Часть 1: Наступление Ночи

Гостиница «Капля Росы», рядом с 10 Межштатной автомагистралью не доезжая Лос-Анджелеса, Калифорния

Комната была настолько банальной, насколько банальными бывают комнаты мотелей. Выцветший бурый коврик, желтовато-коричневые стены, трюмо, телевизор с набором фильмов минимум двухмесячной давности. Она пахла дешевым средством для очистки ковров.

Те, кто сейчас занимал комнату, были не столь банальны. Для начала, никто из них не был живым.

Первый, высокий и нескладный очкарик по имени Эберт, был одет в костюм, серый в узкую полоску и открытый у шеи. Он как раз поднимался с коленей, на которых простоял уже больше часа, скорчившись перед одним из находящихся в комнате ободранных кресел.

Второй, наклонившийся через плечо Эберта, был высок, с растрепанными каштановыми волосами и бородой, в которой начала пробиваться седина. Одетый в плотные штаны, ботинки и фланелевую рубаху, он выглядел как не-мертвый лесоруб.

Оба они не сводили глаз с третьей обитательницы комнаты, молоденькой блондинки, которая неподвижно сидела в кресле с отвисшей челюстью и ничего не выражающим взглядом.

«Должно сработать, Сэмюель» - сказал Эберт; его голос был хриплым от усталости.

«Я хочу, чтобы ты был совершенно уверен, - ответил Сэмюель. – Это очень особенная молодая женщина».

«Особенная?»

Сэмюель широко улыбнулся: «Спасительница ваша затеряна среди тысяч, - процитировал он, - и все поиски ваши не могут найти тайную отметину на ее плоти, ниже узнать ее имя. Воззрите на полумесяц Госпожи, что охраняет небеса. Внизу же, начертанный во плоти, отмечает он единственный путь прочь от погибели».

«Точно. – Цитата не произвела на Эберта впечатления. – Книга Нод. Ты веришь в эту чушь? Думаешь, девушка – что-то вроде мессии?»

«Мессии? Не совсем. Но ей предстоит побывать в разных местах, Эберт, и ей предстоит вести дела с множеством могущественных людей. Я не могу позволить, чтобы кто-то наткнулся на какие бы то ни было следы моего присутствия».

Эберт насупился: «Ты обратился ко мне потому, что я лучший, и тебе это известно. Никто не найдет следов того, что я сделал. Это не какое-нибудь шарлатанство. Она не будет на тебя западать, или вести себя, словно связана с тобой узами, или еще что в таком духе. Она всего лишь будет склонна слушать то, что ты ей будешь говорить».

«Отлично. Очень, очень хорошо. А сколько еще времени до того, как она выйдет из транса?»

«Не меньше часа. У тебя еще должно быть полно времени, чтобы отвезти свое «второе пришествие» туда, где ей место. И я полагаю, что наши дела на этом закрыты, так что я пошел».

Сэмюель поднял руку: «Вообще-то, если позволишь еще немного тебя побеспокоить…»

Одетый во фланелевую рубаху Сэмюель покинул мотель спустя считанные минуты, неся молодую блондинку на плече. Все, кто увидел их на улице, когда они садились в побитую старую машину, решили, что девушка пьяна. Один молодой человек даже предложил помочь поудобнее устроить ее на заднем сиденье.

Никто никогда не нашел никаких следов Эберта, но уборщики очень удивлялись тому, сколько пепла на следующее утро обнаружилось на полу комнаты.

Корабельный Канал Хьюстона
Хьюстон, Техас

Техас. Почему обязательно Техас?

Федерико ди Падуя, верный архонт Камарильи и агент юстициария Носферату Кок Робина, ненавидел южные и юго-восточные штаты со страстью, которая, в его случае, могла буквально считаться «кровной». Здесь присутствовали все недостатки его родины, Италии, как-то горячее жаркое лето и слишком много открытых пространств, где не за что зацепиться взгляду, и отсутствовали хоть какие-то культурные достопримечательности. Эти места были похожи на ксерокопию картины Рембрандта.

Что существенно ухудшало ситуацию, ди Падуя лишь несколько месяцев назад очнулся из торпора. Он имел несчастье встретиться лицом к лицу с самим кардиналом Полоньей, когда Камарилья в 1999 году завоевывала Нью-Йорк, и старейшина Шабаша подошел болезненно близко к тому, чтобы его уничтожить. Даже сейчас, спустя годы, ди Падуя все еще время от времени чувствовал приступы боли в груди, все еще чувствовал спазм в том месте, где на его шее наконец-то закрылась рана, и задавался вопросом, сумеет ли он вообще когда-нибудь восстановить свои полные силы.

Ди Падуя еще раз изрыгнул серию проклятий на пяти языках, направленных исключительно на его собрата по рангу, архонта Зака Шейла. Хьюстон был его охотничьей площадкой, частью его обычного театра действий, и нынешние слухи о стае разведчиков Шабаша должны были быть его проблемами, а не Федерико. Федерико должен был продолжать восстанавливаться, состоя при Кок Робине или занимаясь еще чем-нибудь, что не требовало от него напрягаться, пока он не восстановится на сто процентов.

К сожалению, Шейл исчез. Юстициарии были совершенно уверены, что убит он не был. Казалось, он нашел время собрать вещи и отбыть по какому-то делу. Он даже потрудился отправить через серию телефонных реле закодированное сообщение, в котором значилось: «Неспособен выполнить задание, пришлите помощь». Но после этого было похоже, что он исчез с лица Земли – достижение не из малых, если прятаться приходится от ищеек со способностями и связями юстициариев и их архонтов.

Это означало, что кому-то придется начать с того места, на котором прервался Шейл, и ди Падуя имел несчастье оказаться под рукой.

И вот теперь он, пригнувшись, ждал в кабине управления массивного крана на Корабельном Канале Хьюстона. Сила его крови, поддерживаемая плотными тенями в кабине, делала его совершенно невидимым для взгляда смертных (и большинства Сородичей). Заметки Шейла, предусмотрительно оставленные для ди Падуи в камере хранения на автостанции, вкупе с собственными изысканиями ди Падуи привели его к выводу: нарушители границы из Шабаша планировали принять какой-то груз с одного из грузовых кораблей, что стояли здесь этой ночью. Он понятия не имел, что именно они получали, и это – в сочетании с тем фактом, что он хотел точно узнать, с кем имеет дело, - в эту ночь погнало его сюда.

К сожалению, хотя он и наблюдал кое-какую незначительную деятельность внизу возле кораблей, ничего занимательного не происходило. Он видел, что две фигуры – он предполагал, что это Сородичи, но сказать с уверенностью на таком расстоянии не мог, - стоят внизу и беседуют, но более ничего.

Когда эти две фигуры внезапно исчезли – не смешались с темнотой, как часто делал он сам, а именно пропали, словно перестав существовать, - ди Падуя понял, что у него проблема.

Когда в ветровом стекле крана появилась первая дырка, окруженная паутинкой трещин и сопровождаемая громким хлопком, он понял, что проблема только что стала заметно серьезнее.

А когда он увидел больше полудюжины фигур, спрыгивающих или слезающих с ближайших крыш и грузовых контейнеров, он понял, что оказался по уши в дерьме.

Ди Падуя не был снаряжен для скоротечного огневого контакта. Скрытное разведывание, затем – внезапный всплеск рукопашного кровопролития, вот что было его стилем. Архонт кубарем слетел с крана, метнулся через открытое пространство – пули взбивали пыль на полу вокруг его ног – и нырнул за большую упаковочную клеть. Он выглянул из-за своего убежища, шустро пригнулся, когда один из приближающихся бойцов Шабаша швырнул...

Камень? Какого черта им швырять в меня камнем?

Камень ударился об пол позади клети, и в уме ди Падуи разом пронеслись две мысли.

Во-первых, в стае Шабаша, очевидно, был Равнос, или кто-то, освоивший умения этого клана по части иллюзий. Это было простейшим способом объяснить исчезновение фигур, которые так долго приковывали его внимание – и, очевидно, отвлекали его.

Во-вторых, камень, ударившись об пол рядом с ним, не стукнул. Он лязгнул. Металлически.

Ди Падуя, близкий к панике, ускорил течение крови сквозь свое тело. Хотя он не особенно хорошо владел этой способностью, но все же умел ускоряться до сверхчеловеческих скоростей. Этого должно хватить, чтобы оказаться вне зоны поражения прежде, чем…

Ничего не произошло. Ни внезапного ускорения, ни взрыва скорости. Кровь текла сквозь его тело и не делала совершенно ничего.

Когда взрыв поднял Федерико ди Падую в воздух, разрывая его тело осколками, обжигая его плоть, он думал не о том, хватит ли ему силы залечить раны. Не о том, как он спасется от стаи, которая, несомненно, уже приближалась к его изломанному и кровоточащему телу.

Нет, лишь одна мысль наполняла его пылающий в агонии разум, когда он лежал в ожидании конца, кажущегося неизбежным. Его способности – и его невидимость, и его скорость, - полностью изменили ему. И он не знал, почему.

Фабрика «Объединения Двигательных Цехов» (закрытая)
Нью-Бедфорд, Массачуссетс

«Вы могли одурачить прочих, кого послали вас найти! Долго и далеко могли вы бежать от места ваших прегрешений! Но нет такой тени, что скроет от взора Господня! Нет такого места, чтобы укрыться от гнева Его!»

Взмах бича содрал еще одну полосу плоти со спины одного из приговоренных, и глаза вампира, известного только под именем Праведного Устремления, при виде этого вспыхнули от удовольствия. Он снял долгополый сюртук своего старомодного одеяния и стоял над заключенными, одетый в брюки и белую рубашку с закатанными рукавами. Широкополая шляпа, которую он упорно продолжал носить как знак своего «священного» прошлого, легкомысленно болталась на торчащем шипе одного из нечеловеческих существ, что его сопровождали.

«Шляхта» - могучие и отлично тренированные боевые гули, которым искусство лепки плоти клана Цимисхи придало их нынешний извращенный облик, - служили равно его охранниками и его инструментами в задачах вроде нынешней.

Будучи одновременно ведьмой и охотником на ведьм из темнейших дней Салема, Праведное Устремление после Обращения не оставил ни своей веры, ни своей любви добывать «признания» из еретиков и грешников. Став жрецом и неофициальным инквизитором Шабаша, он немного сместил свой фокус, и все.

Четыре неоната, стоявшие перед ним на коленях, были всего лишь очередными «грешниками», с которыми ему предстояло разобраться. Получив задание разведать позиции Камарильи в городах и городках помельче вокруг Нью-Йорка, они вместо этого нарвались на шерифа и ее костоломов, уже готовых к их приезду. Они заключили сделку с Камарильей, выдав секреты Шабаша ради своего собственного выживания – непростительное прегрешение, с точки зрения их руководителей по секте, - и лишь недавно оказались загнаны в угол. Комната, в которой им предстояло встретить свою судьбу, была практически лишена деталей интерьера: четыре бетонных стены да цементный пол, к которому были пристегнуты их цепи. Воздух был густым от резкого запаха крови, пролитой из ран и выступившей из пор Сородичей с потом, - вполне буквального запаха страха.

«Мы суть орудия Всемогущего! – продолжал Праведное Устремление, снова и снова опуская свой бич. – Мы суть руки Его! – Щелк! – Мы суть гнев Его! – Щелк! – «Мне отмщение», сказал Господь, и мы суть это отмщение! Меч Каина есть Меч Господа, и Господу неугодны орудия, которые ломаются!»

Щелк!

Неонаты вопили от боли, но не делали ни одного движения, чтобы уклониться от кожаных полос, в которые были вплетены куски битого стекла. Дело было не в том, что они не могли сделать этого физически. Цепи, что их удерживали, были слабыми, едва ли более чем просто церемониальными. Дело было и не в том, что они страшились «шляхту»: быстро умереть от когтей этих чудовищ было бы заметно легче, чем продолжать сносить бесконечную пытку от напыщенного проповедника с бичом. Нет, дело было в ауре самого жреца, в ощущении могущества, злобы и бесстрашия, которое, заметное почти физически, расходилось от него по комнате, словно мираж в пустыне. Именно оно силой удерживало их на коленях, не давало поднять глаз, не позволяло и пальцем шелохнуть. Они были не более способны поднять руку на Праведное Устремление, чем выступить с оружием против утренней зари.

«Вы ущербны! – Щелк! – Вы слабы! – Щелк! – Вы прокляты, как и все мы, но вы не принимаете ваше проклятие! Вы бежите от него! Вы бежите от боли и смерти на службе Господней, и через это бежите от Него! – Щелк! – Вы отвернулись от Него! Вы презрели Его! И вы разгневали Его! – Щелк! – Что вы посеяли, то и пожинаете, ибо аз есмь могучая десница Господня, аз есмь отмщение Господа и Меча Каина, и так говорю я вам: дважды вы прокляты!»

«Члены Стаи Серебряного Молота, - формальным тоном продолжил жрец Цимисхи, сворачивая бич и не утруждая себя вытереть с него кровь и обрывки кожи. – Я нахожу вас виновными в ереси против слова Божьего и законов Шабаша. Перед глазами моими, как и перед глазами Господа, вы уже мертвы. Во имя Его я сделаю, чтобы стало так».

«Прикончите их».

Когда «шляхта» скользнули вперед, Праведное Устремление вновь взял свою шляпу и отвернулся, собираясь с удовлетворением выслушать, как грешники будут разорваны по кускам.

И он услышал звуки, о да, - но они были совершенно не те, что он ожидал услышать.

Проповедник резко развернулся и вытаращился на своих драгоценных боевых гулей: они бились, словно отравленные. Более крупный из двоих дернулся раз, другой, и затем умер. Второй мучился намного сильнее: казалось, что силы, которые придали ему форму существа одновременно большего и меньшего, чем человек, взбесились. Конечности удлинялись и укорачивались, искажаемые и изгибаемые. Раскрывались раны, и куски плоти свешивались из них, точно языки из разинутых ртов.

Праведное Устремление почти утратил дар речи. Как такое могло происходить? «Что… Что?..»

«Вот что, лицемерный ты ублюдок!»

Проповедник рухнул на пол, в его черепе отдавалась агония. Он посмотрел снизу вверх на одного из заключенных: цепи, которые приковывали его к стене, теперь свисали с его запястий, порванные, и несколько звеньев были в крови.

Это было невозможно! Его сила, чистый вес его сверхъестественного присутствия, должна была удержать их, скорчившихся, как наказанных детей, несмотря на смерть их стражей. Что ж, им предстояло узнать, как опасно вмешиваться в дело Господа.

Праведное Устремление напрягся, позволяя ярости самых воинственных ангелов Божьих хлынуть сквозь него. Она должна была преобразить его в ужасающее создание, демона Бездны с шипами, зеленой кожей и руками, способными рвать бетон с той же легкостью, как слабую плоть.

Вместо этого, могучий охотник на ведьм Цимисхи рухнул на колени, когда его тело начало извергать находившуюся внутри кровь. Он изрыгал ее обильным потоком, пока его рта не перестало хватать, и он не почувствовал, как кровь течет из его носа и даже из слезных пазух.

«Господь мой, - выдавил он из себя, и голос его был почти не слышен сквозь кровь. – Почему ты… - еще один приступ рвоты – оставил меня?»

«Может, потому, - услышал он над собой голос неоната, полный ярости и ненависти, - что ему твое дерьмо так же надоело, как нам».

К тому времени, как стае Серебряного Молота надоело их развлечение, и они решили окончить его, выпив все, что оставалось от души Праведного Устремления, проповедник мог только поблагодарить Бога, что все закончилось.

Аэропорт Хилтон, международный аэропорт Лос-Анджелеса
Лос-Анджелес, Калифорния

Для Сородича, известной лишь под именем Тары, бывшей предводительницы анархов, а теперь – князя, пользующегося поддержкой Камарильи, последний год выдался не сильно хорошим. Будь на то ее воля, она предпочла бы оставаться дома в Сан-Диего, ее настоящем домене, несмотря на его многочисленные проблемы и еженощные катастрофы.

Вместо этого она уже третий месяц как выполняла обязанности «регента» Лос-Анджелеса. Катаяны, эти странные азиатские вампиры, которые сумели заявить о своих правах на значительную часть Западного Побережья, внезапно отступили, и их ряды в Лос-Анджелесе съежились до незначительной части прежнего размера. Старейшины Камарильи не знали, были они уничтожены, или вернулись домой, или еще что, - и не заботились этим. Несколько группировок анархов уже двигались в Лос-Анджелес, чтобы вернуть себе этот город, когда-то бывший центром так называемых Свободных Штатов Анархов. Этого Камарилье тоже не хотелось. Юстициарии не собирались ни допускать, чтобы в ЛА сформировалась еще одна враждебная группировка, ни оставлять город легкодоступным для Катаянов, если те вернутся.

Соответственно, когда князь ЛаКрой был убит примерно в то же время, как Катаяны начали исчезать, понадобилось, чтобы кто-то занял место. Кто-то опытный, кто-то, знающий местность, кто-то, знающий анархов.

Тара была князем ее собственного города, и приказать ей это сделать они не могли. Но она чертовски хорошо знала, что они могли сделать ее существование еженощным адом, если она не сделает этого. Так что Сан-Диего теперь находился под управлением ее детей – и она уже пообещала им все возможные виды вечных мучений, если они с готовностью не отдадут власть обратно, когда она вернется, - а сама она, взмыленная и обезумевшая, пыталась жонглировать многочисленными группировками Лос-Анджелеса.

«Раймонд, мне нужно, чтобы ты доставил сообщение», - сказала она в трубку старого телефона. Хотя в ее речи этого почти не ощущалось (разве что по редким перепадам тона), но застывшее на ее лице выражение отчетливо показывало, насколько же сильное отвращение она испытывает от того, что собирается сделать.

«Будь добр уведомить Умысел Четырех Ветров, - Боги, как же она ненавидела произносить вслух имена Катаянов: это всегда заставляло ее чувствовать себя полной идиоткой, - что, после тщательного рассмотрения, суверенный домен Лос-Анджелеса принимает последнее предложение, переданное его вышестоящими. Мы заплатим Мандаринату Нового Обещания Лос Анджелеса дань в размене пяти миллионов долларов. В обмен, МНО обещает воздержаться от вмешательства в нашу текущую борьбу в анархическими элементами – как с так называемыми МакНилами, так и с худокровками Кросс. Сообщи ему, что я ожидаю получить подтверждение того, что его вышестоящие понимают и принимают мое соглашение, в течение месяца».

Тара повесила трубку прежде, чем ее гуль мог ответить. Пластик под ее пальцами лопнул: ярость грозила пробудить в ней Зверя. МакНилы, которые взяли свое название в честь Джереми МакНила, вожака анархов, убитого, когда Катаяны захватили Сан-Франциско в 2000м году, были ведущей группировкой анархов в Лос-Анджелесе, и все еще гнули старую партийную линию про изничтожение князей и сект и управление собственным существованием. Можно подумать, у них было хоть какое-то представление о том, с чего начать! Их было много, и они были хорошо вооружены, но тонкости им не хватало. Будь она только против них, Тара знала бы, что со временем возьмет верх.

Но теперь в салат добавилась еще одна группа вампиров. Эти худокровки, вампиры, столь удаленные от Каина, что едва могли считаться большим, чем смертные, были недавним явлением в обиходе Сородичей, и они были не более чем забавной диковинкой – до недавнего времени.

«Князь Тара?» Вперед – явно без большой охоты становиться перед ней при подобных обстоятельствах – шагнул второй вампир, находившийся в комнате. Она выполняла роль сенешаля, прибыла вместе с госпожой из Сан-Диего и, как и сама князь, когда-то была анархом. «Ты уверена, что это мудро? Ода из главных причин того, что мы находимся здесь – удержать Катаянов от того, чтобы вернуть себе…»

«Думаешь, я не знаю? – Тара резко вскочила, кулаки ее были сжаты. Клыки, выпирающие под кожей губ, чудовищно исказили контуры ее лица, обычно округлые и мягкие. Второй вампир – фактически, правнучка самой Тары, соответственно тому, как подобные вещи отсчитывают Сородичи, - отступила на несколько шагов и вжалась спиной в дальнюю стену. – Черт его раздери, и черт раздери тебя, Диона, я знаю!» Князь зашагала вперед, пока младшая из двоих Сородичей не ощутила, что мощь гнева Тары, проявившаяся сквозь ее сверхъестественную природу, кажется способной продавить ее сквозь стену.

«Я знаю, что я сделала! Я знаю, что, если Катаяны вернутся большим составом, у них на руках будет отличный стартовый капитальчик, чтобы начать все отстраивать заново. Я знаю, что мне теперь предстоит заискивать перед этими уродскими ублюдочными дерьмососами с этого дня и пока не разразится Геенна, если только мне не повезет чертовски сильно!

И скажи-ка мне, есть ли у меня хоть какой-то ебаный выбор? МакНилы две ночи назад спалили убежище Родригеса. Дженна Кросс и ее скопище клятых неудачников убили еще двоих моих граждан и заняли еще девять районов за последние три месяца! Я едва держусь в войне на два фронта с теми силами, что у меня есть, Диона, и я никаким боком не смогу в одиночку сражаться на три! А высокая, могучая и злоебучая Камарилья, столь вежливо потребовав, чтобы я усмиряла для них Лос-Анджелес, пока здесь не сможет установиться постоянный князь, не утруждает себя прислать подкрепление! «Слишком много необъясненных происшествий в других частях света». Мне придется разбираться с врагами по одному за раз. Я думаю, что смогу управиться с МакНилами, я знаю, как они думают, как они работают. Так что сейчас «армия угнетенных» Кросс – дело более неотложное».

«Было время, - мягко ответила Диона, - когда ты сама была угнетенной».

Когда Тара стиснула челюсти, ее зубы по-настоящему щелкнули и скрежетнули. Одна ее рука, почти самостоятельно, поднялась к шее Дионы, и князю потребовалось величайшее усилие, чтобы не позволить себе раздавить гортань своего сенешаля. Для вампира подобное увечье, конечно, не было бы неизлечимым, но на какое-то время она бы точно заткнулась.

«Да, я была, - рыкнула примоген. – А потом я повзрослела».

«Обзвони выживших примогенов, - приказала она, развернувшись и зашагав к двери. – Я хочу, чтобы весь совет собрался в начале следующей недели, и неважно, что им придется ради этого бросить. Нам предстоит разобраться с Кросс, и нам предстоит сделать это сейчас».

После того, как Тара хлопнула дверью с такой силой, что рама затрещала, Диона несколько долгих мгновений стояла недвижно и смотрела ей вслед. Потом, с очень человеческим вздохом, она вытащила из внутреннего кармана куртки сотовый телефон (предоплаченный, неотслеживаемый, в любой момент можно выкинуть).

«Это я, - представилась она в микрофон. – Ожидавшаяся встреча назначена на следующую неделю. Да, я об этом позабочусь. Ты уверена, что вы готовы… Ладно, тебе решать. Ты ведь понимаешь, что, если дело пойдет кисло, я буду громче всех призывать оторвать тебе голову, так? Хорошо, что мы друг друга понимаем.

И тебе удачи, Дженна. Увидимся на неделе».

Дворец Альхаферия,
Сарагосса, Испания

«Извините, кардинал Мисанкта не может с вами говорить в данный момент».

«Да. – Люсита, древняя Ласомбра, погибель столь многих Сородичей за прошедшие века ее существования, а с недавних пор – новоназначенный архиепископ Арагона, практически шипела в динамик коммуникатора на тяжелом столе красного дерева. – Ты мне уже говорил. И даже много раз. Я желаю знать, почему он не может говорить со…»

«Извините, кардинал Мисанкта не может говорить с…»

Щупальце чистой тьмы, клубящейся тени, которая двигалась независимо от рассеянного освещения, хлестнуло из полумрака позади Люситы. Лишь в последний момент она восстановила достаточный контроль, чтобы просто прервать соединение, а не разнести динамик (возможно, вместе со всем столом) на осколки.

Это потребовало намного больше усилий, чем должно было. Вызвать подобное щупальце – одно из так называемых «рук Бездны» - было простым делом для того, кто настолько искусен в умениях манипулировать тенью, как она. Однако Люсита чувствовала легкую усталость, словно только что занималась не особенно тяжелым физическим трудом.

Она не в первый раз за последнее время сталкивалась с подобной нестабильностью своих сил. Не так уж много времени прошло с тех пор, как она повстречала, и еле сумела одолеть, врага, способного на много более впечатляющие деяния по части призывания Бездны, чем она сама, врага, властного мешать способностям других делать то же самое. Но сейчас было не как тогда. Тогда она ощущала активное противодействие своим усилиям. Сейчас, и в нескольких других случаях за последние недели, у нее было такое чувство, что она просто пытается поднять вес немного тяжелее, чем ожидала. Никто ей не мешал. Казалось, что ее попыткам противостоят сами тени.

Это само по себе могло озаботить Люситу, хотя и не обеспокоить попусту. Бездна была странным местом, странной сущностью, и ее не понимали полностью даже те, кто подчинял себе силы, извлекаемые из нее. Если течения, идеи и концепции, которые были самыми близкими к физическим чертам характеристиками Бездны, смещались и изменялись – особенно в свете случившегося несколько лет назад – это было бы не так уж удивительно.

Но недавние странности не ограничивались тем, что у одной Ласомбра стало несколько хуже получаться управляться с тенями. Люсита использовала свое положение архиепископа, чтобы вести досье событий, происходящих на территориях, которые Шабаш считал подвластными – или желаемыми. К ней начали просачиваться доклады, мелкой, но постоянно нарастающей струйкой, о Каинитах, которые сталкивались с ослаблением или полным отказом своих способностей. Будь эти доклады более разрозненными, Люсита отмахнулась бы от них как от случайностей, решила бы, что пострадавшие вампиры сначала слишком мало питались, а потом слишком много пытались сделать, либо же что какие-нибудь тешащие себя иллюзиями дураки сами начали верить в собственное всемогущество.

Но доклады не были разрозненными. Более того, ее анализ выявил определенную и беспокоящую тенденцию. У более старых вампиров подобные явления встречались чаще и были сильнее, чем у молодых. В сочетании с ее собственными трудностями этого было достаточно, чтобы побудить ее поделиться своим открытием с кардиналами Шабаша.

