и хитрым прищуром.  
- Я… - Эдди пришлось сделать над собой чудовищное усилие лишь для того, чтобы открыть рот и не выпасть из роли, сохраняя все интонации мистера Мейсона. – Я не понимаю… не понимаю о чем вы, сэр.
- О, ну конечно, конечно же понимаешь! Эдди, ты отлично играешь свою роль, просто великолепно! Уильям Мейсон, нада же! А эти мешки под глазами? Безвольные щеки? Шикарно!
- Я… - Грэм начал было подниматься, но старик заставил его замереть на месте, резко развернув на метр в воздухе все карты колоды и, собрав воедино, хлопнув ей по столу.
- Знаю, знаю, – погрозил он пальцем Эдди. – Ты понятия не имеешь, о чем я говорю. Конечно. Разумеется. Но, смотри, Эдди. Я просто хочу тебе показать кое-что. Один фокус. Маленький трюк.
Его рука (живущая словно своей, отдельно жизнью, потому что глаза старика сверили сейчас лицо Эдди) выхватила одну карту из колоды и подняла на уровень глаз Грэма. Валет пик. Между Эдди и картой было меньше полуметра.
- А теперь смотри внимательно, Эдди.- засмеялся старик.  
И карта в его руке - прямо перед глазами Грэма, - стала королем треф. И черный четырехлистник на ней шевелился гротескным пауком, а чернокожий король в сливочной фетровой шляпе скалил белые зубы. Брови Эдди (мистера Мейсона) поползли на лоб. Он знал, что видел то, что видел. Он сам владел сотней карточных трюков. Это было невозможно. Но это было. И с того мгновения, как первый шок неверия сменила железобетонная уверенность в собственном отточенном восприятии, Эдди понял – теперь ему наплевать на эту кучу денег. И на всю эту аферу. Он хотел знать. Хотел знать КАК. И уметь.      
А чернокожий старик погладил седую бородку, усмехнулся, и начала тасовать колоду.
- Мне кажется, Эдди, сегодня мы с тобой сыграем еще одну партию…

***

Просто лежать. Ждать. Ждать пока из сотни порезов, оставленных терниями, вытечет вся кровь, вся жизнь, вся душа. Как же я надеюсь, что это произойдет раньше, чем они меня догонят. Я хочу выть, хочу плакать. Может быть, где-то на высоком космическом уровне мировой кармы я (Эдди) заслужил именно такого конца? Кретин, придурок, болван, самовлюбленный идиот!
Ну ведь должно же было быть что-то хорошее в его (моей) жизни? Я ведь любил кого то..? Меня… меня кто-то любил… у меня был дом… дом…

***

Заваленная хламом после очередной попойки с очередной малознакомой компанией квартира, пивные бутылки, пара использованных шприцев, очередная девчонка в постели, чье имя он не помнит, не смотря на эйдетическую память…  

Нет! Эта мусорная яма не была моим домом! Эти люди не были моими друзьями, эти женщины – любовью, не говоря уж о семье… Семья.
У меня была семья. И я ее бросил, предал, выкинул, как использованную салфетку, если не подыскивать в более вульгарных сравнений. Но она была. Была, и есть. Была, есть и будет – я верю в это.
Верю, потому что больше ничего не остается.

***

Эдди был поздним ребенком, единственным в семье, любимым и опекаемым. Его родители были уже вполне состоявшимися людьми средних лет, когда приняли решения завести ребенка. После тяжелых родов выяснилось, что миссис Грэм уже не сможет иметь других детей.
Миссис Грэм, Анна Грэм, мама, мамочка – в доме она выполняла обязанности «строго» родителя, в чем можно было упрекнуть патологическую мягкость отца, Эдмонда (Эд) Грэма, если бы такое распределение ролей полностью не устраивало бы их обоих.
Оптимистичный, здравомыслящий, доброжелательный – Эдмонд работал журналистом, и карьера его уверенно шла вверх.  
Энергичная, живая, целеустремленная – Анна была телеведущей на одном из местных каналов до тех пор, пока не решила оставить карьеру, полностью посветив себя единственному ребенку.

***

После того, как я ушел – что было с ними? Я не знаю, я никогда не узнавал, не интересовался… я думал, что я принадлежу только себе, что я – это лишь я, а они – это они, и им не должно быть до меня дела… о господи, каким же я был мудаком! Что стала делать после этого мать… отец…
Мне нужно встать. Идти. Вернуться.
Шаг. Еще шаг. Все ближе и ближе. Вот оно. Небо.

***

Небо над моей головой. Оно не такое, не совсем такое, каким я его себе представлял, когда мечтал о нем там, в Зарослях. Оно темное, синее и черное, и в нем проколото тысяча тысяч огоньков-звезд. Они смотрят на меня своими льдистыми глазками и смеются. Звезды смеются, и смеюсь я. Звезды плачут, и плачу я.
- АААА, НА, СУКА! ВЫКУСИ! Я ЭТО СДЕЛАЛ! Я! ЭТО! СДЕЛАЛ!
Я не могу сдержаться, кричу во всю глотку и хохочу как безумец. Я и есть безумец – под светом звезд и луны, изрезанный, в изорванной одежде, я пляшу и смеюсь.
- Я ТЕБЯ СДЕЛАЛ АНАН…
Глухой удар. Что..? Мне не больно, просто меня тащит куда-то назад, а мир начинает вращаться. Медленно. Раз, другой, третий. Я вижу темные холмы, редкие деревья, лишенные крон, небо, холмы, дорогу, снова холмы… «Знакомый пейзаж», - проноситься в голове, когда я, наконец, заканчиваю падение.