То, что ей не удалось связаться с несколькими из них, привело ее к еще более неприятному умозаключению, а именно, что некоторые из вожаков Шабаша пропали. Не все, и даже не большинство. Однако в последние несколько ночей Люсита выслушала достаточно вежливых уклончивых ответов от разного рода лизоблюдов, которые явно не знали, где их хозяева, и отчаянно пытались скрыть этот факт. Она осознала: происходило что-то неправильное.

А этой ночью события ухудшились еще сильнее. Поступали жесткие, быстрые доклады, доставляемые по факсу, по телефону и с посыльными, на тему кровопролития среди личного состава. Само по себе это не было необычным: доктрина Шабаша о силе и могуществе вела к тому, что многие внутренние конфликты разрешались кровью и разрушением. Но масштабы происходящего изумляли. Целые стаи, похоже, истребляли друг друга подчистую, и несколько епископств и архиепископств, видимо, объявили друг другу войну и установили осады такого вида, какой обычно приберегался для городов Камарильи.

Хмм… Необычайная жестокость. Исчезающие старейшины. Люсите внезапно пришла в голову мысль, и она решила ей последовать. Сознательно используя щупальце тени, хотя можно было обойтись рукой (она была настроена сохранить за собой полную степень контроля, даже если ради этого ей пришлось бы выучить все свои навыки заново с самого начала), она нажала кнопку интеркома на коммуникаторе.

«Свяжи меня с Ахавом Каном».

Целую секунду ответом ей было лишь молчание. Затем: «Ваше превосходительство, вы бы не могли… пожалуйста, повторить это?»

«Ты очень хорошо меня расслышал. Серафим Ахав Кан из Черной Руки».

«Ваше превосходительство, я не вполне уверен, что знаю, как…»

«Так узнай. И быстро». Люсита отключила интерком.

Тайная, воинственная под-секта внутри Шабаша, называемая Черной Рукой, не была легко доступной – даже в сравнении с теми кардиналами, которые использовали десятки уровней тайных передач, пакетов шифрованных данных и многочисленных кодовых фраз, чтобы просто ответить на телефон, - но она знала, что кто-то из числа иерархов знает, как связаться с ее вождями. А если это может сделать кто-то, то сможет и она.

Прошло несколько часов; Люсита провела их, чередуя чтение дальнейших докладов с упражнениями по контролю за тенями, а иногда и совмещая эти занятия, когда она переворачивала страницы с помощью крохотных щупалец темноты. Было уже далеко за полночь, когда интерком зазвонил вновь.

«Ты его достал?» - спросила Люсита, не давая собеседнику возможности заговорить.

«Боюсь… боюсь, что нет, ваше превосходительство. Очень немногие из моих контактов выразили желание предоставить контактную информацию, связывающую с серафимом. И все те немногие каналы связи, что мне удалось проверить, привели в тупики. Либо среди моих зацепок не было ни одной корректной, либо Ахав Кан более не доступен. Ни для кого. Я прошу прощения, ваше превосходительство».

Люсита практически зашипела: «Тебе следовало подумать прежде, чем извиняться передо мной. В следующий раз сделай дело лучше».

И все же Люсита не могла по-настоящему винить своего помощника. Не то чтобы ей самой последнее время сильно больше везло по части того, чтобы с кем-то связаться.

Что-то определенно происходило, что-то, чреватое далеко идущими последствиями. Она слишком долго ходила по Земле и видела слишком много ходов Джихада, чтобы даже помыслить, что все это соединение событий – странная, распространяющаяся среди старейшин слабость крови, зашкаливающая жестокость в рядах секты и исчезновение нескольких вожаков Шабаша, -могли быть просто совпадением. Кому-то предстояло в этом разбираться, и, хотя она потратила немало времени, пытаясь придумать альтернативу, правда была такова: Люсита знала лишь одну личность, которой достаточно доверяла для проведения подобного расследования.

Какого черта? Она же сама хотела больше практики, в любом случае…

Еще один щелчок по интеркому: «Пожалуйста, подготовь дела к моему продолжительному отсутствию, и приготовь самолет. Я собираюсь попутешествовать».

Отель «Гранитные Ступени»
Саванна, Джорджия

«Ты, конечно, понимаешь, - спокойно сказал Анатоль, поднимая к губам чашку кофе, - что это не может происходить на самом деле».

«О, я знаю, - ответил Беккет, прихлебывая из собственной чашки. Он огляделся вокруг, на пустующие столики. Он и его друг-пророк были единственными, кто сидел в уличном кафе. Оно выглядело по-парижски, но Беккет почему-то не мог рассмотреть остаток квартала, чтобы убедиться в своем предположении. – Хотя не уверен, откуда я это знаю. Почему этого не может происходить?»

«Потому, что в этом часу практически невозможно найти порядочное кафе открытым, -объяснил ему Анатоль. Чашка в его руках стала кубком такого вида, какой часто можно было увидеть в Средние Века на причастии в богатейших церквях. – А если бы у тебя получилось, оно вряд ли было бы пустым».

«А-а. - Беккет сделал еще глоток. Вкус все еще был как у кофе, но жидкость в его собственной кружке – нет, кубке, - была густой и красной. – Знаешь, ты говоришь как-то по-другому».

«Да, из-за смерти такое случается. Я еще никогда не встречал никого, кто, умерев, продолжал бы говорить как раньше».

«Ну… наверное, логично».

«Ты в курсе, что у тебя неприятности, да?»

«Ну да, сливок нет».

«Я серьезно. Смотри».

Беккет обернулся и понял: дело было не в том, что он не мог видеть остаток квартала; остатка квартала просто не существовало. Прямо на его глазах ничто подползло еще на несколько дюймов ближе, сопровождаемое жующими звуками.

«Это еще что за чертовщина?»

«Я бы тебе рассказал. Но я мертв».

Беккет проснулся.

«Это, - пробормотал он в пустой ванной комнате отеля, - было странно».

Несколько мгновений он просто лежал в ванне – дополнительная мера безопасности в виде лишней стены между ним и любыми окнами, не говоря уже о дополнительном замке на дверях ванной, вполне компенсировала некомфортное пробуждение с телом, затекшим от фаянса, - и размышлял. Это был далеко не первый сон, который он в последнее время видел. Даже не первый, в котором фигурировал его старый друг и наставник Анатоль. Беккет был в замешательстве, и, хотя он никогда не признался бы в этом никому другому, уже начинал беспокоиться. Все то время, что он существовал в качестве одного из не-мертвых, Беккет проводил свои дни в дреме без сновидений – или же, если он все-таки видел сны, то они не были достаточно запоминающимися и не вспоминались ему после захода солнца. Но последние несколько месяцев, с той самой ночи, что он провел у входа в Каймаклы, Беккет видел сны не реже двух раз в неделю, а иногда и каждый день. Первое время он предполагал, что сны были вызваны теми воспоминаниями, что подняли со дна и исказили призраки под землей, но он ожидал, что они угаснут. Беккет на своем веку видел слишком много пророков и пророчеств, которые оказывались правдивыми, чтобы не верить в знамения, и те, что он, похоже, переживал сейчас, ему не нравились.

Внезапная трель спутникового телефона – а точнее, личная мелодия, которую Беккет назначил только для одной личности, - выдернула его из того, что грозило перерасти в занявшую всю ночь задумчивость.

Беккет слегка ухмыльнулся, нажимая кнопку ответа: «Как самочувствие, старик?»

«Я старше тебя, - с преувеличенной напыщенностью отозвался Окулос, - менее чем на десять лет».

«Точно. Так как самочувствие, старик?»

Голос с той стороны рассмеялся: «Лучше, спасибо. Физические раны уже давно зажили. В том числе, - добавил он, и в его голосе зазвучали нехорошие нотки, - и несколько очень поганых разрывов у меня под коленями».

«Ну, просто имей в виду, что еще на выбор были твои кишки и твое горло».

«А-а. Ну да, физические раны зажили. Но я все еще… устал. Опустошен. Я не знаю, как много времени я был нездоров…»

На эту формулировку Беккет ухмыльнулся. Окулосу никогда не нравилось думать о ситуациях, когда он терял контроль, так что он редко использовал слово «ярость», разве что про кого-то еще.

«…но, похоже, это продлилось достаточно долго, чтобы отнять у меня действительно много», - завершил мысль Окулос.

Беккету оставалось только согласиться, хотя он и не собирался что-то говорить. По словам Капанея, Окулос оставался в хватке Зверя много месяцев. Беккета по-настоящему впечатлило, что его другу хватило силы воли вообще восстановить человечность.

«Я думаю, - продолжил Окулос, - что я уже был бы в порядке, если бы смог просто хорошенько отдохнуть, если бы эти клятые сны не заставляли меня проводить половину дня с открытыми глазами».

Сны? И опять Беккет подумал, не сказать ли что-нибудь, но закрыл рот с почти различимым хлопком. Он еще не был готов признаться кому бы то ни было в собственных снах, по крайней мере до тех пор, пока не разгадает их значение – если таковое есть.

«Но хватит о стариковских жалобах, - с усмешкой продолжил Окулос. – Как тебе Каир?»

«Разочарование. И опасность. Здесь что-то происходит. Холодная война между местными Ассамитами и Сетитами, похоже, подогревается, и ни одна из сторон не имеет большого интереса в возне с чужаками».

«Понятно. Но… разочарование? Я не бываю в Каире так часто, как ты, но никогда его таким не находил».

«Ну, Капанею он вроде понравился», - признал Беккет.

«Он все еще с тобой путешествует?» - В этом вопросе прозвучало неприкрытое удивление.

«Да. Пока мы говорим, он в соседней комнате. – Беккет нахмурился. – Но, честно сказать, я не знаю, почему он все еще со мной. У него есть действительно раздражающая манера не отвечать по-настоящему ни на один из моих вопросов о прошлом, а когда он все же отвечает, то делает это поверхностно и невнимательно. Но каждый раз, как я к нему повернусь, он задает мне вопросы о современном мире, и я отвечаю на них, не задумываясь. Я вообще не знаю, какого черта все еще с этим мирюсь».

На самом деле это было не совсем правдой. Беккет был вполне уверен, что знал, почему, и это было не из-за остатков надежды выжать из Капанея информацию. Он последнее время не особо занимался копанием в собственной душе, если не считать снов, но подозревал, что настоящий ответ заключался в банальном одиночестве. У него теперь оставалось очень немного спутников по путешествиям, и было приятно делить ночь хоть с кем-то – даже если этот кто-то задавал больше вопросов, чем трехлетний ребенок.

(А где-то в глубине души он задался вопросом: а смог бы он, если бы захотел, заставить Капанея уйти, учитывая его предполагаемый возраст?)

«В любом случае, само открытие было бесполезно, - пояснил Беккет, переводя тему обратно на Египет и на раскопки, которые он обследовал в пустыне. – Только на одном из артефактов были «таинственные надписи», и это был всего лишь обычный отрывок из Книги Нод, который у меня уже есть в трех других видах. Это ценная находка, - ты не поверишь, сколько Эш оказалась готова заплатить за возможность добавить его в свою коллекцию, - но применительно к моим исследованиям она бесполезна».

«Ах, восхитительная Виктория Эш. А я еще удивился, с чего бы тебе тратить время на американском Юге. Полагаю, ты отбываешь этой ночью, так?»

«Следующей. – Беккет нахмурился от мысли о том, что предстояло. – Прежде, чем я ушел из ее офиса, Эш позвонили и спросили меня. На эту ночь у меня назначена встреча с Голландским Подлизой. Камарилье потребовались мои услуги «эксперта» по какому-то вопросу».

На то, чтобы перестать смеяться, Окулосу потребовалось несколько минут: «А Питерзун знает, что ты так о нем думаешь?»

«Ян Питерзун – это безотказный инструмент и фанатик Камарильи худшего рода из возможных. Если он не знает моего мнения, я буду рад ему сказать».

«Так почему ты с ним встречаешься?»

Беккет почувствовал очень человеческое желание вздохнуть: «Потому что он еще и агент Внутреннего Круга Камарильи, и дитя Хардештадта, одного из основателей секты. И мне проще потратить несколько часов, чтобы их развлечь, чем ждать несколько лет, пока им надоест злиться на то, что ими пренебрегли».

«Разумно».

«О да, я очень разумен. На самом деле, я настолько разумен, что уже опаздываю. Поговорим позже, Окулос. Рад, что тебе лучше».

Плантация Томпсон
За пределами Саванны, Джорджия

Беккет выбрался из взятого напрокат «Лендровера» и опытным взглядом оглядел окрестности. Главное здание усадьбы стояло в конце длинной аллеи, по обе стороны усаженной деревьями, и помещалось в центре огромного поместья. Оно явно было построено до Гражданской войны. Если бы ему пришлось угадывать, Беккет предположил бы, что здание было почищено и отреставрировано Историческим Обществом Саванны в те времена в 1950-е, когда они активно развлекались в здешних окрестностях. Самого по себе главного здания было достаточно, чтобы разместить семью человек в пятьдесят, и Беккету пришло в голову, что бывшие бараки для рабов сейчас наверняка перестроены в роскошные гостевые дома.

Один-единственный охранник, который на вид казался всего лишь престарелым седобородым негром, сидел рядом с воротами на складном стуле и раскладывал пасьянс на телевизионной тумбочке. Беккет, хорошо зная, что страж – почти наверняка больше, чем кажется, при приближении держал руки на виду.

«Беккет, к мисс Эш. Меня ожидают».

Престарелый (на вид) человек – нет, вампир, как определил Беккет с этого близкого расстояния, - внимательно на него уставился. Беккет и видел, и выполнил достаточно проверок с помощью чувств, недоступных смертным, чтобы понять, насколько тщательно его сейчас смерили и взвесили взглядом.

«Все правильно, мистер Беккет, - наконец произнес охранник. Он быстро набрал последовательность цифр на клавиатуре, скрытой на стене за его спиной, и ворота распахнулись. «Если вы припаркуетесь у главного здания, о вашей машине позаботятся. Проходите внутрь».

Беккет поехал по аллее, отметив, что даже в этот поздний час несколько садовников (Беккет на мгновение задумался, гули они или просто наемный персонал) бродят по поместью, чтобы убедиться, что многочисленные и разнообразные клумбы и цветники отлично себя чувствуют. У самого поместья широкая каменная лестница с небольшим уклоном вела к главной двери, которая была много выше, чем требовалось. Когда он потянул за ручку, где-то внутри звякнул колокольчик.

Интерьер дома был даже более роскошен, чем внешнее убранство, причем намного. Густой ковер вел от парадной двери, проходил под чередой массивных хрустальных канделябров и заканчивался у раздваивающейся лестницы, которая расходилась вверх и по кругу, чтобы снова соединиться на балконе второго этажа. Живописные полотна и другие художественные безделушки украшали стены, а статуи были доступны для обозрения в изолированных нишах, размещенных с выверенностью, которую мог продемонстрировать лишь подлинный aficionado искусства. Каким-то образом, однако, дом также создавал ощущение временного пристанища, словно его обитатель, несмотря на очевидное пристрастие к красоте и комфорту, не предполагает задержаться в нем надолго. Даже если бы Беккет уже не знал, кто здесь живет, то прихожей хватило бы, чтобы догадаться.

«У вас красивый дом, мисс Эш, - сказал Беккет хозяйке, поднимаясь по левой лестнице. – Я польщен тем, что здесь оказался».

Кроме того, он был чертовски озадачен тем, что здесь оказался, поскольку дело, завершенное ими в прошлые ночи, было улажено в ее офисе. Зачем Питерзун затребовал комнату для переговоров в ее личном убежище? Либо он пытался продемонстрировать свою значимость – а Беккет, хоть и не переносил его, но признавал, что это не в его духе, - либо Эш просто пыталась проявить себя с лучшей стороны, оказав ему всю возможную любезность.

«О, Виктория, пожалуйста. И благодарю вас. – Ее темно-рыжие волосы этой ночью были заколоты слоями, современное эхо того стиля, в котором могла одеться подлинная южная belle, встречая посетителей в этом самом поместье почти две сотни лет назад. Ее темно-красное платье оставляло плечи открытыми, и поверх них была наброшена черная шаль. – Я рада, что вы здесь, Беккет, - сообщила она ему, ведя его дальше вверх по лестнице. – Возможно, вы поможете мне найти правильное место, чтобы разместить те предметы, что я только что у вас приобрела».

«Я уверен, что мне не хватило бы вашего умения в том, чтобы их разместить, Виктория, -ответил он, невольно наслаждаясь игрой. До этого их с Викторией пути пересекались несколько раз, и самая заметная встреча имела место в Лондоне больше ста лет назад. Та встреча закончилась не слишком приятно для обоих. – Или вашего умения видеть эстетику».

«И все же, - продолжил он, поднимаясь на верхнюю ступеньку и, по велению руки хозяйки, двигаясь к дубовой двери, за которой, вероятно, находился кабинет, - если я смогу отделаться от Питерзуна, потратив впустую минимум времени, возможно, мы могли бы осмотреть…»

«Вы не встречаетесь с Яном Питерзуном». – Беккет услышал, что голос Эш, когда она это произнесла, почти неразличимо дрогнул. Он застыл на месте, уже протянув одну руку к двери, медленно повернулся к ней и немигающим взглядом уставился на нее. Если так подумать, не бледнее ли она сегодня, чем обычно, даже по ее собственным меркам?

На задворках ума Беккета всколыхнулось подозрение, а вместе с ним – Зверь. Не предали ли его? Не было ли это какой-то ловушкой?

«Виктория, - начал он негромко, - что происходит?»

«Происходит то, - отозвался новый голос, когда дверь офиса открыли изнутри, - что мое дитя оказалось занято другими делами. Я полагаю, что смогу справиться вместо него, господин Беккет?»

Беккет ощутил, что его собственное лицо побелело – инстинктивная реакция для физиологии Сородичей, когда вся кровь в теле концентрировалась, готовая для боя или бегства, - и силой вернул на щеки румянец. Он уже слышал этот голос, с этим странным германоязычным-но-не-совсем-немецким акцентом. Еще не обернувшись назад к дверному проему, он уже знал, что увидит. И все же он на миг задержался, отчасти – чтобы позволить своей плоти вернуть тот скудный цвет, что обычно в ней был, отчасти – чтобы не казаться таким ошарашенным, каким он на самом деле был.

Человек в дверном проеме был на несколько дюймов ниже самого Беккета, хотя в те времена, когда он был рожден и Обращен, он считался довольно высоким. Черные волосы, голубые глаза, подбородок, квадратный почти до такой степени, что можно использовать вместо угольника… Безумно дорогой черный европейский костюм ручного пошива, под ним – рубашка королевского пурпура… И аура мощи и властности, такая могущественная, что Беккету едва ли не приходилось щуриться, чтобы смотреть сквозь нее.

«И снова привет, господин Беккет».

Беккет очень надеялся, что собеседник этого не заметит, но перед тем, как ответить, он сглотнул: «Привет, Хардештадт».

Плантация Томпсон
За пределами Саванны, Джорджия

Сейчас они стояли в кабинете, наедине. Основатель походя отправил хозяйку дома с глаз долой бесцеремонным «Эти дела не касаются вас, мисс Эш». И, хотя Тореадор вполне могла быть рассержена или оскорблена тем, что ей с такой легкостью приказали выметаться в ее же собственном доме, она совершенно не собиралась спорить с тем, кто отдавал приказ. Кабинет был уютно обставлен несколькими мягкими креслами, большим столом и несколькими книжными шкафами – все на вид того же возраста, что и сам дом, - но ни Беккет, ни Хардештадт не выказывали желания присесть.

Беккет стоял так неподвижно, как только мог, и молился, чтобы Основатель не заметил его внутреннего смятения. Его нелюбовь к официальным лицам обеих сект – лицемерным эгоистам, по большей части, не заботящимся ни о чем, кроме собственных интересов, - столкнулась со здоровой нервозностью (Беккет был не достаточно честен с самим собой, чтобы назвать ее страхом), которую любой разумный Сородич испытывал бы в общении с настолько могущественной личностью, как эта. Знал он и то, что часть его трепета была вызвана искусственно, была следствием неестественной эмоциональной ауры Вентру, но это знание совершенно не помогало справляться с чувствами. Беккет удерживал Зверя в глубине своего разума и души, стиснув его железной хваткой.

«Ладно, Хардештадт, в чем дело? Для меня честь, что вы проделали весь этот путь, чтобы меня увидеть, но…»

«Честь? – Хардештадт недоверчиво изогнул бровь. – Неужели».

«Ну, возможно, не столько честь, сколько досада».

«Беккет, какого черта ты делаешь?» - спросила одна часть его существа другую, и ответа у него не было. Высказывание было на грани между скрытием страха и неуместной бравадой, а он все еще пребывал в таком раздрае, что вряд ли смог бы отличить одно от другого.

К счастью, Хардештадт, если не считать слегка дернувшегося глаза, на вид предпочел пропустить оскорбление мимо ушей, не подав виду, что заметил его.

«Скажи мне, Беккет, - наконец продолжил он вместо этого, заняв место в одном из кресел, закинув ногу за ногу и приняв позу, которая буквально излучала уют и непринужденность, и которая, как было известно обоим Сородичам, была лишь маской. – Не заметил ли ты чего-либо необычного в последние месяцы?»

Беккет нахмурился и положил руки на спинку другого кресла, хотя остался стоять. В том, чтобы признать, где он недавно был, не могло быть вреда; в конце концов, Эш и так уже знала: «Последние месяцы я по большей части провел в Каире. Каир всегда немного необычен. Но, да, были признаки чего-то не совсем нормального. Различные группировки Каира, похоже, наконец-то объявили открытую войну. И я, кажется, слышал слух-другой о какой-то болезни крови у нескольких старейшин, но мне так и не представилось возможности узнать подробнее».

Беккет не был уверен в том, что хотел бы узнать подробнее. У него все еще сохранялись пугающие воспоминания о последнем разе, когда какое-то переносимое с кровью заболевание, способное поражать вампиров, распространилось среди населения, и о том, какие паника и кровопролитие последовали.

«Именно. – Хардештадт кивнул. – По правде говоря, дело является несколько более серьезным. Эта «болезнь крови», как ты говоришь, не ограничилась несколькими старейшинами. Более того, она, насколько можно видеть, не ограничивается теми, кто старше определенного возраста, хотя более старых Сородичей она, похоже, поражает сильнее. Распространяются слухи, Беккет, и они распространяются быстро. Если бы ты провел хотя бы немного времени в доменах Камарильи, - или, я могу предположить, хотя бы на территории Шабаша, - Хардештадт практически выплюнул это слово, - то, я уверен, ты услышал бы их сам.

Но это не единственная актуальная проблема. Существенно растет уровень насилия, как между сектами, так и в их пределах. В течение двух месяцев мы получили доклады не менее чем об одиннадцати пограничных стычках с доменами Шабаша, не менее, чем о трех открытых сражениях между соперничающими князьями Камарильи, и разведка предполагает, что некоторое число старейшин Шабаша либо скрывается, либо было удалено с поля. Наиболее свежие события происходили здесь, в Америках, но то же самое в большей или меньшей степени творится по всему миру.

Наконец, Беккет, некоторое количество наших мистиков утверждает, что Красная Звезда начала светить ярче, если ее рассматривать с помощью каких-либо средств помимо чувств смертных».

Беккет внезапно подумал, что видит, куда ведет разговор, но не мог заставить себя поверить в это: «Хардештадт, вы? Чтобы изо всех Сородичей именно один из великих Основателей Камарильи, который провел последние пять с половиной сотен лет, утверждая, что это все миф, -чтобы вы внезапно начали бояться Геенны?»

«Не говори абсурда. Разумеется, это не Геенна. К сожалению, как я уже сказал, слухи расходятся быстро. И многие из тех, кто их слышит, мыслят не настолько здраво, как я».

«Ладно, но зачем обращаться ко мне? Я не то чтобы такой уж спец по пиару».

Хардештадт поморщился: «Мне нужны люди. Прославленные и уважаемые эксперты в этой области, которые начнут заверять массы в том, что это не какой-нибудь псевдомифический апокалипсис, а всего лишь заразная болезнь крови, возможно, совпавшая с очередным циклом галлюцинаций и истерии по поводу Геенны. Тремер могут быть не в силах предоставить удовлетворительное объяснение».

«Ну, если они не могут, - начал Беккет, - то не уверен, что я…»

«Поэтому я обращаюсь к другим известным оккультистам и знатокам Книги Нод, - продолжил Хардештадт безо всякого интереса к комментариям Беккета. – К сожалению, это не столь простое предприятие, как было ранее, поскольку большинство действительно известных экспертов подобного рода взяли себе привычку исчезать. Малкавиан Анатоль мертв. Я отправил людей разыскать твоего напарника, Аристотеля де Лорана, но наши поиски пока не увенчались успехом».

«Бывшего напарника» - глухо прорычал Беккет. Он все еще не простил Аристотелю попытку украсть одну из реликвий, которую Окулос передал Беккету из своего заточения в Каймаклы, еще до того, как он перестал выходить на связь через барьер.

«Калеброс согласился помочь, но он еще не создал себе репутацию на этом поле. Его слова обладают меньшим весом, чем мне требуется. И таким образом, Беккет, исследователь оккультных тем, археолог и целеустремленный ноддист, мы приходим к тебе».

Беккет почувствовал, как дерево кресла хрустит в его сжимающихся кулаках. Сейчас начнется…

«Просто для ясности… Так чего вы от меня хотите, конкретно?»

«Просто распространить информацию о том, что происходящее не предвещает Геенну. Успокоить людей. Возможно, некоторое время путешествовать вместе со мной. Говорить перед другими, когда я скажу тебе говорить. Сделай это, и тебе, вполне возможно, удастся предотвратить широкое распространение паники, не говоря уже о глупостях, которые могут открыть нас для внимания смертных. Те, кто объяты паникой, имеют несчастливое обыкновение пренебрегать нашей традицией Маскарада».

«Но я не член вашего Клуба Старого Мертвеца, Хардештадт. Даже если вы желаете доверить мне это дело, почему я должен этого хотеть?»

«Все Сородичи – часть…»

«Прибереги это для неонатов, Хардештадт. Если я еще хоть раз услышу какое-нибудь дерьмо про «Все Сородичи входят в Камарилью, хотят они того или нет», то, Богом клянусь, я вколочу кое-кого в торпор».

«Ох, дерьмо. Я же не на самом деле это только что произнес?..»

Когда Хардештадт поднялся на ноги, его глаза горели. Хотя из них двоих Беккет был выше, он неожиданно почувствовал, что смотрит на собеседника снизу вверх. От Основателя расходились волны повергающего в трепет величия и праведной ярости, и казалось, что он вырос – не увеличился физически, но каким-то образом стал более материальным, более реальным, словно все остальное было лишь нарисованными на кулисах декорациями. Воздух в комнате сгустился и начал давить на плечи Беккета невозможным весом, который не давал и помыслить о движении куда-либо, кроме как прямо вниз. Если раньше Беккет думал, что сверхъестественное присутствие Основателя вызывает у него дрожь, то теперь он был буквально раздавлен им. Его тело тряслось от подавляемого желания упасть на пол лицом вверх и подставить горло.

«Не показывать страх. Не показывать страх. Не дать ему понять, как крепко он тебя прижал…»

«Вы, - Хардештадт практически взревел, и даже его слова, казалось, ударяли с силой потока пуль, шаг за шагом отбрасывая Беккета назад, в угол комнаты, - проявляете опасное отсутствие уважения к тем, кто старше вас, сударь!»

Очень существенная часть Беккета хотела поступить так, как Хардештадт явно и ожидал. Он хотел проглотить свою гордость, позволить своему страху проявиться и попросить прощения, возможно, даже униженно. Это, несомненно, было бы разумным ходом.

Но вместо этого Беккет прислушался к своим давно выработанным и въевшимся инстинктам: никогда не признавать чужого господства, и особенно – за членом иерархии одной из великих сект. Эти же инстинкты говорили ему, что страх его был искусственным, и, насколько он знал, это голос самого Хардештадта подсказывал, что подчиниться было бы «разумным ходом». И вместо извинения Беккет произнес нечто, неприятно близкое к его собственному смертному приговору.

«Ты не настолько старше меня, как ты заставил поверить остальных, Хардештадт».

В комнате повисла полная и гробовая тишина. Тяжесть личности Хардештадта, вжимавшая Беккета в пол, внезапно стала холодной, как лед. Нельзя было сказать: эта ли тяжесть заставила мурашки побежать по всему не-мертвому телу Беккета, или он просто с ужасающей и сводящей внутренности ясностью осознал, что наделал.

Это было умозаключение, к которому Беккет, имея доступ к большему количеству исторических источников и даже свидетельств из первых рук, пришел уже довольно давно. По официальной версии, Хардештадт выжил в попытке убийства, предпринятой революционером по имени Тайлер во время Мятежа Анархов, войны Сородичей времен Возрождения, которая опосредованно породила как Камарилью, так и Шабаш. Беккет, однако, сумел по кусочкам сложить истину, известную лишь немногим избранным из высшего состава Камарильи: Хардештадт Старший на самом деле погиб от рук и клыков Тайлера. Той ночью выжил Хардештадт Младший, его дитя, который и занял место своего сира.

Это была тайна, ради сохранения которой Хардештадт убивал, и не один раз. И Беккет только что аккуратно вписал свое имя в список – пока что карандашом, но сделать что-то во избежание этой участи нужно было очень быстро.

Когда Эш открыла дверь именно в этот момент, он почувствовал, что вполне готов благодарить ее на коленях.

«Приношу извинения, что побеспокоила вас обоих, - спокойно и вежливо произнесла она, почти как будто говорила искренне, - но, чем бы вы здесь наверху ни занимались, я чувствую это по всему зданию. Это мой дом, и я буду признательна, если мои гости будут держать себя в рамках приличия».

Хардештадт взглянул на нее с нескрываемым раздражением, но Беккет почувствовал, что вес присутствия Основателя стал самую чуточку легче.

«Послушай, Хардештадт, - быстро начал он, молясь, чтобы его голос не звучал со всем тем отчаянием, что он ощущал, - я просто не могу быть для тебя рупором пропаганды. Не проведя глубокого изучения обстоятельств, я не смогу звучать убедительно, по крайней мере для того, кто имеет хоть малейшее понятие о теме, на которую я говорю.

Но позволь предложить вот что. Я расследую происходящее, изучу его. Черт, да я бы, может, и сам решил так поступить, когда услышал бы часть тех слухов, о которых ты говорил. И как только я что-то выясню о том, что происходит, я доложу тебе, и мы – то есть ты – сможешь решить, что делать с этим дальше».

Еще несколько долгих секунд – самых долгих за все время существования Беккета, и, возможно, его последних, - Основатель продолжал неподвижно глядеть на него. Эмоциональное давление, сокрушающее его разум, сердце и душу, выросло еще раз. Затем, еще раз глянув на Викторию Эш, Хардештадт отступил на один шаг назад. Делая это, он, казалось, сжался, и воздух в комнате стал ощутимо мягче.

«Очень хорошо, Беккет. Разумеется, мои собственные люди ведут расследование, но я допускаю, что нам может пригодиться взгляд специалиста. Изучай. Расскажи мне, что происходит, болезнь ли это крови, или проклятье, или нечто большее.

Но, Беккет… Все, что ты выяснишь, идет ко мне. Немедленно. Если я узнаю, что ты утаил хоть одну деталь, или если ты открыл любую часть этой информации кому-то еще, тогда, и я это тебе торжественно обещаю, весь остаток твоего существования ты будешь молиться, чтобы Геенна наступила на самом деле».

На Беккета нелегко было произвести впечатление угрозами, но он знал, что Хардештадту по силам сделать в точности так, как он пообещал. Он кивнул. «Как мне с тобой связываться?»

«Я буду много путешествовать. У тебя при себе… сотовое устройство?» - Хардештадт, по-видимому, не слишком комфортно чувствовал себя по части современной технологии, такое не было редкостью среди старейшин.

«А? Да. Если есть номер, по которому мне можно звонить…»

«Нет. Когда у тебя будет что доложить, оставь сообщение здесь, с мисс Эш. Она известит меня, и я с тобой свяжусь. – Он обернулся. – Я полагаю, это для вас приемлемо?»

Хозяйка дома кивнула: «Вам стоит лишь попросить».

И вот таким образом Беккет обнаружил, что работает на Камарилью. Он задумался, не лучше ли было бы, если бы Хардештадт его убил.

Плантация Томпсон
За пределами Саванны, Джорджия

«Чего он хотел?»

Беккет совершенно не знал, что на это ответить. Он уже вляпался в достаточно серьезные неприятности, чтобы нарушать обещание, данное Хардештадту Основателю, спустя считанные минуты после самого обещания: «Большую часть времени вы присутствовали, Виктория. И в любом случае, я думал, вы знаете обо всем, что происходит под вашим кровом».

Она одарила его кислой улыбкой: «Как неискренне с вашей стороны, Беккет. Что вы говорили насчет Тремер?»

Беккет был искренне озадачен. На этот вопрос можно было ответить и честно: «Немного. Они помогают ему в его деле, или, точнее, не сумели помочь».

«Вы не находите это странным? То, что Хардештадт не сумел найти ни одного Тремер, чтобы помочь ему в… деле, по которому он прибыл, чем бы оно ни было?»

«Я этого не говорил, Виктория. – Она хотела что-то ему сказать. Он это чувствовал. – У меня просто создалось впечатление, что они сделали ему официальную обструкцию. Стандартная деловая процедура для этой шайки, вообще-то».

Несколько долгих секунд Виктория ничего не отвечала, а Беккет не нарушал молчания. Она взвешивала «за» и «против», пытаясь определить, в чем ее выгода. Что ж, пусть взвешивает.

Наконец, она заговорила: «Беккет, я не могу найти Тремер. Никого из них. И я не думаю, что он может».

Беккет сглотнул. Сородичи были не слишком многочисленны, а Тремер – лишь одной из их группировок, но, святый Боже, ведь их часовни были во всех крупных городах мира. В совокупности их ряды насчитывали сотни, может даже, тысячи.

«Что вы имеете в виду? Они все попрятались, или что?»

«Нет. Беккет, Тремер не «попрятались». В Саванне было трое чародеев крови, и, когда я заметила их отсутствие, то начала наводить справки. Насколько может сказать любой из моих друзей, они полностью пропали. Я не могу найти ни одного их следа, ни здесь, и ни в каком городе, где у меня остаются связи».

Беккет наклонился вперед. «Они пропали? Все?»

«Дело выглядит так. Беккет, что происходит?»

«Виктория, когда я выясню, вы определенно будете одной из первых, кто узнает».

Отель «Гранитные Ступени»
Саванна, Джорджия

«Ты выглядишь так, словно несколько торопишься».

Беккет, запустивший обе руки в большую матерчатую сумку, которую он упаковывал, чуть из кожи не выпрыгнул: «Черт побери, Капаней! Прекрати так делать!»

Старый вампир, - теперь одетый в египетскую хлопковую тунику и штаны, поскольку в большинстве современной одежды он чувствовал себя некомфортно, - стоял в дверях комнаты Беккета, опершись одной рукой о косяк.

«Мы куда-то отбываем?»

«Я – да. И я тороплюсь не столько отбыть в какое-то конкретное место, сколько перестать находиться здесь. Я ухитрился наговорить такого, что теперь у меня чертовски большие проблемы, Капаней. И, какими бы огромными ни были проблемы, пока я здесь, все идет к тому, что дальше ждут еще более крупные». – Он вкратце пересказал информацию, полученную и от Хардештадта, и от Виктории. Капаней принял по-настоящему озабоченный вид.

«Звучит очень похоже на некоторые пророчества, Беккет. «Придет время, и перестанут терпеть проклятие Того, кто свыше, и Род Каина пресечется, и Кровь Каина ослабеет…»»

«Я знаю пророчества, Капаней. «Книга Нод» - это мое хобби, я уже довольно долго играю в эти игры, и я слышал очень много воплей о Геенне, которые оборачивались ничем. Но я знаю: что-то странное происходит, а когда дело касается странностей этого рода, я не могу придумать никакой отправной точки лучше, чем Тремер».

«Но и Хардештадт, и Эш предполагали, что все Узурпаторы исчезли».

«Узурпаторы». Иногда Беккет забывал, насколько же все-таки на самом деле стар должен быть Капаней. Черт, в подобной компании ему, возможно, не нужно так уж сильно переживать насчет Хардештадта.

«Да, исчезли. Я понятия не имею, что за чертовщина происходит, и это меня тревожит. Сильно. Когда Тремер бегут в укрытие, значит, надвигается что-то неприятное. В любом случае, я уже озадачил Окулоса просьбой пройтись по своим контактам, а тем временем, я знаю одно место, где мы почти наверняка все еще сможем откопать чародея».

«А. Теперь уже «мы». Хорошо. Египет был чрезвычайно интересен, но я бы все же предпочел посмотреть на вещи более близкие к нынешней эпохе. И куда мы направляемся?»

«В маленькую страну под названием Монако».

Внутри торгового судна «Салима», район доков
Стамбул, Турция

Его имя было Джибрил, в честь архангела Гавриила, как его зовут по-арабски. Если и было у него какое-то другое имя, он позабыл его за века своей не-жизни, а почти черная кожа Джибрила показывала, что за его плечами уже много таких веков.

Джибрил считал себя Ассамитом Ассамитов. На деле его клан был общностью намного более глубокой и разнообразной, чем предполагала его репутация. Большинство чужаков видели в нем не более чем шайку кровожадных убийц и каннибалов. Если судить по Джибрилу, они были правы. Он любил лишь охотиться, лишь убивать. Когда Ур-Шульги, Древний, восстал и потребовал, чтобы все Ассамиты отреклись от веры смертных и поклонялись лишь Хакиму, их основателю, многие из клана предпочли идти своим путем, охотясь поодиночке или присоединяясь к Камарилье либо Шабашу. Джибрил остался верным, и принялся охотиться на тех, кто стал предателем. Это было сделано не из какой-то там любви к Ур-Шульги или даже Хакиму, но ради убийства. Традиции Ассамитов воспрещали насилие внутри клана без разрешения, но теперь у Джибрила было оправдание, чтобы охотиться на самую почетную дичь из возможных.

И так он сумел скрытно пробраться сюда, в Стамбул, ибо Турция была домом для многих из его слабых братьев, которые связали свои судьбы с Камарильей. Он повергнет их одного за одним, и найдет упоение в их…

Здесь, в крохотной комнатке внутри корабля, это было невозможно – но по комнате внезапно пронесся порыв горячего ветра. Он напомнил Джибрилу о ветре пустыни, несущем в себе вкус песка.

Почти сразу же за ним последовал ошеломляющий запах крови. Он был настолько силен, что в комнатке мгновенно запахло, как на бойне. Джибрил ощутил, что его клыки удлиняются сами. В нем проснулся столь острый голод, что он начал потеть. А ветер все усиливался, и запах становился все сильнее.

И пришло нечто большее. Хотя он ничего не видел, не ощущал ничего, кроме ветра, Джибрил почуял, что нечто находится в этой комнате вместе с ним, нечто сокрытое.

Нечто ужасное.

«Кто…»

Когда Джибрил начал говорить, он был в полном здравии, хотя и слегка нервничал. К концу первого слова он падал на пол, кровь полностью покинула его тело, душа его была высосана и пожрана чем-то древним. И после этого он более не был ничем, лишь пеплом, который еще минуту или около того порхал по комнате на ветру, пока ветер не утих и не унес с собой запах крови.

Прошли еще минуты, и дверь со скрипом отворилась. Женщина, которая стояла в дверях, также была темнокожей, и, как и в случае Джибрила, эта темнота означала не количество меланина, а количество прожитых лет, отметину, которую носили лишь Ассамиты. Ее черты были красивы, остры, но привлекательны. Она была облачена в свободную одежду – штаны и рубаху, которые не стесняли ее движений. Ее волосы были убраны назад и схвачены куском ткани, и на различных местах ее фигуры было скрыто не менее шести клинков.

Ее имя было Фатима аль-Фахади, и она охотилась за чем-то, моля Аллаха, чтобы не найти это что-то. Уже месяцы она ощущала, что в ее уме растет постороннее присутствие - тяжесть или эхо чего-то, что перемещается по миру. Иногда она ощущала его приближение, но лишь затем, чтобы снова его потерять. Каждый раз, как она в спешке являлась на место, где ощущала его сильнее всего, она не находила ничего, кроме сцен вроде этой. Сцен, свидетельствующих: кто-то, кто однажды выжил по ту сторону смерти, наконец-то пал.

Жертвой чего-то. Хотя у нее были свои страхи и свои теории, Фатима не была готова прийти к какому бы то ни было заключению без дополнительных сведений.

Настало время, однако, прекратить пытаться следовать за этим чем-то, отставая на три шага, и попробовать зайти спереди. Если вампиры внезапно умирали насильственной смертью, то, возможно, ей надлежало побеседовать с теми, для кого их убийства были специальностью.

Фатима покинула «Салиму» незамеченной, как и пришла, и начала готовиться к быстрому путешествию в Хуарес, в Мексику.

Плантация Томпсон
За пределами Саванны, Джорджия

«Мне следовало его убить».

Хардештадт сидел в том же самом кресле, за тем же письменным столом в кабинете на верхнем этаже поместья Эш. Он был один: Эш была достаточно вежливой хозяйкой, чтобы предоставлять гостям возможность остаться наедине, когда они того желали. Что более важно, большинство вменяемых Сородичей слишком страшились бы последствий, чтобы рисковать и шпионить за Основателем. Он говорил со своим отсутствующим и давно мертвым сиром, «настоящим» Хардештадтом. Он часто так делал, обдумывая тактические вопросы там, где его никто не мог бы услышать. Эта привычка появилась у него меньше чем через год после нападения Тайлера.

«Но это бы вызвало слишком много вопросов, я полагаю. По крайней мере, у Виктории – а ее слушает слишком много ушей. Я пытаюсь предотвратить эту чертову истерию по поводу Геенны. Чтобы я оказался напрямую замешан в смерти столь известного ноддиста, как Беккет… Последнее, что мне нужно – это чтобы казалось, что я что-то скрываю. Лучше пусть он путешествует, пусть будет далеко от всего, что ассоциируется со мной и моими делами».

Это было досадно. Взгляды Беккета на текущие события могли бы оказаться занимательными. Возможно, он даже смог бы помочь Хардештадту определить, что происходило на самом деле. Сейчас Хардештадт безотчетно подозревал, что виноваты Тремер, что они либо повернулись против Камарильи, либо позволили своей магии выйти из-под контроля. Но, пока у него не было твердых доказательств, все это оставалось лишь теорией. Беккет был бы полезен в сборе таких доказательств.

С другой стороны, Беккет занимался оккультизмом и был известен тем, что доверял знакам и знамениям. Было вполне возможно, что он поддастся нарастающей панике и сам поверит в эту чушь о Геенне. Учитывая то, с какими проблемами Хардештадт, Внутренний Круг и юстициарии сдерживали распространение подобных слухов, не хватало еще, чтобы известный исследователь начал подливать масла в огонь.

К тому же, разумеется, Беккет слишком много знал о нем самом.

Поиск кого-то, кто был и достаточно верен, и достаточно силен, чтобы устранить Гангрела, грозил обернуться проблемами. Большинство архонтов Камарильи были в настоящее время заняты контролем за слухами и даже, в некоторых случаях, затыканием тех ртов, что повторяли эти слухи слишком громко. Но эта задача была сейчас первостепенной.

Хардештадт поглядел на телефон в кабинете, решил, что не настолько полностью доверяет манерам Эш, и, с выражением чрезвычайного отвращения, вытащил из кармана пальто сотовый телефон устаревшей модели. Он не знал и не имел интереса к тому, что набранный номер прошел через дюжину реле и почти столько же кодировок и перекодировок с использованием криптографической технологии, которую пока что не освоило даже ЦРУ. Он знал лишь о том, что его советники заверили его в безопасности звонков, и этого было достаточно.

«Это Хардештадт. Мне требуется один из твоих архонтов, для дела высочайшей срочности для Внутреннего Круга и, более того, для всей Камарильи. Да, я знаю, что вы заняты. Все равно, найди кого-нибудь.

«Что? – Основатель не смог удержать неестественную ухмылку, которая выползла на его безжизненое, как у статуи, лицо. – Да. Да, он идеально подойдет. Пусть он свяжется со мной напрямую, я выдам дальнейшие указания».

Хардештадт с громким щелчком закрыл отвратительное маленькое устройство. Беккет был все равно что уже мертв.

Уже десятую ночь подряд Виктория сидела у своего туалетного столика и, используя его зеркало и собственное маленькое зеркальце, изучала кожу за линией ее челюсти, на левой стороне шеи. Последние четыре года она тщательно избегала любого взгляда на это место, и предпочитала прически, которые держали этот маленький участок шеи закрытым. Когда Атланта оказалась в руках Шабаша, она была захвачена и передана чудовищному существу по имени Элфорд, которое заклеймило ее. Элфорд (да сгниет он в аду!) был энтузиастом по части пыток и знатоком по части ужасающего искусства, которое сам он называл лепкой плоти. Как и многие члены его клана, Цимисхи, он был способен менять форму костей и кожи, словно форму мягкой глины. Виктория не могла вспоминать «улучшения», которым он ее подверг, не вызывая в своей душе волну ярости, страха и отвращения. То, что Элфорд в итоге не пережил их встречи, не слишком ее утешало: пережил выступающий рубец плоти, который он оставил на ее шее. Похожий на змею, кусающую свой хвост, этот кружочек ненатуральной кожи был постоянным напоминанием о том, что она никогда не сможет полностью убежать от тех страшных ночей, когда ее город пал под так называемым «Мечом Каина». Отметина была бессмертной, как и она сама.

До сих пор.

В течение последних десяти ночей она смотрела, как эта вещь – больше, чем просто отметина, скорее, паразитический нарост, - нарывает, трескается и, наконец, кровоточит. Теперь на ее коже была открытая сочащаяся отметина, которая, несмотря на все ее усилия, отказывалась заживать. Она сохраняла свою тайну лишь за счет того, что использовала маленькие компрессики и меняла их по нескольку раз за ночь.

Она снизошла до того, чтобы обратиться за помощью к Тремер, но это всего лишь привело ее к еще одному тревожному открытию.

«Удачи, Беккет» - промолвила она и опустила маленькое зеркальце.

Аэропорт Хилтон, международный аэропорт Лос-Анджелеса
Лос-Анджелес, Калифорния

Князь Тара хмурилась, входя в зал совещаний на пятом этаже аэропорта Хилтон. Она была поглощена размышлениями о тактике ее разрастающейся кампании против Дженны и ее неудачников, не говоря уже о разрушениях, которые учиняли МакНилы, и о дипломатических обручах, сквозь которые ей приходилось прыгать в общении с оставшимися Катаянами. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что в комнате было не все в порядке.

По большей части, это была вполне типичная комната для совещаний, с большим окном (и тяжелыми занавесками, на случай если Тара или кто-то из примогенов будут вынуждены использовать ее как убежище на дневное время), длинным деревянным столом (полированный дуб) и нужным количеством стульев (с деревянными ножками – ни одного). Ковровое покрытие было плотным, стены и потолок – звуконепроницаемыми. В одном конце комнаты большой мультимедиа-центр включал телевизор и видеомагнитофон, а маленькая дверь в левой стене, рядом с окном, вела в комнату поменьше для частных переговоров.

Все было так, как и должно. Проблема состояла в том, что все стулья, кроме того, на котором сидела Диона, были пустыми.

«Где все?» - ровным голосом поинтересовалась Тара.

«Я боюсь, что примогены сегодня вечером не явятся, князь Тара» - ответила Диона.

«И почему же?»

«О, по многим причинам, полагаю. Но основная, думаю, состоит в том, что я назначила им встречу на завтра».

«Понятно. – Тара начала медленно, но неуклонно двигаться вокруг стола к своему отбившемуся от рук сенешалю. – Ты играешь в опасную игру, Диона, и у тебя не сильно много шансов победить».

«Тара, - произнесла Диона, сама поднимаясь на ноги и начав медленно идти вокруг стола (что, отнюдь не случайно, позволяло ей оставаться от князя на расстоянии большем, чем вытянутая рука). – Не делай этого. Когда-то ты входила в число величайших вождей анархов. Ты знала, каким должно быть общество Сородичей. Тебе следует работать вместе с худокровными, а не…»

«О, Боже, началось. – Князь оскалилась, обнажив клыки. – Черт побери, Диона, а я-то думала о тебе по-другому. Когда я впервые объявила о себе как о князе, то все до одного официальные лица Камарильи на этой территории говорили мне одно и то же: «не держи каитиффа в советниках», говорили они, «она никогда не будет верна тебе так, как этой бессмысленной мечте, которую ты переросла», говорили они. А я говорила, что они неправы. Я клялась им, что они неправы. Черт тебя подери!». Кулак Тары обрушился на тяжелый стол со звуком выстрела из ружья. Дерево вокруг ее руки пошло трещинами.

Тара, как и большинство Сородичей, умела увеличивать свою физическую силу в несколько раз, наполняя свои конечности кровью и наращивая их мощь и скорость. Проблема состояла лишь в том, что она этого еще не сделала – а ее обычной силы никогда не должно было хватить, чтобы так повредить стол.

Она, однако, была слишком занята подавлением собственной ярости и сомнениями относительно того, стоит ли трудиться это делать, чтобы заметить случившееся. Выражение внезапного страха на лице Дионы она заметила, но приписала его проявлению ее ярости. Если бы она заметила вмятину на столе, то, по крайней мере, была бы озадачена не меньше, чем ее сенешаль.

«Тара, - отчаянно продолжила Диона, - ты можешь это сделать. Открой город для худокровок и других отверженных. Сделай это место их безопасным пристанищем. Со всем хаосом и дичью, что сейчас творится по миру, Камарилья никогда не сможет приложить достаточно усилий, чтобы хоть как-то заметно возражать. Черт, да им даже может понравиться идея, так территория хотя бы не достанется Катаянам…»

Князь испустила один вопль первобытной ярости, сгребла с пола ближайший стул и швырнула его поверх стола. Ее движение было таким быстрым, а бросок – таким сильным, что Диона не сумела полностью увернуться. Ножка стола впечаталась ей в лоб и заставила растянуться на полу.

«Так ты за этим устроила нам встречу наедине? – Тара зарычала, шагая вокруг стола, и руки ее сжались в кулаки, которые, учитывая их явно возросшую силу, этим вечером были способны дробить бетонные блоки. – Чтобы ты смогла «уговорить меня рассудить здраво»? Или ты просто была настроена покончить с собой?»

«Ни то, ни другое. – Дверь в боковую комнату открылась, и Тара, обернувшись, посмотрела в полдюжины стволов. – Она устроила встречу, чтобы ты умерла, но, как полная дура, надеялась обойтись без этого».

Женщина, сказавшая это, стояла во главе группы. При невнимательном рассмотрении она была похожа на какую-то пустышку, мнящую себя попсовой певицей, если не считать того, насколько уверенно и умело она держала матово-черный Tec-9. Светлые волосы, ниспадающие по обе стороны ее лица, явно были крашеными. Она была одета в облегающий ярко-красный топик и джинсы, которые, казалось, были готовы в любой момент упасть с ее бедер.

Более внимательный наблюдатель, который посмотрел бы в ее пылающие глаза, или задержал взгляд на странной отметине в форме полумесяца на ее плече (то ли татуировке, то ли родинке), пришел бы к более верному выводу, даже не обращая внимания на оружие.

Обостренные чувства князя Тары часто предупреждали ее об опасности прежде, чем любой смертный мог бы надеяться ее ощутить. Сегодня ее, похоже подвела интуиция – или, что более вероятно, как она себе призналась, она слишком бесилась на Диону, чтобы уделять внимание предчувствиям. Ее застал врасплох выводок детишек – непростительно!

Но поправимо. Дженна Кросс могла быть чем угодно, но она, и большинство тех, кто следовал за ней, все еще была неопытна. Они все еще мыслили, как смертные, все еще не представляли, на что способен настоящий вампир.

Когда первые пули с грохотом покинули стволы, Тара уже метнулась назад в несколько раз быстрее, чем мог бы двигаться даже наилучшим образом подготовленный человек. Вместо того, чтобы попасть ей в голову и грудь (это не убило бы ее, но могло бы остановить на достаточное время, чтобы другие доделали дело), большинство пуль из залпа безобидно пролетели мимо и вошли в дальнюю стену. Этого не заглушить никакой звукоизоляции. Теперь у них оставались считанные минуты прежде, чем кто-нибудь придет посмотреть, что происходит.