***

Я открываю глаза. Прижимаюсь к земле. Почему-то вместо привычной травы, или песка, или камня, или щебня Сцены, я чувствую что-то мягкое, теплое, шерстяное – я вскакиваю, бросаюсь в сторону. И с грохотом падаю вниз с кровати на дощатый пол. С оскалом и рычаньем я сажусь и смотрю. Сначала на то, что меня окружает – почти квадратное помещение, почти свободное от мебели, почти лишенное света из-за плотно задернутых тяжелых штор. Но я неплохо вижу и так. Я смотрю теперь на свои руки. Не лапы. Руки. Я снова начинаю тихо смеяться. Я – человек.
С трудом поднявшись на ноги, опираюсь на стену – идти почему-то тяжело, - и бреду к одной из дверей. Ванная. Рефлекторно моя рука падает на выключатель, и яркий искусственный свет, которого я не видел много лет, режет глаза. Я тяжело дышу и вхожу. К зеркалу. Я должен увидеть. Я смотрю.
Нет. Нет. НЕТ. НЕТ! НЕЕЕТТТ!!!  
Я сам не понимаю, в какой момент начинаю кричать во всю глотку. Потому что я вижу свое лицо. Худые, бледные, впалые щеки. Правильные, приятные черты лица. Тонкие губы. Царапины, порезы и раны. И жесткие, ярко-рыжие прямые волосы, вставшие дыбом. И желтые, нечеловеческие глаза. И оттопыренные уши. Волосатые-рыжие-чертовы-блядские лисьи уши! Верхняя губа ползет вверх, обнажая зубы, и я вижу острые клыки хищника. Я поднимаю свои руки – дюймовые когти вырываются из подушечек пальцев.    
 - НЕТ!!! Я УБЕЖАЛ! УБЕЖАЛ! НЕТ! Я - ЭТО Я! - я падаю назад, со звоном что-то рушится и сыплется на кафельный пол маленькой ванной комнаты. Я зажимаю голову руками и просто, по звериному вою. Какое-то время. Слышу шаги.
Кто-то с силой отводит мои руки. Я смотрю в сосредоточенное, но весьма симпатичное женское лицо. Короткие черные волосы (крашенные – автоматически подмечает какая-то часть моего сознания), яркие глаза (линзы – добавляет сознание), лет двадцать пять (в лучшем случае двадцать восемь, а скорее уже тридцать – безжалостно подводит оно итог).
- Эй, эй, эй! Приятель, ты в порядке? Успокойся! – с неожиданной силой она хлещет меня пару раз по щекам и начинает трясти за плечи столь усердно, что голова пару раз бьется о стену, и я просто вынужден принять меры к спасению своей жизни от спасения рассудка:
- Д-д-д-да! Да! Да, все хо-ро-шо, хо-ро-шо…  не тря-си. Я в норме…

***

- Ну и откуда ты такой целехонький вылез, а, приятель? – спрашивает Мэгг.
Уже прошло какое-то время, я действительно смог успокоиться. Она (имя «ее» оказалось Мэгг) нашла мне наверху кое-какую одежду – то, в чем я выбрался из Зарослей, представляло собой коллекцию живописных лохмотьев. Кроме того, все тело покрывали мелкие, саднящие порезы – на удивление неглубокие. Короче, видок у меня был тот еще. Теперь я сижу у стойки в пустом помещении бара, занимавшем первый этаж, а она раскупоривает бутылку, изъятую из ассортимента.    
- Ну так? – повторяет она настойчивее.
- Порезался. Когда брился.
- Ну-ну, приятель. А скажи-ка мне, почему бы мне не дать разбираться с таким милым-симпатичным копам? Или лучше сразу ветеринарам? – Она усмехается, но я вздрагиваю. Еще раз смотрю на себя в зеркале за барной стойкой. Нет, она не может видеть мое лицо… настоящее лицо. Но в голосе Мэгг скользит напряжение. Она мельком глядит куда-то под стойку («в лучшем случае – бита для крикета», - услужливо подмечает сознание, - «вероятнее – что-то куда менее приятное и огнестрельное»). Я растягиваю губы в самой симпатичной своей улыбке, внимательно наблюдая в зеркале, как показываются незримые для Мэгг клыки. И, сам не осознавая этого до конца, вкладываю в ответ что-то еще, помимо своей обычной харизмы:
- А почему ты привезла меня сюда, а не сразу в больницу?
На секунду мой ответ выбивает ее из колеи, но она тут же находиться и с ухмылкой, говорящей «нет, приятель, твоим честным желтым лисьим глазам я не верю ни на грамм», отбривает:
- А если бы ты, приятель, сдох, а? Я ж тебя сбила, кому потом докажешь, что ты сам как придурок на дороге решил поплясать.
Она откручивает, наконец, пробку и плещет в стопку виски на два пальца. Я быстро тянусь к рюмке, но Мэгг осушает ее с поистине молниеносной скоростью. Я тяжело вздыхаю и гляжу на бутылку.
- А деньги-то у тебя есть, приятель? – уточняет Мэгги, видимо вспомнив о своих обязанностях бармена.
- Конечно! – абсолютно искреннее вру я.
Снова криво усмехнувшись, она наполняет на этот раз две стопки.
- Ну так что с тобой стряслось? Откуда эти порезы?
- О! – я подхватил рюмку. – Это длинная история…
Все инстинкты бунтуют против этого, но я начинаю говорить. Говорить правду.
« Последнее редактирование: 25 Мая 2015, 22:52:24 от Zohri »
Записан
Sometimes you wake up. Sometimes the fall kills you. And sometimes, when you fall, you fly.
Life is a horizontal fall.

Zohri

  • Ветеран
  • *****
  • Пафос: 62
  • Сообщений: 7063
    • Просмотр профиля
Лис [Changeling: the Lost]
« Ответ #1 : 25 Мая 2015, 22:46:23 »

***

Эдди Грэм проиграл. Какая-то часть его сознания успела шепнуть «НЕТ!» прежде, чем он дал согласие на предложенные стариком ставки, но это уже не могло его остановить. И он проигрался в пух и прах. Карты лежали на столе. Деньги лежали на столе. Чернокожий старик усмехнулся, скаля белые зубы, белые клыки, бодро поднимаясь на свои длинные, длинные ноги, потирая суставчатые руки.
- Эдди, Эдди. Ты любишь играть. И ты отличный актер. – Его голос звучал хрипло и надломлено, видимо потому, что ему трудно было идти сквозь острые жвала. - И я дам тебе роли – сотни ролей. У старика - Ананси миллион сказок, и он хочет их все рассказать. Пойдем, Эдди, пойдем.
Под взглядом восьми алых углей глаз, Грэм поднялся на негнущихся ногах. Сделал шаг. Еще один. Он не хотел идти. Не должен был, никогда не должен был соглашаться… но уже было поздно. Дверь открылась, и он дела последний шаг…

***

Время. Тут не было времени. Тут был рассказ, история, повествование, чьим безжалостным, сюрреалистичным законом подчинялась вся реальность. Тут был Ананси – огромный паук, маленький, сухой, чернокожий старик, не то и не другое, и он рассказывал сказки. Сказки, персонажами которых были звери – тигры и черепахи, змеи и зайцы, львы и слоны, обезьяны и волки, койоты и (конечно же!) лисы, и многие-многие другие. Здесь те, кто оказался на вечной Сцене Ананси, меняли маски, убивали и умирали, воскресали и воровали, прелюбодействовали и танцевали, снова, и снова, и снова, и снова, пока личности их не стирались, и под маской оставалась лишь еще одна маска. Так продолжалась бесчисленное число лет, бесчисленное множество историй и жизней. А потом, очень нескоро, Лис заметил узкую тропинку, забытую раз-рассказать Ананси, ведущую в густой, темный, бесконечный терновый лес…    
И Лис побежал.

***

- То есть ты, приятель, утверждаешь, что тебя выиграл у тебя же в карты Ананси, а затем он рассказывал тебя, как персонажа своих сказок?
- Yep.
- А ты ведь полный псих, верно?
- Yep.  
- Как хоть тебя зовут то?