Несколько пуль все же попало. Они полоснули ее по правой руке и плечу, разбрызгивая по полу кровь и давно мертвую плоть. Она ощутила, что одна засела в ее плечевой кости, и стиснула зубы, чтобы не взвыть от боли. Ее тело инстинктивно качнуло кровь к ране, пытаясь ее залечить; сосредоточившись на долю секунды, Тара остановила процесс. С болью она пока справлялась, а остаток крови ей еще мог понадобиться, пока все это не закончится.

Когда последние пули вонзались в стену, князь уже ударилась об пол и перекатилась, найдя укрытие под столом. Теперь у нее оставались секунды до того, как в ее сторону отправится еще один стальной рой. Она слышала, как худокровки выбегают из двери, даже слышала, как один упал на пол, чтобы лучше взять ее на прицел. Вены Тары загорелись огнем, когда кровь понеслась по ним с нечеловеческой скоростью. Она перевернулась на спину и обеими ногами лягнула вверх.

Она всего лишь хотела перевернуть тяжелый стол, что дало бы ей намного более надежное убежище от пуль. Вместо этого стол треснул посредине, там, куда ударили ее ноги, хотя не переломился полностью. Тяжеленная деревянная махина поднялась в воздух и полетела через всю комнату, внеся Кросс и еще кого-то из худокровок обратно в дверной проем. Тот дитя, что упал на пол и хотел стрелять под стол, не успел и вскрикнуть, когда несколько сотен фунтов полированного дуба обрушились на его спину острой гранью столешницы.

Вампир, при наличии времени и крови, мог бы восстановиться даже после такого увечья. Тара не позволила ему. Она перекатилась на ноги, жестко ударила ногой по голове обездвиженного худокровки и, не обращая внимания на обдавшие ее ноги брызги крови и мозга, подобрала его оружие – Mac-10, переключенный на автоматический огонь. Она вслепую выпустила одну очередь поверх стола в дверной проем – не чтобы кого-нибудь зацепить, хотя и это было бы неплохо, но чтобы удержать худокровок еще на мгновение.

Ага. Диона тщетно пыталась вжаться в угол и оставаться незамеченной. Сопровождаемая порывом ветра, Тара оказалась рядом с ней, одной рукой схватив сенешаля за горло и подняв ее на ноги: «Что, не ждала, что я протяну так долго, сука такая?»

«Тара, пожалуйста, я…»

Одна быстрая очередь в живот заткнула ее и временно обездвижила. Затем, отбросив оружие и сжав каитиффа обеими руками, Тара рванулась вперед, как раз когда Кросс перепрыгнула стол и снова начала стрелять.

Тело Дионы содрогнулось еще раз, когда врезалось в окно из бронестекла. Звук ломающихся костей был почти таким же громким, как звуки стрельбы и бьющихся стекол. Осколки полетели на асфальт в пятидесяти футах внизу. Следом полетели Тара и Диона.

«Блядь!» - Дженна Кросс добежала до окна, быстро выпустила еще несколько пуль, но знала, что это бесполезно. Даже раненая в падении и явно хромая, князь Тара с ее нечеловеческой скоростью уже пробежала до конца квартала и заворачивала за угол. Несколько прохожих в шоке уставились на тело, которое, изломанное, лежало на тротуаре. Возможно, Диона была еще не окончательно мертва, но в ближайшие месяцы, если не годы, она точно не очнется.

«Что будем делать, Дженна? – спросил один из худокровок из-за ее плеча. – Обосрались по полной».

«Не по полной, Лоренс. – Дженна отвернулась от окна. – Сучка смылась, это правда. Но она немного сумеет натворить, одна и раненая. У нас есть несколько ночей прежде, чем она за нами вернется. Диона дала мне адреса большинства убежищ старейшин в этом районе. Давайте-ка устроим так, чтобы Тара, когда она подлечится, уже ни к кому не смогла обратиться за подмогой. Кто-нибудь, позвоните Сэмюелю, расскажите, что случилось, и назначьте встречу».

Худокровки быстро протерли оружие (вампиры из-за отсутствия кожного жира редко оставляют отпечатки пальцев, но мало ли…) и побросали его на пол. Все, что оставалось дальше – панически выбежать из здания вместе со смертными, которые услышали стрельбу.

«Жаль Диону, - думала Кросс, пока бежала бок о бок с каким-то бухгалтером, жирноватым и с нездоровым цветом лица. – Она могла быть полезной. С другой стороны, каитифф или нет, она не была одной из так называемых «худокровок», так что на самом деле и не была «своей»».

Кросс глянула вбок, в переулок рядом со зданием, вдернула туда бухгалтера следом за собой и вволю напилась, одновременно празднуя и готовясь к трудной ночи. Сначала – разобраться с примогенами и остальными старейшинами, к которым может обратиться Тара. Потом она собиралась начать размещать своих людей по городу, а еще – в очередной раз попытаться договориться с МакНилами. Кросс не знала, какие подкрепления может вызвать Тара, когда выяснит, что лишилась местной поддержки, но была решительно настроена подготовиться к их появлению.

Трафальгарская площадь

Лондон, Англия

«Но это конец! Конец наступил!»

«Правильно, сэр. Конец, я совершенно уверен. - Бобби весело покачал головой, несильно, но настойчиво подталкивая неряху кончиком дубинки. – Но ему придется наступать где-нибудь в другом месте. Вы тут нарушаете порядок, а предсказатели всяких неприятностей вроде вас уже всем надоели. И почему вы все не унялись, когда наступило новое тысячелетие, ума не…»

В тот самый миг, когда огни Трафальгара остались у них за спиной, выкрикивавший предсказания бродяга, одетый только в выцветшие джинсы, старые кеды и пальто, резко крутнулся, отбил дубинку полицейского в сторону ударом, переломившим предплечье человека, и впился ему в горло. Несколько долгих мгновений, пока они, сцепившись, стояли в тени между уличными фонарями, был слышен только один звук – ужасающее, мерзкое хлюпанье.

«Вечер, Руфус».

Встрепанный вампир, не замечая струйку крови на подбородке, обернулся на звук своего имени. В проулке позади него, освещенная только слабым огоньком сигареты, стояла женщина, и ее вид заставил бы грузчика из доков сбежать, боясь ограбления. Ее черные волосы были собраны в тугой узел на затылке. Одета она была в джинсы и мужскую фланелевую рубаху. Руфус не заметил дубинку, но не сомневался, что женщина имеет ее при себе - дубинку, которую она унаследовала от отца (одного из первых полицейских лондонской метрополии, очень давно). Это оружие, один конец которого она заточила, успело заработать себе чрезвычайно стремную репутацию среди низов лондонского сообщества Сородичей.

«Тебе чего, Лиза?»

«Мне придется тебя забрать, Руфус. Королева Анна и шериф недовольны тем, что ты в последнее время творишь».

«Что, вот это? – Руфус позволил бобби упасть. – Посмотри, он выживет. Все еще дышит, и все такое. Просто решит, что я его вырубил, когда смылся».

«Дело не в бобби, Руфус».

Руфус моргнул. Он же не делал ничего другого. В последние ночи он не делал ничего такого, чего не делал всегда. Руфус считал себя чем-то вроде пророка, и принял на себя долг предупреждать остальных Сородичей о приближении Геенны – разумеется, только в таких выражениях, которые не выдадут никаких секретов проходящему мимо стаду. Не то чтобы они слушали, но он их все равно предупреждал. А в эти последние ночи, когда некоторые вампиры начали чудно себя вести, а Красная Звезда светила ярче, он еще сильнее…

О, Боже. Они пришли за ним, потому что он знал. Должно быть, он прав! И в таком случае, он не может позволить им заткнуть его рот сейчас!

К его чести, Руфус задал громиле шерифа хорошую пробежку. Его хватило почти на три квартала, и еще на половину пути вверх по пожарному ходу на крышу, прежде чем удар дубинкой по пояснице заставил его с воплем рухнуть с лестницы. Кричал он недолго. Не успел он перекатиться, как острый конец деревянного оружия прошел сквозь его ребра и пронзил сердце.

Возможно, Руфусу было бы легче, знай он, что он – далеко не первый Сородич, в последние ночи пропавший с улиц какого-нибудь города Камарильи, и что до последнего такого Сородича ему еще дальше.

Возможно, и было бы, но, наверное, все-таки нет.

Склад в центре города
Хьюстон, Техас

«А, архонт ди Падуя. Как хорошо видеть вас на ногах и подвижным».

Говорящая, Карен Суадела, выглядела жесткой бизнес-леди, возрастом примерно под сорок. Ее темные волосы были убраны в хвост, и на ней был хорошо отглаженный брючный костюм очень темного синего цвета. Уже многие десятилетия Суадела была силой, направляющей примогенов Хьюстона. Возможно, ей бы хватило влияния оспорить позицию князя Лукаса Халтона, но ее всегда устраивало оставаться менее заметной мишенью.

Все это переменилось несколько недель назад, когда князь Халтон исчез вместе с остальными Тремер города. Решив, что возможность попросту слишком хороша, чтобы ее упустить (а так же беспокоясь о том, что спокойно заниматься своими делами при любом другом князе будет менее комфортно, чем при Халтоне), Суадела, не теряя времени, объявила о том, что принимает власть на себя. Ни у кого из остававшихся примогенов не было возможности ей помешать.

Пожалуй, исчезновение Халтона обернулось к лучшему. По мнению Суаделы, у него не хватило бы воли делать то, что все равно пришлось бы делать.

Ди Падуя, со своей стороны, ответил на ее приветствие слабым и очень скованным кивком. Он втащился в комнату семенящей, неровной походкой раненого, который пытается хромать на обе ноги сразу. Раны на его руках, в которых не проступало ни капли крови, все еще были открытыми, а на его лице и плечах все еще были видны ожоги и следы осколков гранаты. С той ночи прошла уже неделя, а он все еще не сумел залечить ни одного из своих ранений, кроме совсем уж незначительных. Его кровь, казалось, просто больше не обладала той силой, что когда-то. Это обстоятельство, будь оно правдой, заодно объясняло бы и отказ его способностей при встрече со стаей Шабаша. Если бы он заблаговременно не предупредил о своих действиях князя Суаделу и шерифа Рено, и если бы они не отправили своих людей ему в поддержку, Шабаш прикончил бы его. Рено и его люди и так едва успели подхватить его до того, как один из тех ублюдков снес бы ему голову мачете.

Менее соображающие вампиры сочли бы добрым знаком то, что Суадела проявляла необыкновенную любезность, чтобы помочь ему поправиться, и предоставила безопасное убежище на то время, пока он приходил в себя. Теперь вот ни с того, ни с сего она прислала одного из своих гулей в лимузине, передав с ним «приглашение» присоединиться к ней на этом задрипанном складе. Его провели вверх по лестнице, и теперь он стоял на балконе – скорее даже, широкой навесной галерее, - смотря на пол склада.

«На ногах, князь Суадела. Еще не совсем то, что можно назвать подвижным. Что, если позволите спросить, я… делаю…»

Ди Падуя уставился на сцену, вырванную из кошмаров Данте. Несколько тяжело вооруженных Сородичей стояли на постах или ходили патрулями по складу, в котором не было ничего, напоминавшего бы товары. Вместо этого, на полу несколькими короткими рядами были аккуратно разложены Сородичи. Каждый из них лежал без движения, с какой-нибудь длинной деревяшкой, торчащей из груди: палки для метел, толстые ветки, стрелы, настоящие колья, вырезанные именно для этой цели, и Бог знает что еще.

«Князь Суадела, что это?»

«Преступники, архонт ди Падуя, все до одного. Они были найдены виновными в нарушении традиций и в деяниях, направленных на свержение законной власти, моей и Камарильи».

«А подробнее?» - Технически, у ди Падуи не было права требовать детали. В конце концов, подобные вещи относились к местным законам местного князя. Но ему было интересно.

«В большинстве случаев, распространение лжи о наступлении Геенны и восстании Патриархов. Учитывая нынешнее распространение этой странной болезни крови, жертвой которой, похоже, стали и вы, архонт ди Падуя, я не могу допустить, чтобы предсказатели бедствий вызывали массовую панику. Большинство неонатов как раз достаточно доверчиво, чтобы верить в такие вещи».

«Понимаю. И они собраны здесь, вместо изгнания, уз крови или превращения в пепел на рассвете… Почему?»

«Пойдем со мной, Федерико». – Ди Падуя отметил внезапный переход на имя, данное ему при крещении, но предпочел воздержаться от комментариев. Он последовал за ней по ступеням на пол основного этажа с молчаливой благодарностью: Суадела, спускаясь, двигалась неторопливо.

«Ты не единственная жертва проклятия, или болезни, или чем там является то, что поразило нас, в моем городе. Несколько личностей, близких ко мне, также пострадали от него».

Это, возможно, означало, что пострадала и она сама, заключил ди Суадела, но он опять не стал комментировать.

«И мы открыли лекарство, Федерико».

Ноги ди Падуи коснулись пола – и на него мгновенно обрушился запах крови Сородичей, текущей из ран от обездвиживающих кольев. Он навалился на него, как ни разу до того не наваливался ни один голод. Зверь в его душе не просто забеспокоился – он прыжком занял место у руля, в одно мгновение и безо всяких предупреждений. Личность, бывшую Федерико ди Падуя, заволокло черным, когда одной рукой архонт еще держался за перила лестницы. Когда у него снова прояснилось в глазах, - точнее, когда он смог снова видеть мир, хотя бы сквозь водоворот крови, ярости и бесконечной жажды, - он стоял на коленях перед первым из пронзенных кольями преступников. Его клыки полностью вытянулись, ощущение от них было почти болезненным. Он трясся от желания глубоко вонзить их в открытую плоть беспомощного вампира.

Но это было недопустимо! Диаблери, вампирская разновидность каннибализма, была худшим из возможных грехов. Она была всем тем, против чего архонт вроде ди Падуи, как предполагалось, должен был выступать. Уничтожение не просто чужого тела, но чужой души – Федерико не думал, что сумеет выжить, имея такое на своей совести.

С расширенными глазами, трясущимися губами и даже челюстью, он обернулся и уставился на Карен Суадела, стоявшую рядом.

«Это единственный выход, Федерико. Верни себе силу, принадлежащую тебе! Почувствуй, как кровь течет сквозь тебя, как и должна! Если ты не исцелишься, то не сможешь помочь нам встретить то, что грядет. Ты нужен Камарилье, Федерико».

Чувствуя, как душа внутри выворачивается наизнанку, Федерико ди Падуя посмотрел вниз, на беспомощного Сородича, лежащего перед ним на полу. И, медленно, очень медленно, он наклонился вперед.

Это было необходимо, а раз это было необходимо, он найдет какой-нибудь способ примириться с этим и двигаться дальше. Достаточно будет всего одного раза…

Где-то над Атлантическим Океаном

При небрежном рассмотрении, самолет выглядел довольно обычно. General Dynamics Gulfstream, модель 400, один из тех реактивных самолетов, что выбирают для себя богатые личности и бизнесмены, которым нужно совершать трансатлантические перелеты независимо от коммерческих авиалиний. Обычно способный с комфортом разместить восьмерых, этот конкретный G-400 отличался несколькими внутренними улучшениями, которые сокращали запас места для пассажиров, но делали полет намного более комфортным для собственника. Задняя половина пассажирского салона была полностью отделена от передней толстой пуленепробиваемой стенкой и тяжелой дверью с засовом, запирающим ее изнутри. Этот внутренний салон не имел окон, но в остальном был оборудован всем, что мог бы потребовать взыскательный путешественник, включая, но не ограничиваясь спутниковым телефоном и интернет-соединением. Несколько стульев, диван и рабочий стол с собранным на заказ персональным компьютером создавали в комнатке ощущение офиса. Маленькие холодильник и телевизор делали ее несколько более похожей на личные апартаменты, хотя пакеты с кровью в холодильнике производили несколько беспокоящее впечатление. У дальней стены находился снабженный подкладкой металлический гроб того типа, что используют для доставки тел через океан, а рядом был спальный мешок для гостя Беккета.

Беккету не слишком нравилось мелодраматическое ощущение от сна в гробу. Вот, скажем, ортопедический матрас, или просто подходящий кусок земли, это всегда пожалуйста. Но, если самолет потерпит крушение в дневное время, он хотел, чтобы рядом было какое-то средство защиты от солнечных лучей (на тот очень маловероятный случай, что он все же выживет в катастрофе), а запечатанный металлический ящик просто был лучшим вариантом решения. Раз уж пришлось потратить многие миллионы на самолет, он собирался предпринять все возможные предосторожности.

Конечно, ему на самом деле вообще не хотелось тратить эти деньги. Хотя Беккета нельзя было назвать бедным, у него не было ресурсов того калибра, что у многих Сородичей его возраста: он был слишком занят своим личным крестовым походом, чтобы беспокоиться о биржевой игре или манипулировании корпорациями. Но, несмотря на все его швейцарские счета, та сумма, что ушла на самолет, ударила по нему тяжело. Он все еще распродавал свои археологические находки из числа не особо интересных (вроде той, которую он пристроил Виктории Эш), чтобы пополнить свой провисший счет. И все же, учитывая, сколько ему приходилось скакать с континента на континент, что-то было необходимо. Его собственных двух ног (или четырех ног, или двух крыльев, смотря по тому, в каком обличье он находился) хватало для путешествий между отдельными государствами, но для пересечения больших водных пространств они подходили заметно хуже. Для кого-то вроде него полет на рейсовом самолете вариантом не был: достаточно одной задержки рейса, когда его самолет не успеет приземлиться до рассвета, и возникнет куча проблем. Корабли были безопаснее, но не отличались особой скоростью. Всего несколько лет назад он, наконец, решил, что будет эффективнее обзавестись собственным транспортом.

Зажужжал интерком, словно испуганный майский жук. Беккет, дотянувшись, надавил кнопку: «Что там, Чезаре?»

«Вы велели уведомить вас, Синьоре, когда охрана найдет служащих. Они нашли».

Беккет сначала кивнул и только потом вспомнил, что гуль не может видеть его из кабины. Они с Капанеем оставили троих носильщиков, затолкав их в служебный туалет в международном аэропорту Саванны, Hilton Head. Он даже украл их бумажники, чтобы все выглядело естественнее. Когда эти трое очнутся, они расскажут, что на них напрыгнули сзади и стукнули по голове.

«Если очнутся» - мысленно поправил себя Беккет, почувствовав быструю вспышку вины. Он немного потерял голову, когда пил из третьего, и, возможно, вытянул слишком много. Питаться в настолько людном месте, как аэропорт, всегда было рискованно, а если бы тела нашли до их вылета, им могли бы его запретить. Но отправляться голодным в полет на дальнюю дистанцию, в котором из еды на борту только пилот, было бы еще хуже. Конечно, в холодильнике был неприкосновенный запас, но зачем рисковать?

Аэропорт, без сомнений, закроют не на один час, пока служба безопасности не удостоверится, что происшествие не было связано с проникновением в комплекс каких-нибудь террористов.

Беккет велел Чезаре слушать радиопереговоры в аэропорту (Боже, благослови того приятеля Окулоса, что продал им подслушивающее оборудование дальнего действия, которое сейчас и использовалось), на случай, если кто-нибудь увяжет нападение и частный самолет, покинувший аэропорт два часа назад. Вероятность была невелика, но Беккет не собирался ее игнорировать.

«Очень хорошо, Чезаре. Сообщи, если что-нибудь дальше произойдет».

«Конечно, Синьоре».

Беккет нахмурился, отключая связь. Он никогда не хотел заводить гуля. Сама эта идея – превратить человека в эмоционального раба, дав ему отпить вампирской крови, - всегда создавала у него смутное ощущение нечистоты. Убийства смертных, хотя он и старался избегать их, насколько только возможно, были частью его природы. Но вкуса к тому, чтобы их контролировать, он, в отличие от многих других Сородичей, так и не выработал.

И все же, когда он приобрел самолет, ему было хорошо понятно, что кто-то должен его пилотировать. Чезаре был безработным пилотом, на которого Беккет наткнулся в Венеции, когда (безуспешно) пытался купить кое-какой еретический текст из коллекции некоего Пьетро Джиованни. Чезаре был весьма умелым пилотом, но еще он был рабом бутылки. Беккет рассудил, что, если этот человек добровольно сделал себя рабом, то пусть от него в этом состоянии лучше будет хоть какая-то польза. Теперь алкоголизм закончился, сменившись намного менее естественным пристрастием. Беккету не нравилась необходимость этого, не нравились прилагающиеся к этому обязательства, и, на самом деле, ему не слишком нравился Чезаре как человек – но, в конечном итоге, этот выход был лучшим из плохих.

«Ты рассказывал мне, - напомнил Капаней, когда стало ясно, что Беккет впал в задумчивость, - об этом Хардештадте, и почему ты выбрал на него работать».

Беккет моргнул, потом очень невесело ухмыльнулся: ««Выбрал» - это, думаю, не очень точный термин, Капаней. У меня совершенно не было выбора».

«Потому, что этот Хардештадт – могущественный член этой Камарильи, о которой ты говорил?»

«Могущественный? Хардештадт был одним из основателей Камарильи, - объяснил ему Беккет. – Почти наверняка он еще и член Внутреннего Круга. Если же нет, он дергает за ниточки многих, кто туда входит. Честно говоря, я бы предпочел вырвать себе оба клыка лезермановскими пассатижами, чем на него работать, но… В общем, говоря с ним, я умудрился ляпнуть ему кое-что, чего совершенно точно не надо было говорить. Сейчас в моих наилучших интересах, чтобы он был мной доволен, и если для этого потребуется некоторое время изображать мальчика на побегушках, значит, пусть будет так».

Если у Капанея и были какие-то трудности с восприятием современных метафор, он хорошо это скрыл: «Но почему нельзя просто спрятаться? Не может быть, чтобы он мог дотянуться до тебя где угодно».

«Не где угодно, но близко к тому. Чтобы я мог от него спрятаться, мне пришлось бы уйти в какое-нибудь действительно темное место и в нем оставаться. А если бы я так поступил, то не смог бы вести мое собственное расследование».

«А. – Капаней откинулся назад, и по его выражению можно было предположить, что к этой идее он и подводил разговор. – Значит, ты делаешь это не только от его имени, но и от своего собственного. Это часть того же квеста, с которым ты был в Египте, верно?»

«Квест. Рыцарское искание. Интересный выбор слов. – Беккет улыбнулся своим мыслям. – Но, в конечном итоге, довольно точный».

«Да, полагаю, это так» - ответил он.

«Так почему ты это делаешь? Это не для чьей-то чужой выгоды, очевидно. Почему ты так странствуешь, так ищешь? Что ты надеешься обрести?»

«Он действительно хочет, чтобы я ответил на этот вопрос?» Они уже месяцы были спутниками по странствиям, но друзьями их это не делало. Они были Сородичами, и для них доверие было почти столь же чуждой идеей, как солнечные ванны.

И все же у Беккета нечасто была возможность обсудить с кем-то свои мотивы. В конце концов, это позволило бы ему самому четче их для себя сформулировать.

«В значительной степени, - начал он, рассеянно перебирая пальцами по солнечным очкам, что он держал в руках, и явно не замечая этого очень человеческого жеста, - это все ради самого процесса решения проблемы. Складывания мозаик в единое целое. Я нахожу интеллектуальные и эмоциональные стимулы почти столь же приятными, как хорошая кормежка. Они поддерживают мою остроту, не дают мне пресыщаться. – Уголки его рта печально дернулись вниз. – Заставляют меня чувствовать себя полезным, как будто я действительно трачу свое бессмертие на то, чтобы чего-то достичь».

Капаней слегка улыбнулся: «Подобное достижение всегда ценно и само по себе. Но ведь это не единственная твоя причина, не так ли?»

Беккет на мгновение потерял мысль, удивляясь вампиру, который сидел перед ним. Хотя по смертным меркам Капаней был сдержанным, в сравнении с другими старыми Сородичами его эмоции, казалось, буквально перехлестывали через край. Большинство старейшин со временем начинали выглядеть нечеловечески – не из-за изменений внешности, но из-за того, как они вели себя, как двигались. Они переставали делать все те мелкие случайные движения, что делают люди: жестикулировать, моргать… Некоторые вообще переставали менять выражение лица иначе как сознательно напоминая себе его сменить.

У самого Беккета было немного больше смертных манер, чем у большинства вампиров его возраста. Он сознательно вырабатывал их – в основном, в противовес нечеловеческим чертам и привычкам, что он выработал с годами. Но Капаней был почти таким же выразительным, как Беккет, и при этом был существенно старше.

«Ты прав, - наконец отозвался Беккет, мысленно встряхнувшись. – Да, это не единственная причина, по которой я делаю то, что делаю. Я ищу истину о нашем прошлом, и о нашем происхождении, как способ понять нас. Не просто нас – себя самого».

«Что ты имеешь в виду? Как понимание Каина или Третьего Поколения поможет в этом?»

«Я полагаю, - сказал Беккет, наклоняясь вперед: тема начала его увлекать, - что «Каин», как его знают Сородичи, не существовал. Рассказы о Каине, и Авеле, и Геенне – все это апокрифы. Миф и метафора».

Глаза Капанея расширились: «В мое время о подобном невозможно было бы и помыслить. Наша история, как ее передавали Книга Нод и наши жрецы пепла, была столь же несомненной, как рассвет на следующее утро».

«Точно. И в этом и состоит проблема. Большинство Сородичей, которые вообще этим занимаются, смотрят на это, как на историю. Никто не задерживается, чтобы поразмыслить, что оно все значит».

«А ты желаешь знать, что оно значит».

Беккет кивнул: «Может, я и не верю, что мы происходим от земледельца – убийцы, но откуда-то мы происходим. И, учитывая довольно необычную природу наших способностей, это происхождение, совершенно точно, и близко не имеет ничего общего с эволюцией или естественным отбором. Что-то создало нас. Может, это был Бог. Может, что-то еще. Я не знаю. Но я знаю, что у этого должна была быть какая-то цель. Что мы были созданы по какой-то причине, и эта причина – нечто большее, чем желание какого-нибудь гневного божества обрушить бич на спину согрешившего человечества.

Я должен понять, откуда мы пришли, Капаней, потому что лишь так я смогу понять, почему мы существуем. Я искренне верю, что это отсутствие понимания, по крайней мере, отчасти ответственно за нашу неспособность сотрудничать друг с другом хоть сколько-нибудь продолжительное время, за постоянные интриги, махинации и войны людей вроде Хардештадта. Бессмертие без цели есть, должно быть, величайшее проклятие из вообразимых, и именно от него я намерен освободить себя самого, и остальных Сородичей тоже, если они станут слушать.

Без понимания, Капаней, все остальное – не более чем пепел и пустой звук».

Какой бы ответ ни мог предложить Капаней, их беседу грубо прервало внезапное ощущение летаргии, которое накатило на обоих. Они едва успели забраться в свои постели – Беккет в гроб, Капаней, соответственно, в спальник, - прежде чем поднимающееся солнце не загнало их в спячку.

Замок Сфорческо
Милан, Италия

Когда-то бывший могучей крепостью, способной устоять почти под любой атакой, в современную эпоху замок Сфорческо был осажден толпой иного рода – туристами. В его стенах располагались многочисленные музеи и библиотеки, включая прославленный Museo d’Arte Antica, и каменные полы от рассвета до заката отражали эхо шагов персонала и тысяч людей, которые приходили из ближних и дальних земель, чтобы увидеть реликвии ушедших эпох.

Ночью замок Сфорческо, разумеется, был полностью закрыт для публики. Те, кто сейчас стоял в одной из его высоких сводчатых галерей, «публикой» не были. В любую другую ночь сразу несколько каких-нибудь Сородичей из числа тех, что населяли Милан, вполне могли оказаться в этих залах, симулируя восторг от живописи и скульптуры, чтобы произвести впечатление на собратьев художественным вкусом и культурностью. Замок Сфорческо был известен как Элизиум, один из нескольких в пределах Милана, в его пределах Сородичи могли собираться, не боясь насилия или враждебности – по крайней мере, открытых. Двор князя Джангалеаццо помещался не в нем, но замок был вторым по популярности местом собраний среди вампиров, озабоченных продвижением в обществе.

Сегодня он по большей части пустовал. Джангалеаццо назначил на эту ночь собрание двора, в другом месте и с началом в полночь, так что верхушка Сородичей города проводила эти ранние ночные часы за подготовкой. Это оставляло для Джангалеаццо время, чтобы посетить Сфорческо по собственной надобности. Сейчас он стоял в одной из галерей поменьше, в основном занятой бюстами и другими мелкими скульптурами итальянского прошлого, которые, казалось, безо всякого порядка были расставлены по комнате на постаментах. Их наличие мешало князю ходить туда-сюда с почти маниакальным видом, но он все же находил место для маневра, и его шаги выбивали по полу частую дробь.

Образец итальянского джентри, Джангалеаццо носил волосы зачесанными назад, был одет в костюм военно-морского темно-синего цвета из наилучшего шелка и не имел на себе украшений, кроме кольца на пальце. Даже в слабом освещении этой комнаты оникс в кольце то и дело вспыхивал.

Второй и последний посетитель комнаты, который тоскливо смотрел на коленные чашечки ходящего взад и вперед вампира и периодически размышлял о том, как было бы здорово их поломать, выглядел в этом окружении настолько неуместно, насколько было возможно. Он был одет в джинсы, кроссовки и кожаную куртку – хотя, в качестве дани формальной оказии, он сменил свою обычную мотоциклетную косуху на кожаное полупальто спортивного фасона. По той же причине сегодня на нем не было обычной бейсболки, и его голова без привычного убора казалась голой. Через плечо у него была матерчатая спортивная сумка – кое-какие вещи, без которых он никогда не путешествовал.

Наконец, уже выведенный из терпения, не желая ждать, пока князь заговорит, он понял, что не может больше выносить частого звука шагов. «Крутой ритм, - сообщил он, становясь на пути Джангалеаццо, - но я не смогу под него танцевать».

«Скажите мне, архонт Белл, - Джангалеаццо едва успел остановиться, чтобы не врезаться в более крупного вампира, и его ответ звучал очень резко, - что ваши вышестоящие предлагают делать по поводу этого?»

Вся до капли сила воли потребовалась Тео Беллу, архонту юстициария Ярослава Пашека и, как казалось в последние ночи, еще одним мальчиком на побегушках у Камарильи, - чтобы не ответить «уроки музыки». Вместо этого, чувствуя, как в его голове раздается эхо слов «манеры» и «дипломатия», он ответил бледной улыбкой.

«Мои вышестоящие занимаются расследованием. Мы и раньше имели дело с проклятиями и болезнями крови, и этот случай не должен оказаться…»

«Избавьте меня от банальностей, архонт! Я вам не какой-нибудь невежественный неонат, чтобы меня можно было утихомирить пустыми обещаниями чудесных исцелений или одурачить явным враньем о чуме и море! Это не просто какое-то заболевание, и Внутреннему Кругу это чертовски хорошо известно!»

«Иисусе, ну началось…»; «И что же, по вашему мнению, происходит, князь Джангалеаццо?» -Сквозь стиснутые зубы поинтересовался Белл.

«Вы действительно настолько слепы, архонт Белл? Все знаки проявляются. Старейшие по крови угасают ночь за ночью, и, если верить слухам, одна лишь кровь других Сородичей способна облегчить их слабость. Красная Звезда светит ярче – и еще ярче, как мне говорят, для тех, кто обладает даром высшего зрения, но изменение заметно даже мне. Вы действительно не способны увидеть, что на нас надвигается Геенна?»

«Геенна – это миф, князь. Нас ожидает офигенно большая буча, это я вам точно говорю, но…»

«Белл, я оставил Шабаш потому, что не переваривал того, чем он стал, и чем он заставлял стать меня. Однако я исходил из того, что ваши главы готовы разбираться с Древними, когда они восстанут, что их слова о мифах и легендах нужны лишь для усмирения младших поколений. Если же это не так, если Внутренний Круг собирается зарывать головы в песок даже тогда, когда перед ними предстает столь очевидное свидетельство, - тогда, возможно, мне стоит пересмотреть мое прошлое решение. По крайней мере, Меч Каина не лишен глаз».

Белл моргнул, всего один раз, медленно, намеренно показывая, что обдумывает услышанное только что. Потом, так же медлительно, он сделал несколько шагов вперед и оказался нос к носу с Джангалеаццо – почти буквально.

«Князь, - сказал он, низким и тихим голосом. – Я не хотел быть здесь этой ночью. Я несколько месяцев провел в самом центре целого урагана дерьма совершенно эпического масштаба. Меня послали в Европу, даже близко не дав понять, что мне предстоит делать, велели ждать дальнейших клятых указаний, а потом сказали, что, пока я здесь, мне нужно заскочить в Милан и уладить ваши жалобы. «Попытайся умиротворить его беспокойство» - сказали они мне. Так вот, после того, что я только что услышал, что-то там «умиротворять» мне совершенно не интересно.

Я устал. Я привык к тому, что в это время как раз встает солнце. У меня нет ни малейшего ебаного понимания того, почему именно я оказался по эту сторону океана, кроме того, что все остальные чертовы архонты из этих краев оказались слишком заняты чем-то еще, чтобы заняться той хуйней, что предстоит мне, что бы это ни было. И вот тут, внезапно, князь Камарильи стоит передо мной и прямым текстом говорит, что хочет слиться.

В общем, смотри, князь, как оно получается. Когда ты пришел в Камарилью и принес с собой свой город, это была крупная победа. Если юстициарии выяснят, что все это на самом деле было замыслом Шабаша, а тебя пришлось замочить как шпиона, то это окажется крупным промахом. Куча народу потеряет лицо, по-крупному. Но, - и вот тут становится прикольно, - промах будет не таким крупным, как если бы тебе удалось уйти назад в Шабаш.

Я, бля, достаточно ясно выразился?»

«Вы… Вы не можете говорить со мной в таком тоне!» Джангалеаццо орал, брызгая слюной – действительно редкое дело для вампира его возраста и с его самоконтролем, обычно идеальным. Он был старейшиной, который хладнокровно отдал весь свой город в руки враждебной секты, люди которого по его велению истребили всех, кто был верен Шабашу и на тот момент находился на территории Милана. Белл осознал, что князь, чтобы оказаться настолько потрясенным, должен искренне верить в близящийся конец света.

«Либо так, либо его тоже поразила эта хрень с кровью, которая бродит вокруг. В любом случае, надо донести до него мою идею».

«Могу, и говорю, - ответил Белл вслух. – Поскольку я собираюсь сделать тебе одолжение и притвориться, что я не слышал всей этой беседы – если только ты потом не сделаешь что-нибудь тупое и не заставишь меня о ней вспомнить – думаю, с тебя причитается в смысле простить мне некоторую некультурность по части высокой дипломатии».

Белл отступил на два шага от ошеломленного князя: «Итак, - продолжил он, - я заверяю вас, что Камарилья тщательно и с полной серьезностью расследует это дело, и она благодарна за внимание к нему, выказанное лояльным и доверенным князем Милана. Мы будем держать вас в курсе дел, а если у вас будет что-то, что сможет помочь ходу расследования, пожалуйста, обратитесь к нам в любое удобное для вас время».

Джангалеаццо ощерился, затем развернулся на каблуках и быстрыми шагами удалился через ближайшую дверь, а Белл остался сомневаться, нельзя ли было уладить ситуацию каким-нибудь способом получше.

«Да ну нахуй. Это был лучший способ из тех, которыми уладить ситуацию мог я. Если хотят корректности, пускай ищут еще кого, чтобы сюда приперся. У меня и других дел…»

Глаза Белла слегка сузились – это было совершенно незаметно для кого угодно, кто в это время не глядел прямо ему в лицо. Ничто другое не выдало того, что архонт внезапно напрягся. Он со скучающим видом сделал несколько шагов среди бюстов и скульптур, остановился, чтобы рассмотреть какую-то получше, присел, кладя сумку на пол…

И комнату сотряс раскат рукотворного грома, когда он поднялся на ноги, держа в руках SPAS-15, полуавтоматический дробовик. Оружие изрыгнуло в потолок настоящее облако крупной картечи. Полетели обломки камня; на потолке и нескольких статуях остались отметины. Белл надеялся, что их можно будет отреставрировать, но боязнь попортить предметы искусства не остановила бы его. Не в этот раз. Не когда противником оказалась она.

Покров теней, который делал темноволосую женщину невидимой для обычного зрения, испарился, когда она нырнула из угла – где щупальца тени поддерживали ее на высоте нескольких футов от пола – и прочь от облака жалящего металла. Она упала на ковер, перекатилась и поднялась на ноги быстрее, чем человек успел бы моргнуть. Ее руки поднялись вперед в защитной стойке, вокруг ее тела и рук заклубилась тьма, делая попытки прицелиться в какую-то конкретную часть ее тела сложнее.

«Польщена встречей, архонт Белл»

«Сдохни, архиепископ».

Про себя Люсита выругалась, но на ее лице не промелькнуло и следа раздражения. Она еще раз перекатилась, уходя из-под картечи, которую Белл отправил в ее направлении. Она знала об архонте по его репутации: так называемый «Мочила Б» был широко известен в рядах американского Шабаша, и слава о его возможностях достигла и Арагона. И все же она была вполне уверена, что он не должен был суметь заметить ее сквозь ее укрытие. Это могло объясняться лишь очередным проявлением непостоянства ее способностей, как и ее слабеющий контроль над тенями. Белл был хорош для своего возраста, возможно, он был лучшим среди сверстников, но она была почти в шесть раз старше. На пике своей формы она, несомненно, сделала бы его, хотя схватка не была бы легкой. Но при нынешнем раскладе у нее были серьезные проблемы.

Белл, со своей стороны, достаточно слышал о наводящей ужас Люсите, чтобы теперь выкладываться меньше чем на сто процентов. Среди архонтов Люсита была почти легендой: независимый игрок в войне сект и каменно-хладнокровный убийца. Теперь, когда она связала судьбу с Шабашем, это уважение было смешано с немалой долей ненависти – и страха. Белл знал: если он даст ей хоть миг, чтобы получить преимущество, то он мертв. Знал он и о том, что его дробовика никак не хватит, чтобы уничтожить Ласомбра, хотя пришедшая в голову или грудь порция картечи способна замедлить кого угодно. Выпуская третий заряд в быстро перемещающееся облако тьмы – все, что он мог увидеть от архиепископа – он уже несся по комнате, петляя среди статуй, и сила его крови разгоняла его до скорости, невообразимой смертным. Люсита, однако, была почти такой же быстрой, и один из пьедесталов позади нее, приняв выстрел на себя, разлетелся почти в пыль.

Белл обернулся для четвертого выстрела, но Люсита внезапно оказалась над ним, вновь удерживаемая в воздухе конечностями из тьмы. Щупальце метнулось вперед, обернулось вокруг дробовика, и комнату наполнил звук сминаемого металла: оружие начало гнуться, сдавленное посредине: «Посмотрим, чего ты стоишь без игрушек, архонт Белл».

«Окей». – Даже в спокойном состоянии Тео Белл был в несколько раз сильнее любого смертного. Теперь, в бою и с несущейся по жилам кровью, он был еще сильнее. Не выдав своего намерения ни одним движением мышцы, он внезапно и резко дернул на себя дробовик – и Люситу, которая была связана с ним щупальцем и не успела отцепиться. С силой сваебойной машины он ударил кулаком вверх и достал череп врага.

Несмотря на сверхъестественную живучесть Люситы, кость треснула. Мир вокруг нее, казалось, поплыл и замигал, словно Бог начал то включать, то выключать свет с большой скоростью. Она ощутила пол под спиной, поняла, что приземлилась, почувствовала, что ее контроль над тенью ускользает, и щупальца исчезли. В последний раз, когда она получила удар такой мощи, его нанес Левиафан – существо Бездны, обитающее под убежищем ее сира, кардинала Монкады. Она не думала, что какой-либо еще вампир хоть раз бил ее с подобной силой.

Но Люсита была слишком опытна и слишком хорошо тренирована, чтобы позволить себе потерять ориентацию от боли и замешательства – даже от столь сильных. Когда архонт склонился над ней с обломком деревянного пьедестала в руке, она откатилась назад и пнула Белла в подбородок обеими ногами, тем же движением подняв себя на ноги в прыжке. Она приземлилась на широко расставленные ноги и с руками, выставлеными перед собой. Белл, которого сильно шатнуло от пинка, почти не уступавшего по силе его удару, все же сумел восстановиться с такой же скоростью, как она, и теперь стоял перед ней, изготовив и кол, и кулак.

Люсита двинулась вперед – и резко остановилась, захваченная внезапным приступом тошноты. Подобного с ней не бывало со времен смертной. Ощущение прошло почти так же быстро, как появилось, но напугало ее сильнее, чем любое мыслимое действие Белла. Если ее недуг, чем бы он ни был, продолжал нарастать, если он был способен проявиться так внезапно и посреди боя, то она просто не могла себе позволить схватку с настолько могучим врагом, как архонт. По крайней мере, пока она не сможет лучше разобраться с тем, что с ней происходит.

Люсита почувствовала, что пришло время применить необычную тактику: начать говорить правду.

«Белл, послушай. В этом нет нужды. Сегодня ночью я здесь не как твой враг».

«Точно. Лучший убийца Шабаша случайно оказался в городе того, кого Шабаш считает своим главным предателем. Не знаю, что ты обо мне слышала, но я не настолько тупой».

Прежде, чем предложение отзвучало, Белл нырнул вперед, направляя в голову Люситы боковой удар кулаком. Если бы она сблокировала его, как инстинктивно сделали бы многие бойцы, то открыла бы левую сторону груди для кола, удар которого последовал спустя долю секунды.

Но Люсита была одной из лучших, и она поняла обманное движение чуть ли не раньше, чем Белл его начал. Вместо того, чтобы блокировать, она пригнулась под обоими ударами и широко размахнулась ногой, вышибая ноги из-под Белла. Тот жестко приземлился на спину, но мгновением позже сгреб себя на ноги – пусть не так грациозно, как Люсита до того, но не менее действенно. Он ожидал, что ему, поднимаясь, придется отбивать атаку, и удивился, обнаружив, что Люсита не воспользовалась преимуществом. Более того, она отступила на несколько шагов назад.

«Белл, послушай. Я здесь не за Джангалеаццо». – Это было более или менее правдой. Казнь князя-предателя не была ее основной задачей в Милане. Она всерьез подумывала убить его в качестве маленького приятного дополнения, но упоминать об этом не собиралась.

Если бы заявление Люситы не было подкреплено ничем, кроме ее честного слова, Белл бы уже атаковал вновь. Но от него не ускользнул тот факт, что схватка проходила немного слишком хорошо, по крайней мере, для него. Люсита занималась подобными вещами уже так с тысячу лет, если он правильно помнил (а он помнил правильно), так что сейчас ему должно было быть больно. Должно, но не было. И если это означало то, что Белл думал по этому поводу, то внезапно стало очень важно узнать больше. Он ни на мгновение не ослабил осторожности, но наступать все же не стал: «Ну ладно. Так почему ты здесь?»

Люсита на мгновение усомнилась, стоит ли ему говорить, но решила, что вреда от этого не будет. Даже если лично он не знал того, что она ему скажет, то его начальство наверняка уже знало. Про Камарилью можно было говорить что угодно, но Люсита знала, что шпионы у этой секты эффективные.

«Несколько старейшин Шабаша в последние недели пропали. Остальные ослабели, словно атакованные изнутри. Я предполагала, что это может быть первой ступенью какого-нибудь наступления Камарильи, возможно, какой-нибудь проклятый ритуал Тремер. И, будь все так, ваши люди, вероятно, связались бы с Джангалеаццо, чтобы получить от него закрытую информацию о европейских силовых центрах Шабаша. Я здесь в целях разведки, Белл, и ничего больше».

«И у могучего архиепископа Арагона не нашлось миньонов, которые могут сбегать по поручению?»

«У могучего архиепископа Арагона нет миньонов, которым бы она доверила дело подобной важности, хотя твои руководители явно мыслят по-другому».

Белл нахмурился. На самом деле он не хотел ей верить. Он хотел, чтобы это оказалось очередным трюком, ее попыткой скрыть тот факт, что слабость крови, поражающая Камарилью, на самом деле была затеей Шабаша. Но Люсита не только утверждала, что старейшины Шабаша испытали эту слабость, она, похоже, сама страдала от некоторых ее симптомов. Хотя мысль об этом плохо укладывалась в голове, у него возникло ужасное подозрение: Люсита говорит ему правду, или, по крайней мере, часть правды. Но если Камарилья не была ответственной за происходящее (а он был вполне уверен, что не была), и Шабаш тоже не был ответственным за него, то что оставалось?

Способности Люситы шли на убыль – но все еще оставались выдающимися. Что важнее, она умела извлекать преимущество из того факта, что противник отвлекся. Едва Белл открыл рот, чтобы задать еще один вопрос, Люситу, точно занавесью, окутали тени.

Когда они истаяли, Белл остался один с разнесенным музеем и предстоящими объяснениями.

Снаружи Музея Доисторической Антропологии
Монако

В среднем на дождливую погоду в Монако приходилось около шестидесяти дней в году. Нынешняя ночь не относилась ко средним. С небес рушились потоки воды, словно кто-то перевернул город набок, и Средиземное море оказалось над городом, а не под, как обычно. Пешеходы – в основном туристы, но и кое-кто из местных, - бежали по гостиницам и домам; и зонтики, и всеми любимые газеты-поверх-головы оказывались более или менее бесполезны против подобного потопа.

Даже сейчас, спустя час после рассвета, из музея выходило небольшое количество людей – в основном персонал, разделавшийся с вечерними делами и бегущий домой. Никто из них не знал, что кое-кто рассматривает именно их, а не экспонаты, о которых они заботились.

Через дорогу, крохотными немигающими глазками глядя на выходивших из дверей библиотеки, висела на ветке дерева большая черная летучая мышь. Она была совершенно неподвижна и лишь изредка ежилась, пытаясь стряхнуть со своего меха хотя бы часть воды.

В подобые моменты Беккету хотелось, чтобы вампиры были так же равнодушны к сырости, как к жаре и холоду. Мех помогал, как помогало и то, что он не чувствовал холода от дождя, но это не отменяло того факта, что он чувствовал себя чрезвычайно жалко. При большинстве других обстоятельств он бы уже давно сдался и решил заняться этим делом в какую-нибудь другую ночь.

Но они с Капанеем были в Монако уже почти две недели, следуя по ниточкам и по большей части возвращаясь с пустыми руками. Самира нигде не удавалось найти, будь то в его убежище или на его местах обычного пребывания (тех, о которых Беккет знал, по крайней мере). Не удавалось Беккету и откопать кого-нибудь из других Тремер, живущих в Монако. Когда он последний раз беседовал с Самиром, на всю страну, предположительно, приходилось всего трое Тремер. Но в стране, размеры которой были меньше, чем размеры большинства мегаполисов, найти кого-нибудь из трех конкретных вампиров не должно было быть такой уж невозможной задачей.

Наконец, Беккет наткнулся на другого вампира, который, в обмен на несколько сотен (выплаченных фишками казино) сообщил ему, что у одного из других Тремер Монако был гуль – по фамилии Рево, имени вампир не знал, - который работал в Музее Доисторической Антропологии. Если хоть кто-то в стране знал, где искать отсутствующих чародеев, и если предположить, что гуль сам не исчез вместе с ними, то он должен был знать.

И вот теперь Беккет, летучая мышь, смотрел, как уходят сотрудники музея. Их лица были в основном скрыты зонтами и другими средствами защититься от дождя. Он пытался найти человека, на которого у него не было даже внятного описания внешности. Беккет в попытке поднять себе настроение представил, как он слетает туда вниз, у всех на глазах превращается обратно в человека и, с интонациями Бела Лугоши, заявляет: «Я здесь за Рево». Он пронзительно пискнул: у рукокрылых это сходило за смех.

И затем, внезапно, Рево оказался на улице, замыкая маленькую процессию сотрудников, выходивших из музея. Он выглядел совершенно обыденно: мягкие коричневые волосы, мокрые от дождя, облепляли голову; дешевый костюм с распродажи – тело; на носу сидели очки. Беккет никогда бы его не заметил, если бы не его манера держаться и вороватый, отчаянный взгляд. Его глаза метались то туда, то сюда, словно ища пути к бегству, они были сощурены от дождя и ветра, и налиты кровью. Он сильно сутулился и волочил ноги, словно больной, понемногу оправляющийся от вируса. Возможно, этот человек просто был болен, но Беккету так не казалось. Он выглядел, как наркоман в ломке, но ему требовалось больше, чем затяжка никотина или доза.

Беккет последовал за ним, трепыхаясь в ночном небе. Дождь делал затею сложной, мешая эхолокации и отяжеляя крылья, но, к счастью, идти было недалеко. Всего несколько кварталов, и он уже заворачивал в дешевый (по крайней мере, по меркам Монако) многоквартирный дом. Через две минуты в одной из квартир четвертого этажа зажегся свет.

Окна были плотно закрыты от дождя, нигде не находилось места, чтобы могла пролезть мышь. Но, с другой стороне, Беккет не был ограничен одним сменным обликом. Он впорхнул в окно какой-то другой квартиры, открытое и ведущее в комнату без света, и сконцентрировался. Усилие, которое потребовалось, чтобы принять этот новый облик настолько быстро, много отняло: он бы вспотел, будь это обличье способно потеть, и он знал, что ему придется найти пищу до конца ночи. Мир стал серым, а затем растворился, когда зрение Беккета сменилось на чувство, больше похожее на осязание.

Сидя в большом кресле перед телевизором, включенным на каком-то платном канале, Рево не заметил, как в комнату сквозь окно вползла неестественная полоса тумана. Не услышал он и мягких шагов Беккета по ковру за спиной. Он почувствовал, что не один, только когда на его горло легли бритвенно-острые когти.

«Вечер, - сказал ему Беккет на безупречном французском. – Где часовня?»

На бульваре Мельниц
Монте-Карло, Монако

Вернувшись в комнату гостиницы за сумкой, сытый от крови гуля, Беккет стоял перед большим, но непримечательно выглядящим домом на задворках Монте-Карло. Ворота на территорию были открыты, и ни в одном окне не было света. Дождь спал до разражающей мороси, но гром и молния все еще периодически раскалывали небо.

«Ну разумеется, - подумал Беккет. – Какой же это покинутый дом с колдовством без «темной ночи с бурей и дождем», в самом-то деле».

Он коротко порадовался, что Тремер насадили вдоль линии забора несколько кустов. Это позволит ему разложить всю лавочку на газоне, не особо боясь, что его увидят с улицы. Он с полным правом ожидал, что у часовни будет несколько линий чародейной защиты, и вовсе не был настолько глуп, чтобы пытаться зайти внутрь, предварительно с ними не разделавшись.

Проблема была в том, что близкое рассмотрение не показывало никакой защиты подобного рода. Он оглядел дом всеми своими обостренными чувствами, включая способность видеть ауры. Он потратил некоторое время, осматривая землю на предмет мистических отметин, знаков, символов – чего угодно, что казалось неуместным и могло выдать барьер. Наконец, он просто простоял несколько минут, молча глядя на дом перед собой. Либо гуль соврал о местонахождении часовни (маловероятно, если учесть, насколько отчаянно он жаждал хотя бы попробовать кровь Сородича, что и предлагал ему Беккет), либо Тремер оставили место без защиты.

Либо же кто-то еще успел прибраться.

Беккет вслух обругал себя. Какого черта он об этом не подумал? В Камарилье знали, что Тремер исчезли: ебаный стыд, сам Хардештадт при нем об этом упоминал! И как он не додумался, что они позаботятся пройтись по адресам и подчистить все, что могли оставить после себя чародеи, пока это не успел сделать Шабаш или, что еще хуже, какие-нибудь сильно смелые смертные?

Вероятность найти внутри что-нибудь, что подскажет, куда делись Самир или остальные Тремер, таким образом, становилась почти нулевой. Но никакой нити получше у него все равно не было. Почему бы по ней и не пройтись.