***

- Марти Сью?
- Ага, – я улыбаюсь со смущенным видом человека, прекрасно знающего, какую реакцию вызывает его имя, и давно смирившегося с этим. Стараюсь не думать при этом о звериных клыках, которые не может видеть мой собеседник, однако болезненно-отчетливо ощущаю я своим языком. Не могу сказать, что за последние две недели не замечать их стало значительно проще.
- Да что за, черт тебя дери, дебильное имя!? – Хохочет толстый, лысеющий краснощекий мужчина в дорогом, безвкусном костюме. Его лицо больше всего похоже на туго надутый воздушный шарик, и он чем-то настолько сильно напоминает старину Уилли Мейсона, что я сразу же возлагаю на мистера Краснощекого самые большие надежды. Ему не понаслышке знакомо слово «азарт», и я это вижу, вижу даже не по его маленьким, прищуренным глазкам, налитым кровью, а в чем-то более глубоком… родственном.
Остальные игроки, собравшиеся тут, в тесной комнате за стенкой бара Hell&Gone, что на самой окраине Эдинбурга, в эту промозглую ночь поздней осени, тоже заулыбались. Похоже, толстяк выполнял в этой компании роль заводилы.  
- Да ладно тебе Эрл, - наконец стирая улыбку с лица, сказал игрок, сидевший слева от меня. – Имя как имя. Давай сдавай.
Карты ложатся на стол, комната заполняется дымом сигарет и вязкой, приятной тишиной напряженной игры, в которой короткие реплики и подколки игроков, давно знакомых друг с другом, вязнут, словно пропитанный дымами воздух стал густым как патока. Уже полмесяца я практически обитаю в этом баре – даже ночую в той самой комнате наверху, в которой произошло мое первое после возвращения, не самое приятное, пробуждение в реальном мире, - однако здесь, в этой темной, прокуренной, душной святая-святых азарта, я впервые. Спасибо Мэгг. Вообще, если хорошенько задуматься над всем тем, что произошло с момента моего побега со Сцены, наибольшей моей удачей была именно встреча с ней. Однако задумываться над этим мне хочется меньше всего.
С того самого момента, как я прорвался сквозь тернии, оставляя за собой клочья шерсти, кожи и мяса, я в целом старался думать как можно меньше. Это был своего рода рефлекс, экстренный переключатель, который перевел мозг из состояния «рефлексия» в состояние «автопилот». Потому что какая-то часть меня, отвечающая за выживание, точно знает – задуматься надо всем произошедшим по-настоящему глубоко означает окончательно лишиться рассудка, который и так дал глубокую кровоточащую трещину после чудовищного, сюрреалистичного бегства сквозь Заросли.
Неописуемая, глубокая, подспудная, ускользающая… неуверенность? Неопределенность? Я не могу даже подобрать слова… да и есть ли таковое в английском языке? Дело даже не во внешних изменениях – хотя, должен признать, я с отвращением заметил, что теперь инстинктивно избегаю зеркал и вообще отражающихся поверхностей… Нет, причинной всему было сомнение: был ли тот я, что выбрался из Зарослей, мной? Тем, кто согласился сыграть со стариком-Ананси в пятикарточный покер? Тем, кто в шестнадцать лет убежал из дома? Или, может быть, Лисом, нашедшем тропку, ведущую сквозь Заросли? Или некем из них? Или всеми?
Да, этот путь – путь сквозь тернии, - дал мне многое. Я не просто получил то, чего лишено подавляющее большинство мудаков в этом мире – возможности со стороны беспристрастно взглянуть на самого себя, ментально освежеванного и разложенного на операционном столе сознания, - но был ткнут в это говно носом и поставлен в условие «или сожри сам свое дерьмо, или сдохни».  Да, это был бесценный (я говорю это без обычной иронии) урок, который, я искренне надеюсь, мне не представиться возможности повторить.
Однако мой рассудок разъедает иной вопрос. Чего лишили меня Заросли? Что сделала со мной Сцена? Кто я – Эдди, играющий роль раскаивающегося грешника, или некто, играющий роль обычного, беззаботного Эдди? Я вижу, черт возьми, чувствую - хребтом,  кожей, каждым синапсом мозга, - что мое восприятия мира, мои реакции, мое поведение изменилось!
Да, выбираясь из Зарослей я (Эдди) хотел измениться… нет, хотел это не то слово – принятие всего себя и принятие того, что себя нужно изменить было единственной возможностью выживания. И я (Эдди) не просто хотел - жаждал жить, не смотря на то, что был тогда даже не личностью – возможностью, потенциальным состоянием личности.
Тогда я хотел изменений, я (Эдди) хотел измениться… и, тем не менее... что является причиной моего нынешнего состояния? Добровольный, сознательный выбор человека, который всю жизнь был самовлюбленным мудаком и не испытывал с этим никаких проблем, а теперь решил изменить себя к лучшему? Или же – Заросли, безумная колючая проволока пневмы, исполосовала мою психику, оставила тысячу шрамов не только на теле, но и на самой сути моей личности?
Есть ли разница?    
Хорошо это или плохо?
Для человека, который прожил жизнь, греясь в жаре пламени собственного Эго, это чудовищный ударом, и Эдди (я!) не уверен, что сможет ли его выдержать…
- Марти, черт тебя дери! Ты что там, заснул что ли!? – голос мистера Краснощекого боевой трубой врывается в разум.
- Нет, Эрл, просто прикидываю, придется тебе сегодня закладывать свои штаны или нет, – автоматически не особо удачно острю я, однако остальные игроки отвечают ухмылками и смешками. Возможно, только для того, чтобы позлить Эрла. Им это удается, и мистер Краснощекий багровеет еще сильнее.
Ах да, автоматизм… я будто бы не живу, лишь плыву по течению, веду себя так, как вел бы Эдди… почти всегда. К счастью, его отточенных инстинктов выживания на грани общества пока что вполне достаточно. И помощи Мэгг… С Мэгг, кстати, тоже интересная ситуация, как раз отлично иллюстрирующая назревшую проблему.
Если я в чем-то был сейчас уверен, так это в том, что Эдди (я), такой Эдди, которым он отправился на Сцену, воспринял бы саму Мэгг как этакую вишенку на торте, приятное дополнение к ее помощи, полученной фактически безвозмездно. И не преминул бы воспользоваться ситуацией… или, вернее, таковую ситуацию создать, поскольку миссис Райт (да, кстати, зовут ее Маргарита Райт, если кому-то интересно, но она предпочитает Мэгг) оказалась дамой боевой, так что тут еще бабка надвое сказала, кто кого мог… экх… использовать.
В любом случае, того Эдди бы такая мелочь не остановила. Тем более – теперь. Теперь, когда я чувствую… это. Силу? Нет, это не подходящее слово, слишком грубое, слишком заезженное. Магию..? Слишком… слишком. Я не знаю почему, но мне не нравиться это слово, хотя в глубине души понимаю, что иначе описать все это просто невозможно.
Я чувствую Жажду. Пусть будет так. Я чувствую Жажду, все и в других. Желание. Голод. Страсть. И, конечно, его величество Азарт. В них есть сила, есть мощь, есть жизнь. Есть, черт побери, сама магия всего парадоксального человеческого существования на лезвии бритвы. Я всю жизнь жил лишь ради нее, всю жизнь был покорным слугой миледи Жажды, сам до конца не осознавая, насколько реальна, могущественна, благосклонна моя госпожа. А теперь я прозрел и воистину восхитился. Я вижу Жажду в других, пью ее до дна, не оставляя не капли, но Жажда не убывает, нет, это против ее природы. И с каждым глотком Жажда становиться лишь сильнее…  
Да, есть и другие эмоции. Сгорбленная, древняя, схваченная паутиной и пеплом госпожа Скорбь. Громогласный, беспардонный, громоздкий мистер Гнев. Бледный, незаметный, всегда подкрадывающийся к тебе со спины господин Страх. Все они сильны… и все слишком чужды, слишком далеки от меня, слуги мидели Жажды и ее верного супруга и спутника – господина Азарта. И с ними… о, с ними я теперь могу многое.
Это ведь так легко, так просто управлять человеческими страстями, когда ты познал саму Жажду… Немного желания, немного одиночества, подходящий момент и… и, когда дело касается Мэгг, я понимаю, что просто не могу это сделать. Не могу… так. И меня это чертовски, дьявольски бесит, потому что я знаю, что это правильно! И знаю, что это не должно быть, не может быть правильно просто потому, что для Эдди не было таких слов как «правильно» и «не правильно»…    
- Да черт тебя дери через все кровоточащие преисподние, Марти!
- Да, да, я отвечаю. Отвечаю, и поднимаю, Эрл. Что скажешь на это?
- Что скажу? Да чтоб тебя черти драли, ты, мелкий…
О да, мистер Краснощекий был верной ставкой. Я уже впитывал кожей, всем своим естеством дышал его Жаждой, густо замешанной на Гневе. Отличный выбор, и это я только забрасываю крючок, прикармливаю тут рыбку – меня еще слишком мало знают, не успели присмотреться, признать своим в этой компании, да и я не прочувствовал всех завсегдатаев по-настоящему глубоко для того, чтобы играть в полную силу на их страстях, всерьез распаляя Азарт. Но все еще впереди, спасибо Мэгг.
То, что Мэгги тут, в баре Hell&Gone, куда она любезно доставила мое тело после того, как сбила машиной, работает не просто барменшей, я понял почти сразу. А вот истинную природу ее должностных обязанностей и отношений с таинственными «хозяевами», которые пока что наведывались всего один раз, я до сих пор не смог ухватить до конца. Во многом благодаря тому, что упорно и целеустремленно смотрел в другую сторону. В конце концов, моим жизненным кредо всегда было «живи сам, дай жить другим и не давай лишнего повода перерезать себе горло и пустить купаться под пирсы». Однако нужно было быть слепым, чтобы не заметить, что делишки, которые тут проворачивались, умеренно-темны и как-то связанны с контрабандой.  
В любом случае, это заведение в моем вкусе. Самая окраина, где древний Эдинбург переходит в современные, наполовину заброшенные промышленные кварталы. Здесь все старое – не древнее, как камни мостовой в центре города, но старое, как вещь, брошенная и давно не используемая, успевшая покрыться пылю, но не ставшая от этого антиквариатом,  а так и оставшаяся обычным хламом. И эти места нравились мне куда больше, чем кукольно-пряничный центр города. Они реальны, наполнены настоящей жизнью, настоящей радость и болью, настоящей Жаждой, а не ярким туристическим суррогатом.
И бар Hell&Gone как раз таков - расположенный в приземистом кирпичном полужилом здании, преткнувшемся между заброшенным складом, укоризненно смотрящем на город пустыми глазницами выбитых окон, и шумным многоквартирным переполненным домом, где сдают апартаменты приезжим албанцам, арабам, туркам и индусам. Он каждой буквой своей давным-давно погасшей неоновой вывески, каждым битым кирпичом в стене, каждой скрипучей доской паркета в полу кричит о том, что он еще жив так, как может кричать лишь тот, кто завис над смертельной пропастью небытия, все еще судорожно цепляясь за выскальзывающую из рук соломинку.
Таковы и его посетители – кажущиеся здесь, в благоустроенном, насквозь европейском Эдинбурге, настоящими реликтами какой-то иной, старой (не древней) и куда более темной эпохи. Тянущие пиво у стойки бара или же за тяжелыми, дубовыми столами со столешницами, давным-давно исцарапанными и покрытыми круглыми отпечатками впитавшейся в дерево влаги от бесконечных запотевших стаканов. Ведущие немногословные, негромкие беседы, звуки которых гаснут на расстоянии несколько шагов в густом, пропитанном дымом воздухе. Предпочитающие не обращать внимания на все происходящее в помещении бара, где навеки установилась полутьма и сырая прохлада ранней осени, но при этом всегда остающиеся на стороже. Попасть сюда, в заднюю комнату Hell&Gone, в нужное время и с нужными людьми не просто для «непосвященного», но Мэгг дала свои авторитетные рекомендации, и вот – я там, где и должен быть.
Но я понимаю, что в очередной раз задумался слишком глубоко… Пора заканчивать.
В который раз карты ложатся на стол рубашкой вниз. Мистер Краснощекий срывает банк и хохочет, хлопает по спине сидящих возле него игроков, ни сколько не стесняясь выражать свое ликование. Я тоже слабо улыбаюсь – улыбкой, которой и положено улыбаться человеку, умеющему признавать свое поражение. На самом деле, это действительно была интересная и напряженная партия, и Эрл выиграл вполне честно. Но проигранных денег мне не жаль не только поэтому. Нет лучшего способа распалить Жажду, чем дать человеку глоток воды. Нет лучшего способа разжечь Азарт, чем позволить игроку почувствовать вкус победы.
Ночь только начинается, и урожай, первые плоды которого я уже вдоволь пожал, начинает по-настоящему созревать, но где-то  внутри себя я копнул уже слишком глубоко для того, чтобы усидеть на месте. Если я не сделаю этого сейчас, то, боюсь, уже не смогу решиться никогда…
Я извиняюсь, перед игроками, собираюсь и прощаюсь. Подмечаю, что в компании мое участие в игре как минимум не вызвало резкого отторжения, и это хороший знак. Жму руки игрокам, задерживая рукопожатие с мистером Краснощеким чуть дольше, чем необходимо. Эрл снова смеется и говорит, что с удовольствием обдерет меня как липку еще разок. Судя по всему, вне игрового стола он неплохой мужик.  
Выходя под мелкий, моросящий дождь поздней осени, я поплотнее запахиваю пальто и подбрасываю в ладони маленький серебристый шарик, на миг вспыхивающий в тусклом свете уличного фонаря – запонку, которую я аккуратно срезал когтем с манжета Эрла.  