Взвешивая каждый шаг, не моргая, непрерывно принюхиваясь на случай, если кто-то обнаружится рядом, Беккет приблизился к парадной двери дома. На какой-то момент он оказался близок к панике, когда, как ему показалось, заставил сработать какой-то оберег или другое мистическое средство защиты, оставшееся незамеченным. Его руки начали с невероятной силой чесаться, и он содрал перчатки, готовый увидеть, как они вспыхивают, или теряют цвет, или отгнивают, или что-нибудь еще. Тем не менее, они выглядели довольно обычно (насколько обычно могут выглядеть руки с когтями, покрытые мехом), а зуд прошел почти так же быстро, как начался. Когда прошло несколько минут, а ощущение не вернулось, Беккет мысленно пожал плечами и двинулся дальше.

Дверь была заперта простым замком, и на его вскрытие у Беккета с его отмычками ушло меньше минуты. Так себе безопасность. Он мог лишь предположить, что у Тремер, пока они здесь жили, были в наличии более мощные защитные средства. И все же его удивляло то, что команда чистильщиков Камарильи оставила дом настолько доступным, хотя всегда была вероятность того, что они пропустили нечто, не предназначенное для чужаков. Что-то было очень, очень не так.

Дверь, слегка скрипнув, повернулась на петлях, открыв узкую прихожую. В ней не было ковра, а единственным украшением стен была картина в абстрактном стиле. Фигуры на ней почти гипнотизировали, и Беккет понял, что, если смотреть уголком глаза, странные цвета и контуры складываются в знак треугольника-и-квадрата-в-круге, символ клана Тремер. Мило.

Дверные проемы открывались в обе стороны помещения, но не вперед. Беккет мог лишь заключить, что подобная конструкция была предназначена для обороны: короткое, стесненное пространство, в котором незваный гость не мог нормально маневрировать, пока защитники…

ЛОЖИСЬ!!!

Беккет давно уже научился доверять инстинктам. Они были острыми, и, дополненные его способностями не-мертвого, часто предупреждали его об опасностях, которые оставались незамеченными даже для его ночного видения и обостренных чувств. Так что, когда все его нутро крикнуло ему, что лучше всего сейчас быть на полу, он не мешкал ни секунды.

Когда Беккет воткнулся носом в паркет, прихожую сотряс грохот, и что-то, полыхнув над его головой, проделало дыру в двери позади. Беккет вскочил, глаза его горели даже ярче обычного.

«Белл». С их первой встречи с архонтом прошло уже довольно много времени, но забыть этого парня было не так-то легко.

Тео Белл, теперь одетый в привычные ему бейсболку и косуху, направлял для второго выстрела ствол помповика двенадцатого калибра. Беккет не знал, что Белл был вооружен помповым дробовиком, так как не смог починить поломанный Люситой полуавтоматический, и Беккета это не интересовало. Деловой взгляд на вещи говорил, что и помповик представляет собой достаточную угрозу.

За долю секунды в голове Беккета пронеслась, вальсируя, череда мыслей. Во-первых, Хардештадт, очевидно, в итоге решил, что он представляет собой слишком большую угрозу, хотя и непонятно: то ли из-за того, что Беккет уже знал, то ли из-за того, что мог узнать еще. Во-вторых, раз Белл уже начал стрелять, значит, возможность взять Беккета живым он не рассматривает; учитывая собственные Беккета возможности, это могло быть весьма мудро. И в-третьих…

В-третьих, Беккету было некуда деться. Он не мог бежать: даже если бы он по дороге каким-то чудом сумел не поймать в спину заряд-другой картечи, Белл, несомненно, был быстрее него. Он все еще не достиг тех дверей, рядом с которыми стоял архонт, так что не мог уйти ни в одну сторону.

Оставалось одно направление – вперед. «Черт, будет больно…»

По его венам понеслась кровь, давая ему всю дополнительную скорость и ловкость, что только можно. Беккет рывком вскочил на ноги и метнулся вперед. Вместо того, чтобы двигаться по прямой, он на ходу швырнул себя на левую стену и, следуя возвратному импульсу, качнулся вправо.

Как он и надеялся, первый выстрел Белла пробил глубокую дыру в левой стене, у которой Беккет был мгновением раньше. Второй, к несчастью, достал Беккета как раз в левое плечо.

В Беккета и раньше попадали, но даже его прочная шкура не смогла полностью защитить от такого мощного оружия на таком небольшом расстоянии. Боль от кусочков металла, рвущих его плоть, заставила его зубы сжаться, его Зверя подняться из глубины души. Стремление бежать прочь от дикой боли почти одолело его – он почувствовал, как его ноги дрогнули на бегу, - но желание оторвать руки-ноги источнику этой боли было еще сильнее. Глубокий звериный рык вырвался из глотки Беккета, и его когти прорвали кончики пальцев на перчатках. Архонт или нет, как смело это наглое существо грозить ему? Ему?! Старейшине вдвое старше самого Белла!

Пытаясь удержать Зверя на более или менее коротком поводке (против врага вроде Тео Белла потребуется весь здравый рассудок, сколько есть), Беккет нырнул вперед. Дробовик выстрелил еще раз, левее того места, где он уже находился, и после этого он обрушился на архонта. Он услышал стук, когда выбитый дробовик упал и прокатился по полу, а потом уже не видел и не слышал ничего, кроме врага перед собой.

Белл со своей скоростью почти сумел уклониться от атаки. Он шагнул назад, и когти, которые вполне могли бы вырвать его сердце, всего лишь прочертили по его груди кровавые полосы. Беккет знал, что рана должна адски болеть – но, если и так, архонт не подал ни малейшего вида. Белл начал бить, наносить чудовищно сильные и при этом молниеносные удары кулаками, локтями и коленями. Он действительно был намного быстрее Беккета, и сильнее, но Беккет мог выдерживать трепку совершенно богомерзкой силы. Черт, да одного попадания в плечо многим Сородичам хватило бы, чтобы лечь. Беккет знал, что теперь бой представляет собой гонку: сумеет ли он нанести решительный удар когтями прежде, чем Белл измолотит его до отключки, торпора или чего похуже.

Ощущение было, словно Беккет попал под град, только градины были размером с мусорные контейнеры. Все его тело тряслось, кости протестующе выли, а архонт наносил удар за ударом с такой скоростью, что Беккет и надеяться не мог блокировать или уклоняться. Все, на что его хватало – защищать руками грудь и лицо да высматривать дыру в защите врага.

Он еще раз подумал о бегстве, но с ярящимся Зверем внутри и непрерывными ударами снаружи он просто не мог сконцентрироваться, чтобы сменить облик на более пригодный для бегства. Вместо этого он неожиданно извернулся и впечатался в Белла здоровым плечом, сбивая того с ритма. Он надеялся, что так выиграет момент для собственной атаки, но Белл, хотя и шатнулся, сгреб Беккета – одной рукой за горло, другой за ремень, - и впечатал его в потолок. Вокруг них посыпались куски гипсокартона и уплотнителя, а так же щепки от несущей балки. Беккет почувствовал, как хватка архонта сжимается у него на горле, и усомнился: хватило бы Беллу силы оторвать ему голову, или он просто собирается переломить Беккета через колено?

Ждать и выяснять на опыте он не собирался. Беккет наощупь схватился за обе руки Белла – когтями вперед. Его большие и указательные пальцы встретились между костями предплечий Белла.

Тогда архонт взвыл и отшвырнул Беккета вниз по коридору, не думая ни о чем другом, кроме того, чтобы прекратить эту боль, убрать эти неестественные когти, которые вонзились в его плоть. Беккет болезненно ударился об пол и прокатился по нему почти до самой двери. Приземлившись, он выбросил руку в сторону. Если он правильно заметил, куда упала игрушка…

Белл уже шел к нему по коридору, в глазах его было убийство, в лице проступал Зверь. Беккет перекатился в более или менее сидячее положение и вскинул с пола дробовик. Не тратя время и концентрацию, чтобы втянуть когти, он просто оторвал скобу, прикрывавшую курок, долю секунды наслаждался тем, как расширились глаза Белла, когда он увидел дуло собственного дробовика, и выстрелил. И выстрелил еще раз. И еще раз, так быстро, как он только мог передергивать затвор.

Вообще-то, Беккет не был лучшим в мире стрелком. Он предпочитал использовать огнестрел только против смертных, если таковых оказывалось много, а в общении с Сородичами полагался на свое «естественное» оружие. Но на таком ограниченном пространстве даже Беллу было бы трудно уклониться от выстрела картечью, а тем более от нескольких подряд. Архонт припал на одно колено, когда хорошая часть его левой ляжки попросту исчезла под ударом свинца.

Опираясь на дробовик почти как на костыль, Беккет с трудом поднялся на ноги. Все его тело тряслось, когти дрожали от желания запустить их в плоть врага и омыть его кровью.

Но Беккет, хотя и считал себя хищником, решительно предпочитал оставаться чем-то большим, чем орудие Зверя. Кроме того, хотя его положение теперь, когда его смерти хотел Хардештадт, вряд ли могло так уж сильно ухудшиться, он знал: оставив за спиной пепел архонта, он его не улучшит.

«Я не хочу тебя приканчивать, Белл, - тихо сказал он, хотя на самом деле довольно сильно хотел. – Но я клянусь, если ты…»

Когда Белл поднял голову и встретился с ним взглядом, Беккет сбился, и ему пришлось подавить очень человеческое желание сглотнуть. В чертах Белла не оставалось никаких признаков разума. Глаза были сужены, и Беккет был готов поклясться, что видит в них почти такое же свечение, как в своих собственных. Челюсть архонта отвисла, клыки торчали наружу. Из груди и горла Белла вырвался низкий, басовитый рокот. И неторопливо, словно боль была всего лишь мелкой неприятностью, а не агонией, как на самом деле, он начал подниматься на ноги.

«Вот дерьмо».

Ну все, договориться теперь точно не выходило, и он совершенно не собирался разбираться с вампиром подобной силы, впавшим в ярость. На долю секунды Беккет подумал о дробовике: на такой дистанции одного заряда в голову могло хватить, чтобы прикончить даже такого живучего вампира, как Тео Белл. Потом, тихо ругнувшись, он выпустил последние остававшиеся заряды по раненой ноге встающего архонта – это могло еще сильнее его замедлить – швырнул пустой дробовик Беллу в ноги и бросился бежать. Белл сейчас не ощущал боли, но увечье, нанесенное его ноге, само по себе должно было не давать ему бегать на полной скорости, сколько бы крови он ни вкачал в ногу, – по крайней мере, в ближайшие минуты. Беккету, с другой стороны, было очень больно – его плечо пылало, словно в огне, - но ноги у него работали как надо. Теперь, когда из уравнения был исключен дробовик, ему достаточно было оторваться от Белла, чтобы тот не сгреб его в процессе превращения в летучую мышь, и можно будет смыться.

Его ноги простучали по полу и земле почти со скоростью пулеметной очереди. Беккет пронесся по главному газону участка и вылетел из главных ворот; прямо сейчас его не сильно заботило то, какое зрелище он при этом собой представляет. Он слышал за спиной рев архонта, знал, что еще не выиграл достаточно времени. Повернув, он метнулся по тротуару, обогнул нескольких запоздалых пешеходов, которые таращились на них в шоке, мельком взмолился о том, чтобы не поскользнуться на какой-нибудь луже от почти прекратившегося дождя…

На улице позади него неожиданно раздался вой – болезненный звук сирены, который по всей Европе используют полицейские машины. Маленькая машинка вывернулась из-за поворота с такой скоростью, что чуть не перевернулась, и вылетела на тротуар на пути у вампиров. «Так, а ну-ка, - по-французски закричал один из полицейских, когда они оба выскочили из машины, -объясните мне, что…»

Белл рванул первого полицейского на себя с воплем первобытной ярости, который почти заглушил крик боли и ужаса человека. Второй с расширенными глазами побежал к ним вокруг машины, шаря у пояса в поисках кобуры. На какой-то момент сложилось так, что на Беккета никто не смотрел, и этого момента было вполне достаточно.

Он мог бы вмешаться. Возможно, должен был вмешаться. Возможно, ему следовало просто вышибить Беллу мозги, пока была возможность.

Но он не сделал этого тогда – и не вмешался сейчас. Игнорируя боль в плече (и, хотя это было несколько сложнее, крики полицейских), он перемахнул через ближайшую стену – каменную ограду, окружавшую еще один участок, - и исчез. Если бы кто-нибудь смотрел в ту сторону, он, возможно, заметил бы крупную летучую мышь, взлетевшую со двора неровными движениями, словно у нее плохо работало левое крыло.

На бульваре Принцессы Шарлотты
Монте-Карло, Монако

Ощущение теплой крови в горле и первые подергивания начавшегося исцеления медленно возвращали Белла в сознание. Его зрение понемногу сфокусировалось, а давление, тяжело колотящееся в его черепе, слабело, пока он вновь не смог мыслить рационально. В глазах у него, казалось, продолжало плыть, перед ними мелькали вспышки, и до него не сразу дошло, что он в упор смотрит на мигалки на крыше полицейской машины.

«Ох, бля».

Белл посмотрел ниже. Он был полностью залит кровью. В его руках безжизненно висел полицейский, горло которого было разорвано до самого позвоночника. Второй лежал на бордюре, и было видно, что у него переломаны конечности. Белла пронзила боль от изодранных рук и изувеченной ноги, но он, по крайней мере в ближайшие несколько минут, был способен не обращать на нее внимания.

Это… это было неправильно. Белл лучше контролировал себя, чем большинство его необузданных собратьев по клану Бруха, но все же и ему приходилось впадать в приступы ярости, безумного и жестокого гнева. Но чтоб настолько? Он ни разу до того не испытывал ярости такой силы, чтобы потерять не только контроль, но даже способность осознавать или запоминать происходящее. С того момента, как Беккет его подстрелил, и до этой минуты его память заполняли только коротенькие обрывки. Он не помнил, как добрался сюда, а от того, как он рвал копов, осталось лишь несколько кровавых картинок в мозгу.

С ним было что-то не так, и сильно, и он не собирался гоняться за таким опасным противником, как Беккет, пока не выяснит, что именно.

Прибыли еще полицейские, а так же скорая помощь (ей мало что осталось делать, кроме как прибраться), но ни Белла, ни первой полицейской машины к этому времени не было. Машину полиция Монако нашла брошенной через несколько кварталов, но, хотя они охотились много месяцев, они так никогда и не нашли убийцу копов.

Плантация Томпсон
За пределами Саванны, Джорджия

Даже сквозь пол и толстый ковер они слышали множество Сородичей, которые, ожидая их появления, были заняты светским общением в обеденном зале. Хардештадт лично созвал местный конклав, и на нем присутствовали почти все могущественные или важные вампиры Камарильи на пять сотен миль вокруг. Никто из них точно не знал, что предполагается обсуждать, хотя предположения варьировались от нового наступления на Шабаш (Саванна в прошлом году отбила набег Шабаша, и многие видели в этом первый шаг к возвращению Атланты) и до обсуждения заболевания крови, которое многие называли «увяданием», и которое продолжало распространяться.

Эти последние предположения были довольно близки к истине. Хардештадт действительно намеревался ознакомить их с последними событиями. Сразу несколько городов – Лондон, Хьюстон, Глазго, Ницца и другие – натолкнулись на универсальное решение сразу для проблемы увядания и проблемы распространения «пророков», кричащих о Геенне. Это решение Хардештадт, при помощи архонтов и местных шерифов, намеревался сделать официальной политикой Камарильи.

Но обсуждать все это предстояло позже. Прямо сейчас ум Хардештадта был занят другим.

Он находился в том самом кабинете, где за несколько недель до того говорил с Беккетом, и был в нем не один. Перед ним в одном из кресел с подушками сидела хозяйка дома, Виктория Эш, теперь одетая в простое черное платье сообразно серьезности собрания.

«Что произошло, когда вы встречались, мисс Эш» - спросил Хардештадт.

Виктория переключила внимание с обдумывания предстоящей встречи на более сиюминутные вопросы: «Я приобрела находки, как мы и договаривались, и он ушел. Я бы его больше и не увидела, если бы вы не избрали мое поместье местом встречи».

«И это все? – На лице Хардештадта отразился скепсис. – Он не пытался объяснить, какое значение имеют эти находки, или как они относятся к истории или мифологии Сородичей?»

Эш нахмурилась: «Насколько я понимаю, Хардештадт, они не относятся ни к нашей истории, ни к нашей мифологии. Потому он и хотел их продать».

«Может, и так, - пробормотал Хардештадт, словно про себя, но Эш это не обмануло: если он сказал что-то вслух в ее присутствии, значит, хотел, чтобы она услышала. – Беккет вряд ли расстался бы с чем-то, что, по его мнению, могло бы содержать какой-то из его драгоценных ответов. Это, правда, не значит, что он не оставил бы подобных вещей на сохранение кому-то, кому он доверяет».

«Ну, знаете. Я не настолько хорошо с ним знакома. У него были безделушки на продажу, мне они понравились, я их купила. Даже мы не настолько подвержены паранойе, чтобы увидеть здесь что-то, подобное заговору».

Хардештадт кивнул: «Вы, разумеется, правы. Пойдемте, нам не следует более заставлять наших гостей ждать». – Но, несмотря на слова согласия, в его глазах оставалось подозрение.

Виктория Эш поежилась при мысли о том, что Хардештадт может быть врагом, и в очередной раз задумалась: что такого мог натворить Беккет за считанные недели, чтобы стать настолько опасным для Основателя Вентру.

Hotel de Paris
Монте-Карло, Монако

Капаней поднял взгляд на летучую мышь, которая дергаными движениями втащилась в открытое окно и, уже падая на пол, превратилась в избитого и обожженного Беккета. «Мы отбываем?» - мягко спросил он.

«Капаней, ты даже не представляешь, насколько сильно мы отбываем». Беккет, явно стараясь не двигать левым плечом, начал швырять на кровать свои немногочисленные пожитки. Внезапно он замер.

«Дерьмо! – Беккет резко сел на кровать, не замечая, что при этом смахнул на пол половину разложенных вещей. – Сумку забыл».

Капаней принял озабоченный вид: «Там находятся материалы, которые нам нужны?»

«Нет, только кое-какие простенькие расходники для тауматургии. Их можно заменить. Мне просто нравилась эта долбаная сумка». Ну ладно. По дороге в аэропорт заведет другую. Он подумал о том, чтобы сбегать на улицу подкормится, но понял, что не особенно голоден – довольно странно, учитывая, сколько крови он сжег за эту ночь. Казалось, что сам его Зверь стал вялым и не интересовался даже базовыми потребностями.

Прежде, чем он мог бы еще сильнее озадачиться этим феноменом, ход его мыслей был прерван.

«Беккет, куда мы направимся?»

Это был хороший вопрос. У него уже были контуры складывающейся идеи, но ему очень, очень не нравилось, куда его эта идея ведет. Вместо того, чтобы сразу ответить Капанею, он сначала сверился с часами – да, уже достаточно поздно, чтобы в месте, куда он звонит, село солнце, - и поднял свой спутниковый телефон.

«Беккет, - голос Окулоса ответил ему уже после нескольких гудков. – Как там твои дела?»

«Слово «отвратительно» и половины не покроет. А с твоей стороны что?»

«Становится хуже, Беккет. Эта болезнь, или проклятье, или что там оно такое, она распространяется. Камарилья созывает конклавы на сей счет».

«Проклятье».

«Ну, можно и так сказать. Она стала непредсказуемой. Несколько жертв сообщали, что на время становились сильнее прежде, чем начинали слабеть, но прилив всегда временный. И она не ограничивается теми, кто действительно стар. Даже несколько ancillae уже стали жертвами. Тем временем у каждого второго вампира от Парижа до Покипси есть собственная теория насчет причин. На первом месте в сборном списке подозреваемых, конечно, Тремер, но Геенна уверенно держит второе место. По слухам, Шабаш начал открывать каждый ритуал цитатой из одного из пророчеств: «Где ваша гордость, где ваша сила, где гнев, что должен был устоять?», и прочая срань в таком духе».

«Святый Боже, Окулос. Это не Геенна. Насколько же они все доверчивы!?»

«А я-то что? Я не из тех, кого цепляют вопли ноддистов. Но уже куча неонатов начала прислушиваться, и Камарилья с ума сходит, пытаясь удержать крышку на коробке».

Беккет напрягся. Зная склонность его друга преуменьшать… «Окулос, что они делают?»

«Ну, ты понимаешь, что это только слухи, Беккет. Но много самых громких сторонников теории Геенны исчезают. Внезапно».

«Их казнят?»

«Может, еще хуже. Ходят слухи, что кровь Сородичей временно снимает симптомы, Беккет. Не лечит, но восстанавливает потерянную силу. Никто из тех, кто на самом деле что-нибудь знает, не говорит, но стали слышны шепоты о складах и старых офисных зданиях, превращенных в концлагеря – и закусочные. А кривая насилия на уличном уровне взлетела до небес».

Срань Господня. Беккет не сомневался, что слухи преувеличены – они всегда преувеличены – но, чтобы такие истории хотя бы начали циркулировать, должно было начать твориться что-то крупное. Ему надо было двигаться.

«Как насчет того поиска, о котором я просил? Нашел что?»

«Ну смотря что. Я нашел довольно много замешательства, довольно порядочно испуга и след из поехавших крыш».

«Черт, если хочешь сказать «нет», то можешь так и сказать».

«Извини, Беккет. Я посмотрел везде, где умею, я прозвонил все контакты, что у меня есть, и все контакты, что были у них. Все часовни пусты, все убежища покинуты. Если бы я сам на своем веку не встречался с несколькими лично, я бы и сам усомнился, а были ли Тремер вообще».

Беккет длинно и многоэтажно выругался на нескольких мертвых языках.

«Я должен поговорить с чародеями, Окулос. Слабость крови, странные происшествия, знамения апокалипсиса… Все это просто вопит о Тремер».

«Ну, наверное, найдутся другие мистики, с которыми ты бы смог обсудить эти дела».

Найдутся ли? Беккет знал порядочное количество практиков магических искусств. Некоторые были Сородичами, которые, как и он сам, смогли приобрести некоторые навыки по части тауматургии вне опеки Тремер. У нескольких других кланов были свои формы магии крови – зачастую менее гибкие, чем тауматургия, но не менее мощные. У него даже было много контактов среди смертных магов, вроде Нолы Спайер в Лос-Анджелесе или Иосифа Равида в Тель-Авиве.

Но так, навскидку, он не верил, что кто бы то ни было из них сможет предоставить нужные сведения. Ни у кого другого попросту не было такой профессиональной привязанности к магии крови – и, что более важно, архивов и глубинных исследований по теме, - как у Тремер. Кроме того, если Тремер все же ответственны, никто другой этого не подтвердит. Если Беккету придется искать источники поменьше, он так и поступит, но не раньше, чем попробует последний вариант подобраться к основному.

Хотя ему совершенно не хотелось этого делать.

«Окулос, - сказал он, мгновение помолчав, - у меня сейчас нет доступа к компьютеру». – Вот и для него пришло время осовремениться и завести ноутбук. Еще одна вещь, которую нужно будет сделать завтра вечером по дороге.

«Могу тебя попросить посмотреть для меня расписание поездов?»

«Конечно. – Сверхчуткие уши Беккета различили по ту сторону трубки стук пальцев по клавиатуре. – Куда изволите?»

Беккет прикрыл глаза.

«Вена».

На крыше здания Банка Санва
Лос-Анджелес, Калифорния

Ночной воздух обтекал лицо князя Тары ровным потоком ветра. С высокой крыши одного из многочисленных небоскребов даунтауна она взирала на город, который пыталась умиротворить – безуспешно, во всяком случае, пока что. Полностью оправившись от ран, полученных от рук Дженны и ее неудачников, князь тем не менее не привлекала к себе ненужного внимания и наблюдала за ходом событий.

События шли плохо. Конфликт стремительно становился партизанской войной не хуже, чем любой поход Шабаша; несколько старейшин все еще сражались из разных скрытых убежищ, но большинство примогенов и прочей городской элиты было перебито, либо захваченные в убежищах, либо загнанные, как собаки. Ночь за ночью худокровные Сородичи прибывали со всей страны, очевидно, привлеченные сообщением о том, что им подобные составили отдельную группировку. В Лос-Анджелесе уже собралось больше вампиров, чем Тара когда-нибудь видела зараз, и она не была уверена, что человеческое население сможет справиться с подобным наплывом хищников. При других обстоятельствах, это могло бы быть интересным социологическим опытом, но сейчас было лишь помехой.

Изначально она планировала скооперироваться с другими старейшинами города, но теперь их число было недостаточным, чтобы отбиваться от растущей орды. Она запросила помощи у соседних князей и Камарильи в целом. Теперь они послали подкрепление, о да: учитывая «текущее положение дел», они не могли позволить, чтобы из их хватки вырвали целый город, - но она понятия не имела, насколько сильным оно будет и насколько быстро придет. Не была она уверена и в том, что прибывшие силы позволят ей играть сколько-нибудь заметную роль в отвоевании ее города, а если нет, если она потерпела здесь полное поражение, она не знала, насколько долго сможет оставаться князем Сан-Диего. Сородичи в большинстве своем не позволяли неудачникам надолго задерживаться у власти.

Единственным ее утешением было то, что Кросс и МакНилы все еще сражались друг с другом с той же яростью, что раньше. Очевидно, старые анархи жаловали худокровок не больше, чем все остальные. Но, хотя они могли ослаблять друг друга, эти две фракции не были способны друг друга уничтожить – без посторонней помощи. И потому, хотя ей казалось, что ее гордость извивается и кусает ее изнутри, как проглоченная гадюка, она обратилась к единственной оставшейся силе, которая, как она полагала, может суметь ей помочь.

«Спасибо, что пришли» - сказала она через плечо, неспособная повернуться и встать лицом к лицу с человеком – с существом – которое стояло за ее спиной.

Умысел Четырех Ветров, достопочтенный член Мандарината Нового Обещания, поклонился, хотя она этого и не видела: «Для меня честь оказать вам услугу». Он был высок, почти до ненормальной степени, и худ. Лицо его было гладко выбрито, одет он был в темно-синий в узкую полоску костюм от Армани, болтавшийся на нем, как на вешалке. Будь он смертным, Тара дала бы ему около сорока, плюс-минус. Поскольку он был одним из Катаян (или Куэй-Дзин, как они звали себя сами), существом, подобным вампиру, но не родственным Сородичам, его возраст мог быть практически каким угодно.