***

Я долго откладывал этот момент – и ненавидел себя за это. Даже сейчас, в такси, я умолял Время чуть сбавить ход, растянуть каждое мгновение пути хоть немного… Но Время, как всегда, осталось немо к мольбам человека… или не-совсем-человека. Я отпустил кэб за пару кварталов отсюда, и теперь стою на противоположной стороне тихой улицы в пригороде Эдинбурга, наблюдая за окруженным заборчиком из белого штакетника симпатичным двухэтажным домом с красной черепичной крышей. Уже перевалило за полночь, и, как и в большинстве домов на этой улице, окна его лишены света, но дом кажется сонно-уютным, а не мертвенно-заброшенным, как здания в районе, откуда родом посетители бара Hell&Gone.  
Пальцы мои крепко сжимаю шарик-запонку. Точнее говоря - не совсем мои, а толстые, словно баварские сосиски, пальцы мистера Краснощекого. Другой рукой я чешу щетину на обильном втором подбородке – жест, который я успел перехватить у Эрла, кажется теперь, когда я одел его лицо и тело, крайне естественным, подходящим образу. Надеюсь, мистер Краснощекий не обидеться, что я на короткое время позаимствовал его облик. В конце концов, ничего крамольного я делать не собираюсь… да и нельзя обидеться на то, о чем не знаешь, верно?      
Я смотрю на дом, и молюсь, чтобы сейчас там, на кухне, зажегся огонек, и отец вышел вынести к дороге контейнер с мусором…
Я смотрю на дом, и мечтаю о том, чтобы информация, которую мне удалось достать, оказалась неверной, и мои родители давным-давно съехали отсюда, не оставив обратного адреса…
Я презираю себя за то, что одел чужое лицо, и безуспешно пытаюсь убедить себя, что причина тому – нежелание шокировать стариков, а не самый обычное, мелкое, прозаичное малодушие…
Свет загорается в прихожей. Мои ноги немеют, по позвоночнику катиться электрический разряд, омертвевшее сердце падает куда-то в район желудка. Дверь открывается. Тот, кто выходит наружу, аккуратно прикрывает ее за собой. Для меня он лишь темный силуэт на фоне света. Паралич становиться невыносим и, почти мгновенно, отступает, смытый волной адреналина - незнакомец направляется прямо ко мне.
Шаг. Шаг. Шаг. Томительно-долго, болезненно-знакомой легкой походкой, он приближается. Я стою у фонаря, но вне приделов круга света. Он останавливается в тени по другую сторону.
- Эдди… - голос его – такой знакомый, такой чужой, - словно не может выбрать, утверждение это или вопрос.
- Эдди… - отвечаю я, и понимаю, что и мои интонации мечутся, не решаясь сделать тот же выбор.
Мы, почти одновременно, почти синхронно, делаем шаг, оказываясь в круге света.
Я смотрю в его лицо. В свое лицо. Лицо Эдварда Эдмонда Грэма, каким он стал бы, проведи эти шесть лет не на безумной сцене старика-Ананси, а в уютном, сытом, родном Эдинбурге. Едва-едва наметившийся второй подбородок. Чуть-чуть отяжелевшие щеки. Коротко подстриженные светлые волосы, слегка отступившие на висках. Невинная улыбка прожженного хитреца. Карие глаза, в которых что-то блестит на самом дне…
Я смотрю не него, и понимаю, что он смотрит на меня. Смотрит на меня моими же глазами. Чье лицо он видит? Эдди? Эрла? Лиса? Мое..?
- Ты можешь… можешь убрать это,  - наконец говорит он, и мне кажется, что все происходящее дается ему также тяжело, как и мне… или он хочет, чтобы мне так казалось? Если он – это я, то смог бы я обмануть самого себя?    
Я провожу по своему лицу рукой, сбрасывая маску мистера Краснощекого, одновременно чувствуя, как становится чуть легче дышать – уходит и лишний вес.
- Кто ты? – спрашиваю я, преодолевая болезненную, колючую сухость в горле.
- Эд. Сейчас я предпочитаю Эд.
- От второго имени? – зачем-то уточняю я.
- А есть разница?
- Нет… я полагаю.
- Верно. А ты сейчас..?
- Марти.
- Вот как.
- Ага.
Закончив этот крайне насыщенный информацией диалог, мы оба умолкаем, вновь буравя друг друга взглядами. Я понимаю, что мне в нем не нравиться с самого начала. Дело даже не в том, что он похож на меня. О нет. Он - идеальная моя копия. Почти идеальная. Но все дело в этом «почти»… Маленькая нотка в общей гамме, вносящая сокрушительный диссонанс во всю композиция для уха того, кто умеет слушать. Моя легкая, быстрая походка – но чуть отяжелевшая, прибавившая солидности. Мой голос – но слегка огрубевший, набравшейся силы. Мои движения и жесты – но обретшие резкость и уверенность. Мое лицо и тело – но он стал немного грузнее, крепче, кажется - даже шире в плечах…
 - Я – это ты. Лучший ты, – в конец концов хлестко произносит мой двойник. – Ставший взрослее. Умнее. Остепенившийся. Вытащивший, наконец, голову из задницы и научившийся думать не только о себе.
Слова каплями расплавленного свинца падают на дно моего сознания. На долю секунды его глаза ловят свет уличного фонаря, и мне кажется, что я вижу в них оловянный блеск. И в то же мгновение меня охватывает горькое сомнение - видел ли я то, что было, или лишь то, что хотел увидеть в своем двойнике? Почти непроизвольно, губы мои складываются в паскудную ухмылку – защищаясь, зажатый в угол Эдди идет в атаку, на чистых инстинктах выискивая слабое место:
- Ты лжешь. Ты – не я. Ты – подделка, оловянная кукла, еще одна чертова шутка Ананси! Ты не можешь быть лучше меня, потому что ты – это не я! Ты вообще не человек! Ты лишь украл эту жизнь, украл мою семью! – я не кричу, но, внутренне сжавшись в тугой комок, вкладываю в свои слова столько уверенности, силы и беззаботности, сколько нахожу где-то на самом дне души. Куда меньше, чем мне хотелось бы.
Эд отступает на шаг, и мне кажется, что практически наугад я попадаю в цель. Но тут же в ответ следует гибкий, упругий и мощный выпад:
- Да ну, Эдди? Ладно! Ладно, я не знаю, человек я или нет! Но какое это имеет значение?! Взгляни на себя. Ты пришел сюда. Ночью. Под маской. Почему? Если ты хотел увидеть их – увидеть наших родителей, - почему сейчас и так? Ты же боишься! Боишься взглянуть им в глаза! И ты правильно боишься, черт тебя побери! Потому что ты их бросил. Бросил почти на десять лет и не вспоминал. А расхлебывать твое дерьмо пришлось мне! Знаешь, почему я здесь, ночью, сейчас? Знаешь?
Теперь уже моя очередь отступать назад. Он приближается, словно намереваясь вытеснить меня за границу света, за границу моей жизни…
- Потому что у отца опять было плохо с сердцем! Он с тех пор три чертовых инфаркта перенес! Слышишь – три, и ему еще не было пятидесяти! А мать – она же отдала всю себя воспитанию своего малыша Эдди, карьеру свою бросила! Ты представляешь, чем для нее стало твое бегство!? Она пила. Много. Долго. Нас с отцом еле-еле удалось ее вытащить! Ты – ничтожество! Неблагодарная сволоч! Мелкий эгоистичный самовлубленный засранец! Я ничего у тебя не крал, потому что ты выбросил свою жизнь, свою семью, словно мусор в канаву! Ты не заслужил ее!  
Я отступаю, и понимаю, что отступать больше некуда. Он – подделка. Он – жалкая копия меня! Он украл мою жизнь! В то время как мое сознание, саму мою личность натирали на мелкой терке Сцены, он…
Приклеившаяся ехидная ухмылка на моем лице становиться оскалом. Когти пробивают кожу, вырываясь наружу, пальцы скрючиваются, руки становятся похожи на звериные лапы. Я слышу нечеловеческий рык, и понимаю, что рычу я сам. И по лицу моего двойника я понимаю, что он смотрит сквозь Маску, видит истинного Меня, кем бы я, черт побери, не был. Эд отшатывается, отступает, рука тянется к поясу за отворот пиджака… знакомое движение. Наконец, я понимаю, что значат его охрипший голос, более резкие, уверенные жесты, тяжелые форменные ботинки на ногах, - замечаю то, что должен был заметить раньше.
Но это уже не важно. Потому что я смотрю дальше. Глубже...
…он произносит свою обличающую речь…
…его голос, - мой голос, – ликующий, торжествующий, полный какого-то болезненного облегчения…
…его лицо – мое лицо, – маска, скрывающая страх и горечь…
…его глаза – мои глаза, - два озера олова, в которых плещется боль…
…и я вижу. Вижу то, чего видеть совсем не хочу. Вижу, как он сидел там, в темноте дома, в прихожей. Как ждал, чувствовал мое приближение. И боялся. Боялся этой встречи так же, как боялся я, сам того не понимаю до конца! Мучительным страх того, кто всегда догадывался, знал, подозревал: он – лишь подделка, двойник, и, рано или поздно, оригинал может вернуться. Вернуться и заявить свои права на украденную жизнь. Жизнь, которой он – двойник! - был достоин куда больше, в которую он уже столько вложил, в которой он стал лучше оригинала…  
Оскал исчезает. Улыбка сползает с моего лица. Когти втягиваются, пальцы расслабляются. Все мое тело обвисает пыльным мешком, словно из меня вытянули какой-то внутренний стержень, поддерживающий мою решимость все это время. Клянусь, секунду назад я был готов разорваться горло самозванца, наплевать на все последствия…
- Я… - слова не хотят срываться с мои губ, вязнут, застревают меж зубов, меж клыков. – Мне жаль тебя, Эд.
Теперь и его рука замирает. Пистолет так и остается в кобуре скрытого ношения. Эд смотрит на меня. Я смотрю на него, в его оловянные глаза. И вспыхивает, разгорается внутри меня предательский огонек подозрения, нерешительности, неуверенности. Что увидел я? То, что есть в действительности? То, что хотел мне показать мой двойник? То, что хотел увидеть я сам? Что есть само это подозрение – результат годами отточенной способности видеть и осознавать каждую деталь, или же трусливое нежелание верить в то, что прав мой двойник, моя жалкая копия? Я смотрю на него, и боюсь даже предположить, что он видит, читает во мне.
- Жаль? Тебе меня жаль? – наконец говорит Эд, и я вижу, как силы покидаю его так же, как мгновение назад меня. Он тоже готовился к бою, к драке, к яростной схватке – и очень может быть, не только в вербальной форме… и он, также как и я, выбит из колеи… или хочет, чтобы так считал я? – Не я… не я здесь нуждаюсь в жалости… Марти.