«Обдумал ли Мандаринат мое предложение? Я знаю, что большинство из ваших родичей оставили Лос-Анджелес, но любой из вас все еще стоит любых троих анархов, не меньше». – Она, скрепя сердце, согласилась предложить вдвое больше изначально обговоренной дани – хотя десять миллионов были слишком большой суммой, чтобы выплатить ее без напряжения, - если Катаяны окажут ей помощь в возвращении ее города».

«Они обдумали его».

«И каково было их решение?»

«Увы, князь Тара, было решено так: поскольку мы, вероятнее всего, вскоре присоединимся к нашим братьям дома, нам лучше принять пять миллионов и не делать ничего, чем десять миллионов и ввязаться в еще один конфликт».

Глаза Тары сузились, и она обернулась, закипая яростью: «Ты, ебаный идиот! Если я не верну себе город, вы вообще не получите дани! Ты…»

И тут она поняла. Умысел Четырех Ветров ухмыльнулся улыбкой намного боле широкой, чем мог бы продемонстрировать человек (или Сородич), а дверь на лестницу за его спиной распахнулась, и эта сука Кросс – в компании по меньшей мере дюжины своих людей – выскочила на крышу.

«Сукин ты сын!»

Умысел Четырех Ветров молча пожал плечами, поклонился Дженне Кросс и пошел вниз по ступеням.

Ну что ж, однажды она уже уделала этих ублюдков, и в тот раз у нее не было места для маневра. Пускай увидят, на что на самом деле способен старейшина! Князь Тара начала бежать, уклоняться на немыслимых скоростях. Она позволила своей силе и ярости хлынуть из нее, создавая эмоциональную мощь, которая должна была повергнуть младших Сородичей на колени.

На пятом шаге она почувствовала неладное. Она не двигалась так быстро, как должна была…

На седьмом первая пуля вонзилась в ее плечо и развернула ее на бегу. Еще несколько десятков прошли сквозь ее лицо, горло, ребра, живот, и каждая оставляла за собой след боли, боли, которую она не должна была чувствовать.

Как ни странно, последняя мысль князя Тары была совершенно спокойной и совершенно рациональной: «Как странно, - подумала она, - что я была так сильна в последний раз, когда с ними встретилась, и так слаба сегодня. Эта болезнь совсем бессмысленная».

А затем сила залпа выбросила ее за бордюр крыши. Прошло еще несколько секунд, и князь Тара более не чувствовала ничего.

На крыше здания Банка Санв
Лос-Анджелес, Калифорния

Дженна Кросс перегнулась через край крыши, подавив приступ головокружения. «Не думаю, что после такого выживет даже старейшина, - сказала она остальным за ее спиной, - но езжайте вниз, и пусть Тоби и Крис посмотрят на ее остатки, просто для верности. Скорее, прежде чем там начнет собираться толпа».

Большинство ее людей один за другим втянулись в дверь на лестницу вниз, и Кросс осталась на крыше всего с двумя спутниками. Оба были бородаты, но в остальном спутать их было никак нельзя. Первый мог бы показаться могущественной личностью: широкоплечий, с острыми чертами лица, длинными черными волосами и густой, но ухоженной бородой. Когда-то он и правда был могущественной личностью, когда был силой перемен и анархии среди Сородичей, легендой своего времени. Теперь он был облачен в драные штаны и вызывающую зуд шерстяную тунику, перепачканную кровью от многочисленных кормежек – современный эквивалент пепла и власяницы. Не то чтобы он не мог о себе позаботиться. Просто другие вопросы занимали его больше, чем собственная внешность.

Борода второго была поопрятнее, он был одет в грубые ботинки и фланелевую рубаху. Его звали Сэмюель, и он знал Дженну заметно дольше, чем Дженна знала его.

«Ну усраться, доча, - сказал более растрепанный из этих двоих. – Ты это сделала. Взъебала еще одного из тех, кто мог бы положить нам конец».

Дженна нахмурилась: «Я не твоя дочь, дядя Джек. Я уже тебя просила меня так не называть».

«Можешь еще попросить солнце не подниматься, сладкая моя. То есть результат будет тот же».

На этот раз он услышал в ответ вздох: «Пошли, дядя. Не хотелось бы, чтобы нас забыли при отъезде».

«Нет, мы бы этого точно не хотели».

Дженна Кросс, самая свежая колючка в боку Камарильи, и вампир по имени Смеющийся Джек, бывший вожак анархов, превратившийся в пророка наступающей Геенны, вместе ушли с крыши. Сэмюель смотрел им вслед, пока они не скрылись, и только тогда медленно пошел за ними.

Дом в пригороде
Сьюдад-Хуарес, Мексика

Люсита выскользнула из дома на краю города – прежде, чем кто-то найдет хозяев, пройдет достаточно времени, - и обманчиво мирной походкой зашагала по неровной, разбитой дороге. Сейчас, меньше чем через час после заката, звуки дневной жизни города еще не угасли. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы подняться так рано и как можно скорее начать поиски.

Ее теория относительно Джангалеаццо не подтвердилась (и к тому же чуть ее не угробила). Не дали результата и никакие другие нити, по которым она следовала в последующие недели. Люсита была терпелива, она научилась этому за многие сотни лет, пока выслеживала тех, кого другие хотели видеть уничтоженными. Но она еще не была привычна к неудачам таких масштабов. Все, что у нее было, - ее первоначальные предположения, плюс соображения о том, чем слабость крови и насилие не являются.

Она наконец решила еще раз последовать тому, что ее инстинкты подсказывали с самого начала – поговорить с Ахавом Каном, нынешним верховным Серафимом Черной Руки. Рука была больше, чем просто военным органом Шабаша. Они были фанатиками и последователями культа Геенны, даже по меркам секты, основанной в том числе и чтобы избежать Геенны или выжить в ней, и они не плясали под ту же дудку, что остальной Шабаш. Люсита не думала, что они могли отвечать за появление этого проклятия (или чем там оно было), но высокий уровень насилия и странные исчезновения определенно входили в компетенцию Черной Руки.

Итак, если никто не собирался помочь ей связаться с Джалан-Ахавом по телефону, она нанесет ему личный визит. И если для этого требовалось обшарить весь Хуарес здание за зданием (поскольку все, что ей было известно – это что его обычное убежище и штаб-квартира были где-то в городе), что ж – старость ей не грозила.

Сегодня она начнет, посвятит ночь разведке и оценке местности. Она найдет хотя бы кого-нибудь еще из местных Каинитов, доведет до общего сведения, кто она и чего ищет. Один из них расскажет ей то, что она хочет, или за ней придут из Черной Руки. В любом случае, она…

«Я знала, что со временем ты придешь сюда, Люсита».

Люсита была старейшиной, лишь немного моложе тысячи лет. Она несколько лет назад отбросила остатки человечности и теперь гордилась своим продвижением по так называемому Пути Ночи. Но она только и смогла, что подавить очень человеческий вздох удивления от звука голоса – этого голоса – который уже не предполагала услышать еще раз.

«Фатима…»

Ассамитка мягко выступила из теней и жестом пригласила Люситу последовать за ней в широкий проезд между двумя покинутыми домами. Настороженно ища глазами какую-нибудь ловушку, хотя на самом деле и не ожидая ее найти, Люсита двинулась следом.

Она совершенно не представляла, как понимать эту встречу. За многие годы они с Фатимой были близки во многих пониманиях этого слова. Они были друзьями. Они были врагами. Они любили друг друга, так, как могут любить две не знающих смерти сущности, отягощенные одним и тем же проклятием, любовью, которую смертные, отягощенные их разнообразными похотями, не способны постичь.

Когда они в последний раз расстались четыре года назад, это произошло в тайном убежище Фатимы в пустыне к северо-западу от Медины, в Саудовской Аравии. И это расставание проходило в недружелюбной атмосфере.

«Ты изменилась, Люсита, с тех пор, как мы говорили в последний раз. Это… Это не ты».

Удивление архиепископа резко сменилось надменностью и даже гневом. «Это я. В первый раз с тех пор, как этот ублюдок ввел меня в его мир, это я! И тебе-то что об этом знать? В последний раз, когда мы говорили, ты толкала меня действовать, побуждала определиться, на какой стороне я нахожусь, с кем держусь вместе, а сама сидела на песке и камнях, ожидая какого-то великого послания от Аллаха, чтобы выбраться в мир и начать что-то делать».

«Я лишь наблюдаю, Люсита. Я не сужу. Ты могла бы ответить мне той же любезностью».

Люсита ощерилась и начала наступать на Ассамитку, стремясь пройти мимо нее: «Уйди с моей дороги, Фатима».

«Нет. Прошлое есть прошлое, возможно, его не исправить. Но в память о том, чем мы были, я пришла тебя предупредить. Черная Рука не поможет тебе, Люсита. Не ищи их».

Люсита шагнула назад, и лишь боец настолько опытный, как Фатима, смог бы ощутить, как ее мышцы слегка шелохнулись, напрягаясь. «А ты это знаешь? Не иначе, Аллах пришел к тебе в пустыне и рассказал тебе, - говоря это, Люсита пригнулась и попыталась подсечь ноги Фатимы; Ассамитка легко перепрыгнула через ее ногу и сама с разворота направила размашистый удар ногой в голову Люситы, - что я напрасно трачу свое время?»

«После того, как ты оставил мой дом, - объяснила Фатима, одновременно проводя серию ударов кулаками и локтями, которая уложила бы на месте большинство противников, - я осознала, что само твое появление и было знаком, которого я ждала. Для меня настало время еще раз выйти в мир».

Люсита поднырнула под два удара, заблокировала локти чередой быстрых движений предплечьями, - однажды она слышала, как такие движения в шутку называют «игрой в бокс», -затем на следующем ударе поймала вытянутую руку Фатимы и перебросила Ассамитку через свое плечо. «Я – знак от Бога? – не останавливая движения, она глумливо хмыкнула. – Бесценно, Фатима. Похоже, жара пустыни испекла тебе мозги».

Фатима выбросила одну ногу перед собой и восстановила баланс прежде, чем впечаталась бы в бетон. Другая нога распрямилась в пинке, пришедшемся в лоб Люситы. Архиепископ отшатнулась, а Фатима выпрямилась – из угла, который казался совершенно невозможным.

«Неужели? Не твой ли собственный Путь Ночи учит, что вы выполняете конкретную роль в замысле Господа?»

«Откуда тебе известно…»

«Оставив пустыню, - продолжила Фатима, равнодушно переступив через тоненькое щупальце тьмы, которое попыталось захватить ее лодыжки сзади, - я приложила значительные усилия, чтобы навести связи и наладить взаимодействие с теми, кто мог бы оказаться союзником против мощи Аламута». Фатима была одной из тех Ассамитов, кто предпочел идти своим путем вместо того, чтобы по велению Ур-Шульги отречься от своей веры. Она выжидательно смолкла, и на сей раз атаковала Люсита, наступая в низкой стойке и нанося удары в голову руками, коленями и голенями. Фатима обнаружила, что отступает, неспособная блокировать их все.

«Ты же не собираешься сообщить мне, что присоединилась к Черной Руке, Фатима. Ты…» Остаток комментария Люситы оказался оборван, когда Ассамитка резко наклонилась навстречу ее атаке, в процессе получив тяжелый удар в плечо, и каменно-твердыми пальцами ткнула Люситу в солнечное сплетение. Грудь архиепископа пронзила боль, и воздух, который она вдохнула для речи, вылетел наружу с громким вздохом.

«Разумеется, я не… - Она качнулась назад, когда Люсита, согнутая болью от ее удара, превратила внезапное движение в удар головой, пришедший Ассамитке точно в подбородок. Она на секунду смолкла, подвигав челюстью, проверяя, осталась ли она в рабочем состоянии. – Но я поддерживала с ними связь, - продолжила она, проглотив полный рот собственной крови. – Я оказывала им помощь в некоторых вопросах, как и Камарилье. Мне нужны союзники, Люсита, убежища, в которые я могу отступить в любой момент, если Ур-Шульги отправит за мной остальных».

«Черная Рука не доверяет чужакам».

Фатима одной рукой поймала на лету кулак Люситы, другой сжала ее запястье: «В эти неспокойные ночи они иногда предпочитают честных чужаков предателям в рядах Шабаша, предателям, с которыми им придется разделаться до того, как все закончится».

Люсита перекатилась назад, утянув за собой Ассамитку за ее же собственный захват, и ударила ногами. Фатима жестко приземлилась на мостовую, а Люситу пинок вернул на ноги: «Ты говоришь, что за исчезновение старейшин отвечает Черная Рука?»

Ноги Фатимы закрутились, точно штопор, и она тоже оказалась на ногах, в широкой стойке: «В некоторых случаях. Некоторые на самом деле исчезли из-за… других причин. Но, когда начала распространяться эта слабость крови, несколько старейшин Шабаша устрашились того, что пришла Геенна, и решили попытаться найти представителей поднимающихся древних и договориться с ними вместо того, чтобы сражаться. Ради блага секты этих старейшин нужно было устранить».

«А почему в Руке не хотели сказать мне об этом сами, или помочь мне отыскать источник слабости и тех, кто по-настоящему пропал?»

«Очень просто, Люсита: они тебе не доверяют. В Шабаше ты всего несколько лет, а заклятым врагом секты была много веков. В Руке не знают, лояльна ты, или же сменишь флаг при первой возможности». Видя, как лицо Люситы исказила ярость, Фатима поспешно добавила: «Это их сомнения, а не мои».

«Значит, мне достаточно убедить Ахава Кана», - заключила Люсита и подчеркнула последние слова пинком в корпус Фатимы.

Фатима заблокировала удар: «Ахав Кан тоже пропал, Люсита».

С легким ворчанием Люсита выпрямилась и уронила руки вдоль тела. Фатима сделала то же, и несколько секунд они смотрели друг для друга.

«Мы сражались? – Наконец спросила Люсита. – Или разминались?»

«Не уверена. Если бы я предоставила тебе брешь для смертельного удара, ты бы воспользовалась?»

Люсита не смогла ответить, да Фатима, похоже, и не ждала от нее ответа.

Вместо этого, она просто продолжила: «В Черной Руке не стали бы встречаться с тобой, если смогли бы избежать встречи, не стали бы помогать тебе при возможности этого не делать, а если бы ты проявила настойчивость, могли бы решить разобраться с тобой как с угрозой. С исчезновением их высокого серафима их паранойя стала еще больше, чем раньше.

Могу сказать, однако, что тебе не помогли бы их советы. У них есть свои теории, но они не более уверены в причинах недавних событий, чем ты сама».

«А ты? Во что веришь ты?»

Фатима нахмурилась, и Люсита с удивлением и тревогой заметила в ее глазах следы страха.

«Что-то пробудилось, Люсита. Я уже недели чувствую, как оно передвигается по миру, и куда бы оно ни шло, за ним следует смерть для нашего рода. Я не могу сказать точно. Возможно, это какой-то великий старец вроде Ур-Шульги. Возможно, это вообще не Каинит. Спаси нас Аллах, возможно даже, что это один из Третьего Поколения, пришедший как вестник конца ночей. Я знаю лишь то, что оно здесь. Что я как-то связана с ним, хотя я не знаю, почему. И что это, а так же другие события, перепугало даже могучую Черную Руку».

«И я знаю, - промолвила она, шагнув ближе, - что я не хочу видеть, как ты падешь его жертвой, или жертвой тех, кто будет с ним сражаться». Она остановилась только тогда, когда встала прямо напротив своей старой спутницы. Обе они на таком расстоянии способны были убить одним движением, даже если противник обладал живучестью вампира. Ни одна из них не шелохнулась.

«Так ты пришла меня предупредить?»

«Я пришла сказать «прощай», Люсита. Думаю, мы вряд ли можем надеяться, что мы обе переживем то, что грядет. И неважно, чем ты, или я, стали или станем в будущем, я не могла допустить, чтобы наше предыдущее расставание осталось нашим последним».

Люсита, парализованная вихрем чувств в груди не хуже, чем колом, могла только смотреть, как Фатима наклонилась вперед и поцеловала ее в лоб. «Прощай, Люсита Арагонская, дитя и победительница Монкады. Ты всегда была большим, чем просто дочерью своего отца».

И с тем Фатима вновь исчезла в темноте.

Какая-то безымянная улица
Сьюдад-Хуарес, Мексика

Много долгих минут Люсита невидящими глазами смотрела в тени аллеи, решительно пытаясь подавить не только кровавые слезы, которые хотели хлынуть из ее глаз, но и те эмоции, что их породили.

«Ты – не какая-нибудь слабовольная смертная, чахнущая над утраченной любовью! Ты – Каинит! Ты – вампир! Ты идешь по Пути Ночи, и это не станет тобой!»

В конце концов она сумела одолеть свои чувства и затолкать их в бездну более глубокую, чем та, из которой она извлекала подвластные ей тени. Ненадолго она усомнилась: стоило ли это делать.

Ее раздражала сама мысль об этом, но она действительно нуждалась в помощи. В нормальных условиях даже просить о помощи было бы нарушением ее нового морального кодекса (который все еще был довольно неустойчив), но она могла оправдать подобный шаг тем, что делает его ради своей секты, а не ради себя, хотя оправдание было очень слабым.

Но к кому обратиться? Черная Рука ей не поможет. Фатима явно не была готова путешествовать с ней, иначе она бы осталась. Может, оно и к лучшему, учитывая, насколько переменчивы были их отношения. Не могла она и обратиться к остальному Шабашу, раз в его рядах были предатели. Кроме того, она все еще была новообращенной, как отметила Фатима, и очень мало кто в Шабаше согласился бы ей помогать. Она могла бы вызвать из Арагона епископа Андрея и его стаю, но это оставило бы ее домен бесхозным в ее отсутствие.

Ну ладно. Если ей не найти союзников в пределах секты, она просто поищет за ее пределами. И она неожиданно иронически хмыкнула, осознав, что точно знает, к кому обратиться.

Гостиница «The Mission Inn»,
Риверсайд, Калифорния

Тео Белл совершенно не был удивлен тем, что Сородичи, направлявшие усилия Камарильи по отвоеванию Лос-Анджелеса, выбрали это место своей основной штаб-квартирой. Менее чем в шестидесяти милях от границы собственно Лос-Анджелеса и, соответственно, на заметно меньшем расстоянии от многих из его внешних пригородов: оно находилось достаточно близко, чтобы наблюдать вплотную, управлять тактикой – и даже, если возникнет необходимость, дать распорядителям натиска возможность вступить в бой лично, - но достаточно далеко, чтобы оставаться вне основной линии огня.

Кроме того, сама по себе гостиница «The Mission Inn» позволила бы большинству старейшин чувствовать себя как дома. Этот огромный комплекс, занимавший целый квартал, был выстроен (по крайней мере, отчасти) в стиле старинного испанского форта. Это само по себе создавало в прибывших в него Сородичах атмосферу воинственности, а наличие многих сотен комнат позволяло им занять несколько смежных многокомнатных номеров, где они могли спокойно заниматься общением и планированием без посторонних помех.

Самому Беллу было нисколько не интересно здесь находиться. В последние несколько лет ему уже один раз довелось поучаствовать во всяких делах, связанных с осадой города, и захват Нью-Йорка оставил его сытым подобными впечатлениями по горло. Разумеется, если ему прикажут принять участие в приближающемся конфликте с худокровками (из какой щели они все так внезапно повылазили, интересно знать?), он это сделает, но без особого желания.

У Белла были другие заботы. Обратное путешествие из Монако дало ему достаточно много времени для того, чтобы разбираться в себе, но он все еще не мог понять, что было не так. Не терял ли он связь со своей человечностью? Или со здравым рассудком? Или это было проявлением той хрени, что поражала старейшин, а вот теперь добралась и до того, кому еще и двухсот не стукнуло? Он надеялся, что Хардештадт, который, совершенно точно, не был доволен неудачей Белла в попытке убить Беккета, по крайней мере, пожелает прислушаться к его доводам, и, возможно, ответит на несколько вопросов.

Комната, в которую он вошел, представляла собой зарисовку на сюжет «Хаос под контролем». Большой номер был занят полудюжиной Сородичей и как минимум вдвое большим количеством смертных (гулей, как заключил Белл). Большинство гулей сидело перед компьютерами, телефонами, радио и телевизорами, постоянно передавая приказы или принимая отчеты. Вампиры, - и среди них Хардештадт, костюм которого все еще был несколько помят после нескольких часов на самолете, - принимали донесения, стоя перед расстеленной на столе большой картой городских территорий Лос-Анджелеса. Рядом лежала небольшая стопка бумаг.

Белл по опыту знал, что это должны быть доклады по Дженне Кросс и другим лидерам худокровок, которые были известны Камарилье по имени, а так же по участникам второй фракции анархов, МакНилам. Его удивило, что имя Смеющегося Джека обнаружилось именно наверху стопки, посвященной худокровкам.

Вампиры обернулись навстречу его приходу, и он склонил голову в знак почтения. Помимо Хардештадта, он узнал архонта Федерико ди Падую и быстро улыбнулся ему, поздравляя с тем, что архонт сумел пережить ту напряжную работу, что ему пришлось выполнять в Штате Одинокой Звезды. Более того, насколько помнил Белл, сейчас ди Падуя выглядел более здоровым, чем когда они за несколько лет до того вместе участвовали в натиске на Шабаш в Нью-Йорке. Как и у всех его собратьев по клану, лицо ди Падуи было искаженным и откровенно отвратительным, но в эту ночь на нем было видно нечто, похожее на печать достоинства. Белл пожал плечами. Носферату часто скрывали свои лица под иллюзорными обличьями, и, вероятно, это ди Падуя и сделал. Взгляд на других вампиров подтвердил предположение: Белл узнал одну из любимых иллюзорных масок юстициария Носферату, Кок Робина. Он снова кивнул в знак подлинного уважения к одному из братьев его собственного босса.

Когда он подошел, один из гулей обернулся от своего радио и возвестил: «Поступают полицейские рапорты о, и я цитирую, «каких-то связанных с бандами беспорядках» в районе даунтауна».

Ди Падуя кивнул, показывая, что доклад принят, дождался от гуля названия улицы, – оно поступило секундой позже, - и поставил на карту красную фишку – знак активных действий. Белл заметил на карте несколько таких. Пока что среди них выделялась только одна зеленая, «занятая территория», и Белл удивился, увидев, что она отмечает аэропорт.

«Утечка газа и пожар на кухне вынудили Хилтон эвакуироваться в десять утра, - пояснил ди Падуя, видя выражение на лице Белла. – Оказавшись между ремонтными бригадами и нашими собственными гулями, никто из людей Кросс, кто мог использовать как убежище старый Элизиум Тары, не пережил солнечного света».

«Хорошо сделано. Но я все равно удивлен, что на карте так мало зеленого».

«У нас было меньше времени, чтобы скоординировать все здесь, чем в Нью-Йорке, Белл, и худокровок здесь намного больше, чем там было бойцов Шабаша. Кроме того, мы собирались отправить кое-кого из своих людей следом за полицейским рейдом на предполагаемый наркопритон, - ну то есть на одно из предполагаемых убежищ Кросс, - но нам не дало прийти вовремя «ДТП» на сто первом шоссе».

«Ты ведь не думаешь, что это правда было случайное «происшествие»?»

«Если случайное, то для Кросс оно было чертовски кстати».

Хардештадт резко поднялся: «Вы здесь не для того, чтобы обсуждать нашу тактику, архонт Белл. Вы здесь, чтобы ответить за то, что не выполнили назначенные вам обязанности».

Белл огляделся: «Мы будем беседовать при группе поддержки?» - Саркастически поинтересовался он, указав рукой в сторону гулей.

«Будьте так добры объяснить, - продолжил Хардештадт, сев в кресло и сцепив перед собой пальцы, - что произошло».

Белл мысленно пожал плечами и начал рассказ. Он уже передал по телефону доклад о случившемся в замке Сфорческо, так что перешел сразу к событиям в Монако. Он не умолчал ни о чем.

«Архонт Белл, вы что, говорите нам, - вклинился юстициарий Робин; голос его был искаженным из-за уродства его пасти, - что вы не сумели продолжить погоню потому, что боялись за стадо?»

«Нет. Я не сумел продолжить погоню потому, что, к тому моменту, как я оправился, я его потерял. И еще более – потому, что я не собирался лезть на кого-то, настолько опасного, как Беккет, не контролируя себя полностью».

«И на случай, если я неясно выразился, - продолжил он, когда Хардештадт открыл рот и собрался что-то сказать, - это не было простым перепадом настроения, которых ребята вроде вас, похоже, постоянно ожидают от нас, Бруха. Это было полное и абсолютное безумие. В голове Зверь, в глазах кровь, желание порвать в клочки что угодно, что косо на вас смотрит. Насмерть ебанутая ярость. Единственный раз, когда я видел что-то вроде такого, был во время охоты на оборотня, и я чертовски уверен, что я еще не настолько сдал».

«Нет, - сказал Хардештадт, хотя он явно был недоволен тем, что его перебили. – Еще не настолько». Он обернулся к остальным, словно Белла здесь больше не было: «Что вы думаете?»

«Может быть одним из симптомов, - задумчиво произнес ди Падуя. – Я не чувствовал ярости, только слабость. Но мы уже видели, что эта болезнь по-разному поражает разных Сородичей и даже представителей разных кланов».

«Или это может быть лишь предлогом, - прибавил Робин, - и попыткой оправдаться за провал простого задания. – Он сердито уставился на Белла. – Я бы не потерпел подобных отговорок от одного из моих архонтов».

Белл стиснул зубы, но заглотал поглубже все комментарии, что хотели вырваться. Пререкания с юстициариями занимали одно из почетных мест в начале списка Вещей, Делать Которые Нельзя Никогда. Ди Падуя уловил его взгляд и слегка пожал плечами, словно извиняясь за поведение начальника.

«Хорошо, - наконец сказал Хардештадт, - если архонт Белл действительно стал жертвой нарастающего недуга, мы не станем ставить это ему в вину».

«Гы, благодарен до усеру». – Но, опять же, Беллу более чем хватало ума не озвучивать такие мысли.

«Найджел, - Хардештадт взмахом руки подозвал одного из гулей. – Проводи Белла в зону содержания под стражей, и предоставь ему одно из средств лечения, на его выбор». Он обернулся к Беллу: «Когда вы станете больше похожи на себя самого, возвращайтесь, и мы обсудим вашу следующую попытку».