- Возможно, Эд. Но – я говорю правду. Если ты – это я, то ты можешь это понять, можешь увидеть.
Я смотрю в его лицо – и, мне кажется, я вижу отражение той же неуверенности, что гложет меня! Говорю ли я ему правду, или лишь претворяюсь? Можно ли верить самому себе, если ты точно знаешь, что ты прожженный лжец? Действительно ли мы видим то, что видим, или же лишь то, что хочет показать собеседник? Есть ли в этой игре победитель?
- Я… я не знаю, могу ли… - запинается Эд.
- Да. Я тоже не знаю. И не знаю, как мы могли бы это доказать. Тебе я ни на грош не верю – потому что никогда не поверил бы себе самому.  
Мы смотрим друг на друга, и между нами, наконец, проскакивает что-то общее. Мы оба устало улыбаемся.
- Так… ты стал полицейским? – наконец нарушаю я молчание.  
- Ага. Уже почти пять лет. Инспектор, CID. Ты ведь никогда не задумывался о том, что смог бы применить свои таланты и навыки куда эффективней и прибыльней, если бы занимался чем-нибудь легальным, а?
Он замолчал, поняв, что снова ступает на тонкий лед, но я уже полностью взял себя в руки – одеваю маску Эдди и отвечаю широкой улыбкой, теперь уже намеренно демонстрируя свои клыки:
- Не-а, по-моему, это слишком скучно.
Мы вновь замолкаем. Этого нелепый, странный разговор под уличным фонарем в тихом, благообразном, престижном районе, чуть не перетекший в кровавую драку, вновь натыкается на неловкую паузу.
- И… Что теперь? – вновь нарушаю молчание я.
- Теперь? Теперь мы оба будем пялиться друг на друга еще какое-то время, пытаясь понять, кто из нас врет и на самом деле готовиться воткнуть другому нож в спину. Потом… потом ты поймешь, что сейчас нечего не сможешь добиться. Я – офицер полиции, у меня с собой смертельное оружие и я им воспользуюсь. Если придется. Нас с тобой разделяет шесть лет опыта и воспоминаний, да и, если честно, я успел слегка раздобреть, так что теперь мы даже внешне не до конца похожи, Марти. Ты не сможешь просто прикончить меня и занять мое место, хотя, я уверен, что ты это уже обдумывал. Потому что я это обдумываю как раз сейчас. И – можешь не волноваться, - я почти уверен, что не смогу убить тебя незаметно и избавиться от собственного тела без предварительной подготовки. Так что сейчас – сейчас мы разойдемся. И будем очень, очень внимательно смотреть за своей спиной. Пока один из нас не поймет, как решить проблему раз и навсегда, не пустив под откос при этом свою жизнь.
- Значит, холодная война, верно?
- Хех, я бы сам лучше не сказал, Марти. Да, взаимное гарантированное уничтожение. У меня – мои новые связи и твоя семья, - я внутренне содрогаюсь, пытаясь ничем не выдать свои чувства. Мне кажется, что я вновь вижу отблеск света на олове его глаз. – И тебе остается лишь гадать, блефую я или нет. Насколько я чудовище – а насколько ты сам. И что из этого хуже. У тебя – мои отпечатки, чертова хитрость и возможность превратить мою жизнь в кошмар. У нас обоих – чутье, которое позволит заметить атаку другого… Да, холодная война - весьма меткая аналогия, должен признать.
Он ухмыляется, и я с толикой завести вижу, что во рту у него нет клыков… и понимаю, что все так и будет, вот только я пойду в свою пустую комнатушку над темным, старым, задрипанным баром, а он – вернется домой, к семье… моей семье…  
Я протягиваю ему руку. Несколько секунд он смотрит на нее с толикой удивления. Затем пожимает. Я хлопаю его по плечу и разворачиваюсь. Уже сделав пару шагов к краю круга света, я слышу его голос, в котором, мне кажется, звенел знакомый азарт, знакомая радость от того, что начинается новая рискованная игра:
- Марти. Мой значок.
 - О! – с почти-искренним удивлением я достаю из кармана пальто кожаную книжицу документов. Раскрыв их, я бросаю быстрый взгляд на жетон и кидаю значок Эду. – Наверное, ты обронил.  
- Конечно, - он ловит жетон налету. – Моя вина. Надеюсь – нескоро увидимся.  
- Ага. Заботься о них…
Я иду прочь от круга света, где застыл Эд, прочь от дома моей семьи, прочь от самого себя. Обуреваемый противоречивыми, гнетущими чувствами, я ощущаю, как маска Эдди Грэма трескается на моем лице плохо обожженной глиной. И я, черт побери, готов поклясться, что чувствую, как двумя ружейными стволами ввинчивается мне в затылок оловянный, неживой взгляд моего двойника, лишенный чего-либо человеческого… Я не хочу оборачиваться. И не оборачиваюсь.
« Последнее редактирование: 25 Мая 2015, 22:51:45 от Zohri »
Записан
Sometimes you wake up. Sometimes the fall kills you. And sometimes, when you fall, you fly.
Life is a horizontal fall.

Sar

  • Старожил
  • ****
  • Пафос: 26
  • Сообщений: 316
    • Просмотр профиля
Лис [Changeling: the Lost]
« Ответ #2 : 27 Мая 2015, 05:48:32 »

Хм, очень хорошо)
Записан