Белл моргнул. «Зона содержания? Средства лечения?» Он кивнул и развернулся, следуя за смертным прочь из комнаты, но начал чувствовать, что где-то у него внутри что-то начало падать.

Сразу за пределами города
Риверсайд, Калифорния

Это было еще хуже, чем он думал. Запах крови, как свежей, так и запекшейся, обрушился на него, едва гуль открыл боковую дверь гаража. Снаружи дом выглядел так же, как любой другой дом в любом пригороде. Внутри самого дома все тоже выглядело нормально (если не считать полного отсутствия смертных обитателей). Но в гараже на две машины, стены которого были изнутри обиты полотенцами и одеялами, чтобы заглушить возможные звуки…

Внутри ожидали одиннадцать вампиров, и еще двое надзирали за ними, вооруженные тяжелыми пистолетами и чем-то вроде пожарного топора. Одни лежали на полу, пронзенные кольями и брошенные вповалку; один, похоже, неудачно приземлился на сломанную биту, которая не только проткнула его сердце, но и прорвала большую дыру в груди. Другие свисали с потолка – некоторые были подвешены за запястья, остальные – за петли на шеях. В них кольев не было: попытки их тел залечить перебитые спины, которые были растянуты на весу, делали их достаточно беспомощными.

«Это что еще за херня?» - спросил Белл, и его голос по-настоящему дрожал от желания Зверя в очередной раз вырваться наружу.

«Военнопленные, - объяснил ему гуль. – Агенты и шпионы анархов и худокровок Лос-Анджелеса».

«Ага, правильно. Полное дерьмо». Белл и раньше такое слышал. Вот этот – шпион. Вон тот – агитатор. Он слышал слухи о том, что в последние несколько недель молодые Сородичи пропадают с улиц, и знал, что это имеет отношение к усилиям Камарильи по заглушению слухов о Геенне. Но он и вообразить себе не мог что-то вроде этого!

«Что, всего одиннадцать шпионов? – Он наконец заговорил вслух, и сарказм в его голосе был настолько плотным, что, казалось, капал на пол вместе с кровью. – Я удивлен, что не больше. Вы, ребята, похоже, совсем мышей не ловите».

«О, их намного больше. Мы просто не хотим перегружать ни одно место. У нас есть еще два дома, и еще склад в даунтауне, который…»

Белл коротко, дико взревел – боевой клич взбешенного животного. Неизвестно, насколько хорошей была звукоизоляция; возможно, соседи все-таки услышали вопли, выстрелы из дробовика и хруст костей под топором. Все прошло очень жестоко, но это не был приступ ярости вроде того, что в Монако. Белл полностью осознавал, что он делает. Он получал от этого удовольствие.

Когда все закончилось, мертвый гуль лежал рядом с двумя кучками стремительно разлагающейся плоти, которая в считанные минуты должна была стать пеплом. На другой стороне комнаты выросла кучка из кольев и порванной веревки, и одиннадцать тяжело раненных неонатов смотрели снизу вверх на огромного Бруха. В их глазах боролись страх, непонимание и слабенькие отпрыски надежды.

«Убирайтесь отсюда ко всем чертям, - жестким голосом приказал им Белл. – Я имею в виду не гараж, а весь этот клятый город. Ваши задницы стоят больше, чем оказаться в Риверсайде, когда завтра сядет солнце.

Им не пришлось повторять. Те, кто мог бежать, убежали; те, кто не мог, похромали прочь. Но они смылись все до одного, оставив Белла в одиночестве стоять посреди побоища.

Он огляделся: пятна крови на полу, колья, веревка. «Я на это не подписывался, - прорычал он в пустоту комнаты. – Никаким, нахуй, манером».

Какого черта творилось с Камарильей? Им что, предстояло именно это? Старейшины будут держать младших вампиров в загонах, как еду, чтобы получить себе временное избавление от хвори, которую они даже опознать не смогли? Ебаный стыд, они должны были посвятить силы тому, чтобы найти причину этой слабости, или болезни, или проклятия, или что оно там такое, а вместо этого они просто восстанавливают собственные силы и давят слухи о конце мира!

Но ведь старейшины всегда только этим и занимались, так? Беспокоились только о себе, о том, чтобы удерживать то, что имеют, – за счет всех остальных. Ну уж этому не бывать! Белл не собирался позволить упорядоченному обществу, ради защиты которого он всегда сражался, - хотя это сообщество и обладало совершенно чудовищными недостатками, - порвать самое себя по кускам в яростном само-каннибализме. Кому-то предстояло что-то сделать, и, если это не собираются старейшины, то он собирается точно, черт возьми!

Но он не мог действовать в одиночку. Ему потребуется помощь – помощь не из рядов Камарильи, поскольку, как только разойдется известие о произошедшем, он станет беглецом номер один. Так от кого?..

Белл внезапно расхохотался. Ну да, если все обдумать, пожалуй, сходится. Теперь осталось только ее найти.

На поезде
На въезде в Вену, Австрия

Потребовалось некоторое количество дней, проведенных в упакованном виде в тесных грузовых ящиках, и несколько перегрузок с поезда на поезд, но они наконец-то почти приехали. Они легко могли бы добраться на самолете, всего за несколько часов, но Беккет не хотел, чтобы остались записи об их прибытии в Вену. Хотя он не думал, что хоть кто-то из Сородичей связал бортовые номера его «Гольфстрима» и его особу, он не собирался рисковать.

Кроме того, он надеялся, что за несколько дополнительных ночей либо Окулос, либо он сам придумают какую-нибудь альтернативу тому, что было у Беккета на уме. Но альтернативы не нашлось.

И вот теперь Беккет сидел на открытом грузовом ящике и яростно чесал правую кисть, не обращая внимания на проносящийся мимо пейзаж, озаренный луной. Уже в третий или четвертый раз, считая с того случая в Монако, одна или обе его кисти начинали зудеть, словно он долго копался в крапиве. Поначалу он думал, что это действуют остатки какого-нибудь тауматургического оберега, но теперь… Теперь он был обеспокоен. Он чесался настолько усердно, что выдрал из кожи несколько клоков волос. Он, впрочем, не видел в своих руках ничего проблемного: они выглядели как обычно, не считая тех проплешин, что он только что продрал в густом меху. Зуд медленно угас сам по себе через несколько минут, как и обычно.

Беккет поднялся, поразмыслил, не рассказать ли Капанею, но решил вместо этого пройтись по поезду и размять ноги.

Капаней ждал его сразу за дверью. «Посмотри туда», - сказал он вместо приветствия, указывая поверх голов сидящих пассажиров в направлении головы вагона.

Беккет увидел всего лишь человека, - или, возможно, вампира, на таком расстоянии он сказать не мог, - с густыми каштановыми волосами и бородой, в которой начинала пробиваться седина. Человек выглядел несколько неряшливо, и на нем была фланелевая рубаха. Он равнодушно глянул на Беккета и двинулся в следующий вагон.

«Проблемы, Капаней?»

«Этот человек уже некоторое время наблюдал за входом в багажный вагон. Я полагаю, что видел, как он же наблюдал за нами и прошлой ночью».

«Ну ладно. Пойдем».

Беккет и Капаней бродили по всему поезду, от двигателя до багажного вагона и обратно, пока на восточном небе не появились первые угрожающие проблески зари, но не нашли и следа бородатого человека.

«Нам как раз должно хватить времени на питание прежде, чем взойдет солнце, - отметил Капаней, когда они возвращались в багажный вагон. – Нужно будет проявить некоторую осторожность, но я, полагаю, смогу устроить, чтобы никто не помнил…»

«Ступай, Капаней. Я не особенно голоден».

Старейшина остановился: «Беккет, когда ты в последний раз питался?»

Беккет остановился, прикидывая: «А, ну это было… - его глаза расширились, когда он мысленно подсчитал количество ночей. – Почему меня не мучает голод? Ну то есть, истощение мне не грозит, но я редко обхожусь без кормежки так долго… Что это значит?»

Капаней открыл было рот, собираясь ответить, но Беккет его оборвал.

«Нет. Даже не говори».

Старейшина изогнул бровь: «Беккет, Сородичи слабеют, секты впали в хаос, а теперь и ты переживаешь нечто необычное. Не стоит ли тебе хотя бы допустить мысль…»

«Это не Геенна».

«Почему ты так уверен?»

«Потому, что Геенна – миф».

«Почему, - точно тем же самым тоном вновь спросил Капаней, - ты так уверен?»

Беккет чуть не ответил ему как есть: «Потому, что мне приходится быть уверенным. Потому, что, если я неправ, если Геенна, и Книга Нод, и все остальное правдиво, это не только значит, что я не нашел ответы, которые искал. Это значит, что все, что я делал, все, во что я верил, было ложью. Не найти ответов уже достаточно плохо. Я отказываюсь признавать, что уже почти три сотни лет я задавал не те вопросы».

Но он не сказал этого. Некоторые вещи Беккет был едва способен признать наедине с собой, а тем более – признаться в них перед сравнительно недавним знакомым. Вместо этого он просто ушел, вернулся в свой ящик, чтобы провести в нем еще один бессознательный день.

Снаружи библиотеки Фортшритт,
Публичного фасада Отчего Дома Тремер
Вена, Австрия

Была следующая ночь после их прибытия, и Беккет с Капанеем находились возле той части старой Вены, что называется Молькер Бастай, возле архитектурного сооружения, которое можно было описать одним словом: импозантное. Изначально задуманное как церковь, в середине девятнадцатого века оно было выкуплено и достроено уже в качестве библиотеки Фортшритт. Высокие шпили, готические арки и витражные окна все еще глядели на улицы Вены. На многочисленных уступах все еще помещалось целое воинство горгулий; Беккет, быстро их оглядев, пришел к выводу, что все они были обычными каменными статуями, а не искусственными существами, которых Тремер использовали как солдат и стражей. Ступени, ведущие ко входу, уходили от уровня земли вниз, к притопленному дверному проему. Две особенно крупных и внушительных горгульи стояли на вечной страже по обе стороны лестницы, и глаза их блестели в лунном свете.

Что было довольно странно, улица непосредственно перед Фортшриттом была перекрыта полицейскими деревянными барьерами, а за их пределами валялось некоторое количество битого камня. Беккет коротко расспросил какого-то одинокого прохожего (который, помимо ответов, послужил и источником столь нужного питания) и выяснил, что улица была перекрыта уже почти два дня из-за обрушения верха одного из шпилей.

«Возможно, естественный износ?» - поинтересовался Капаней не особенно обнадеживающим тоном.

«Совершенно невероятно. Тремер наверняка наложили на это место такое количество всяких консервирующих заклинаний, что оно могло бы пережить и Геенну. Нет, если оно разваливается, значит, с магией внутри что-то не так, и это плохой признак независимо от того, как его понимать».

Оба, быстро оглядевшись напоследок, нет ли где еще прохожих, отодвинули барьеры и спустились к главному входу. На мгновение Беккету показалось, что он увидел бородатое лицо, глядящее на них из-за угла дальше по кварталу, но оно скрылось раньше, чем он хотя бы подумал сходить и проверить.

Ну и нахрен. Если тот человек с поезда шпионил за ними, пускай. Пусть последует за ними в глубины Фортшритта, если у него достаточно крепкие яйца.

Беккет, в общем, ожидал встретить какой-нибудь барьер, или другое защитное средство, которое не даст им войти, однако дверь не была запечатана ничем более волшебным, чем хороший замок. Он выудил из новой сумки отмычки и быстро с ним разобрался. Покосившись на большое железное кольцо, он подумал было постучаться, но передумал. Тремер не оценят незваных гостей, не известивших о визите, но, там мог быть и кто-нибудь еще, так что Беккет не хотел привлекать к себе внимание.

«Я здесь однажды был, - сообщил он Капанею, держа руку на ручке двери, - но это было давно, и я не видел сильно больше, чем общественные зоны. Считается, что в этом месте есть сколько-то подземных этажей, но, если мы не найдем кого спросить, то придется искать их самим».

Беккет распахнул дверь – и застыл.

Вестибюль библиотеки Фортшритт был широким залом с высоким потолком, который вел непосредственно в огромное помещение, изначально проектировавшееся как неф церкви. На полу был ковер, а стены были покрыты красивыми фресками на религиозные темы.

Сегодня, однако, они также были покрыты запекшейся кровью в достаточном количестве, чтобы побледнел даже хищник вроде Беккета. Кровь запятнала фрески даже не потеками, а огромными кляксами. В прихожей валялось несколько комплектов одежды, воняющих тухлой кровью и давно начавшимся разложением. Посмотрев внимательнее, Беккет обнаружил, что останки владельцев все еще находились внутри, но на останки Сородичей, насколько Беккету доводилось таковые видеть, это похоже не было. Жертвы не истлели в прах, а оставили после себя либо странные лужи из растекшихся в жижу тканей, либо обезвоженные, мумифицированные обрывки плоти. Беккет нашел несколько сохранившихся частей тел. Некоторые были мягкими на ощупь и превращались в жидкость буквально от прикосновения; другие были похожи на мумии и совершенно лишены крови и прочих жидкостей. Одна рука без тела казалась мутировавшей: ее пальцы изогнулись, касаясь кончиками тыльной стороны ладони, а в нескольких дюймах выше запястья появился дополнительный сустав.

«Ну что ж, - медленно проговорил Беккет с заметным отвращением в голосе, - теперь мы знаем, куда подевались по крайней мере некоторые Тремер…»

«Что это за дьявольщина?» Впервые на памяти Беккета голос Капанея звучал по-настоящему потрясенно, и это обеспокоило его не меньше, чем все остальное.

«Не знаю. Похоже, эти бедные засранцы либо взорвались, либо оказались высосаны досуха».

«Могло ли это быть плодом той магии крови, о которой ты говорил? Тауматургии Тремер?»

«Могло. Ритуал пошел не так, или, может, какая-то отрава против Сородичей… - Но его глаза не отрывались от мутировавшей руки, и что-то в его теориях звучало не совсем правильно. Он уделил еще минутку более тщательному осмотру искаженной конечности. – Похоже на то, что мог бы сотворить Цимисхи, - пробормотал он, имея в виду как ужасающие способности этого клана к изменению формы плоти, так и их долгую ненависть к Тремер. – Но я ни за что не поверю, что они сподобились напасть на сам отчий дом».

Не получив ответов, оба прошли дальше в церковь, превращенную в библиотеку. Неф стал книгохранилищем таких масштабов, какой, когда здание только начали строить, нельзя было и вообразить. Ряды скамей, алтарь и все прочее было заменено столами, стульями и многими, многими полками книг. Кое-где они поднимались почти к самому высокому потолку, и для доступа к томам наверху использовались лестницы на колесиках. В этом помещении тоже лежали разрозненные останки Сородичей, которые то ли были убиты, то ли стали жертвой какой-то внутренней порчи. Вонь настолько ошеломляла, что у Беккета уже слезились бы глаза, если бы они еще были на это способны. Беккет задумался, не лежит ли весь клан замертво, рассеянный по их отчему дому, но решил, что вероятность этого невелика. Он уже насчитал несколько десятков тел, но на весь клан этого было явно мало. С другой стороны, судя по останкам (хотя судить было довольно сложно), погибшие происходили из разных культур и стран со всей земли. Очевидно, что огромное количество Тремер собралось в Фортшритте, вероятно, по призыву Совета Семи – чародеев на вершине пирамидальной иерархии клана. Неужели где-то поблизости прячется весь клан? Что убило столь многих из них, и что случилось с остальными, Беккет не знал. Было ли это связано со слабостью крови? Было ли оно причиной этой слабости?

Беккет почувствовал внутренний конфликт. Он знал, что здесь, в общедоступной части часовни, вероятность найти информацию о судьбе Тремер или происхождении распространяющегося недуга была почти нулевой. Но часть его протестовала против мысли о том, чтобы отвернуться от всех этих книг, даже не попытавшись их просмотреть. Он пришел к компромиссу, рассудив, что вернется, если поиски в глубине часовни ничего не дадут. Он…

«Беккет, беги!!!»

Он не стал задавать вопросов, а просто нырнул вперед. Его уши заполнил звук ломающегося камня, и, катясь по полу под стол, он оглянулся и увидел, как огромный осколок потолка с привешенной к нему люстрой обрушивается на то самое место, где он только что стоял. Во все стороны полетели осколки стекла и камня, и Беккет поднял руку, защищая глаза. Когда он снова поглядел в ту сторону, то не увидел ничего, кроме большого облака пыли от падения. Беккет медленно выбрался из-под своего импровизированного убежища и встал на ноги, ожидая, пока уляжется пыль.

И пыль улеглась, открыв пол без единой царапины и без единого камешка. Посмотрев наверх, Беккет увидел неповрежденный потолок, ни одна трещина на котором не указывала на возможные разрушения.

«Не думаю, что меня заботит это место» - мрачно пробормотал он.

«Беккет, если магия, что пропитывает это место, спадает, то, возможно, нам надлежит проявить некоторую толику поспешности».

И они начали поиски, разыскивая какие-нибудь пути в потайные комнаты и на нижние уровни, о существовании которых Беккет знал. Они прочесали библиотеку, осмотрели каждую нишу и щель, даже заглянули за те книжные шкафы, что стояли у стен.

Они обыскали кабинеты и читальные залы (раньше бывшие комнатами священника и гардеробными. Прошли часы, и Беккет был все больше рад, что они уговорились начать пораньше. Ему не нравилась идея того, чтобы проспать день в библиотеке.

Черт возьми! Беккет не понимал. Он знал все техники и уловки, которыми можно было спрятать тайный проход или обнаружить его. Более того, он там бывал, был по крайней мере в одной комнате, которую теперь не мог найти. Что за чертовщина творилась?

Он быстро прикинул время по зонам и вытащил из сумки спутниковый телефон: «Окулос? Беккет. Мне нужна помощь…»

Шло время. Капаней праздно бродил по библиотеке, разглядывая книги. Беккет устало прислонился к стене. Каждые несколько минут он спрашивал в трубку, но не получал того ответа, которого хотел.

«Не уверен, чего ты от меня хочешь, Беккет, - наконец сказал ему Окулос. – Никто из моих знакомых не знает Фортшритт лучше, чем ты, и Тремер вроде как не выкладывали чертежи и планы часовни в Интернет. Я раздобыл план самой церкви, общественной части библиотеки, но, боюсь, там нигде нет пометки «секретный вход». Ты уверен, что везде посмотрел?»

Беккет утвердительно проворчал. Он слышал, как щелкают клавиши: Окулос вызывал на экран те картинки, что у него были.

«Ты осмотрел прихожую, ты, очевидно, через нее и зашел. Ты обыскал все стены и пол собора?»

«Да».

«Индивидуальные читальные комнаты слева? Кабинеты справа?»

«Да».

«А маленькую комнату, где ремонтируют книги, за алтарем?»

«Гм, нет. Там на двери табличка «Служебное помещение, вход воспрещен»».

По ту сторону трубки повисло долгое молчание.

«Окулос? Ты на связи?»

«Беккет… Повтори мне, пожалуйста, то, что ты только что сказал».

«Я сказал, что я туда не заходил. Туда воспрещен вход».

«То есть древние проклятия, религиозные запреты и угроза почти неминуемой Окончательной Смерти тебя не останавливают, а табличка «вход воспрещен» - останавливает?»

Беккет почувствовал, как что-то высвобождается в его мозгу; чувство было сродни тому, как при изменении давления закладывает уши. Если бы он все еще реагировал, как смертный, он бы покраснел.

«На меня действовало какое-то отвращающее заклинание или оберег, так?»

«Ну, если только ты внезапно не начал с небывалой педантичностью относиться к регламентам и предписаниям, то я бы сказал, что так».

Беккет вздохнул: «Спасибо, Окулос. Потом уговоримся, чего мне будет стоить, чтобы ты никому об этом не рассказывал».

«Чековую книжку не забудь».

Беккет повесил трубку и двинулся к двери в дальнем конце зала. Даже сейчас, когда он знал о заклинании, почти наверняка наложенном на дверь, он хотел развернуться и пойти поискать где-нибудь еще. Просто для того, чтобы положить руку на ручку, потребовалось усилие воли, но, как только он это сделал, ощущение пропало.

Он глянул назад, на Капанея: «Почему ты не обратил мое внимание на то, что мы здесь не искали?»

Старейшина поднял бровь: «Ты настолько демонстративно избегал этого места, и я рассудил, что у тебя есть хорошая причина».

«Капаней… В следующий раз спрашивай».

Беккет толкнул дверь, и она отворилась.

Фортшритт, Отчий Дом Тремер
Вена, Австрия

Беккету не хотелось этого признавать, но Фортшритт оказался местом довольно скучным.

Предполагаемая комната реставрации книг оказалась проходом вниз; невысокие ступени вели в глубину земли, и на них лежали останки еще нескольких Тремер. Отсюда Беккет и Капаней вышли в большую библиотеку, обрамленную разнообразными антресолями и прочими балконами. Беккет опознал в ней одну из тех немногих внутренних комнат, что видел в прошлый свой визит сюда. Единственный другой выход из комнаты вел в небольшой, но несколько запутанный комплекс каменных комнат и проходов.

Разумеется, путешествие по этим проходам не было совсем уж лишено происшествий.

«Капаней, - мягко обратился Беккет к спутнику как-то раз, когда они вышли на перекресток двух коридоров. – Мы разве не шли мимо этой картины несколько минут назад?» - Он указал на темную раму, в которую была вставлена темная картина маслом: окно с видом на продуваемую ветром пустошь.

Глаза старейшины сузились: «Должно быть, это просто такая же картина, Беккет. Мы не поворачивали с самого зала на входе».

Беккет подошел поближе. «Нет, это та же самая. Я узнаю эту царапину на раме».

«Беккет, это означало бы, что коридор, по которому мы идем, только что пересекся сам с собой – не поворачивая».

«Ну да. Я действительно ненавижу это место».

Он обернулся, шагнул назад к Капанею – и почва под его ногами внезапно перестала быть твердой. Ни люка, ни сдвижной панели – пол просто перестал быть.

Беккет полетел бы вниз, к ожидавшей его там неизвестности (он был уверен, что обнаружил бы что-нибудь менее банальное, чем просто следующий этаж), если бы не рефлексы, отточенные за столетия исследований. Еще раньше, чем он сообразил, что произошло, он уже выпустил когти, вогнал их в ближайшую стену и повис на кончиках пальцев.

И в этот самый момент его руки снова начали зудеть, еще сильнее, чем раньше. Беккет почувствовал, как его пальцы сводит, почувствовал, что соскальзывает…

А затем почувствовал на своих запястьях сокрушительно сильную, но успокаивающую хватку: Капаней вытянул его на твердый пол. Беккет осознал, что буквально трясется, стоя рядом со своим спутником, и его Зверь бьется внутри, желая бежать.

Но почему? Беккет бывал и ближе к смерти, чем только что, в этой классической и банальной яме-ловушке. Возможно, сверхъестественная природа этого места влияла на самого Зверя? Или дело было в чем-то большем, в чем-то, связанном с зудом в его кистях и отсутствием голода?

Беккет огляделся слегка дикими глазами и решил, что совершенно не хочет об этом думать. Он благодарно кивнул Капанею, и, с некоторым беспокойством, они продолжили продвигаться.

Это и другие, не менее странные, события служили яркими вешками в медленном поиске, на который ушла минимум половина ночи. Ни в одной из многочисленных комнат, лабораторий, камер или библиотек не нашлось ничего полезного. Хотя они и начали пораньше, до рассвета оставалось лишь несколько часов.

Теперь они стояли в большой восьмиугольной комнате. Воздух внутри был теплее, чем в залах вокруг – настолько, что для вампиров вроде Беккета и Капанея он был несколько некомфортен. Стены от пола до высокого потолка были покрыты длинными полосами пергамента, и каждая полоса была испещрена сотнями записанных строк. Большинство было на латыни или древнегреческом, но некоторые были написаны и на более эзотерических языках: санскрит, вавилонский, енохийский, даже что-то, что Беккет опознал как минойское линейное письмо А. Беккет делал уже третий круг по комнате, держа перед собой телефон и делая частые фотоснимки. Капаней стоял у входа и молча наблюдал.

«Получил все это?» - спросил Беккет у Окулоса, вновь поднеся телефон к уху.

«Похоже на то. Но я довольно-таки удивлен, что тебе понадобилась помощь с переводом».

Беккет пожал плечами, хотя Окулосу этого было не видно: «Санскрит или енохийский для меня не проблема, но минойское письмо я знаю плоховато».

«А-а».

Еще молчание и звук печатающих клавиш. Беккет прислонился к стене, его рука (опять чешется, черт побери!) легла на узкое пространство между пергаментами. Господи, ну тут и жара!

«Боюсь, что там еще на ту же тему, - минутой позже сообщил Окулос. – Как и в латинском тексте, там в основном герметические тексты и теории. Есть кое-какие интригующие тауматургические принципы, но ничего, что бы непосредственно касалось твоей ситуации».

«Этого я и боялся. Ладно, пора идти… полагаю…»

Беккет почувствовал влагу на пальцах, убрал от головы телефон и уставился на кулаки. Кровь. Он провел другой рукой по лицу, и та тоже оказалась окрашена. Он потел, а для вампиров эта реакция на жару нормальной не была, как бы жарко ни было. «Капаней» - начал он, борясь с внезапным приступом паники…

И тогда пришла боль. Беккет почувствовал, словно кто-то зажег в его нутре пламя, ревущий адский костер, который грозил сожрать его изнутри. В его уме взвыл Зверь, в ужасе от этой странной пытки. На него накатил Красный Ужас, и ему стоило труда не сбежать из комнаты с воплями. Наверное, у него сейчас даже кровь закипела…

Ну конечно.

«Капаней! – заорал Беккет, и какая-то часть его сознания с нездоровым удивлением отметила розоватый пар, вместе со словами вырвавшийся из его рта. – Вон из комнаты!»

Ему не пришлось говорить старейшине дважды. Капаней нырнул в дверь еще раньше, чем Беккет договорил. Сам Беккет последовал за ним секундой позже.

Как только его пятки ударились о пол коридора, кровь в его жилах начала остывать. В считанные секунды он почувствовал себя лучше, хотя был уверен, что еще не одну ночь будет ощущать слабость, словно его долго били. Он оглянулся в восьмиугольную комнату как раз вовремя, чтобы увидеть, как края пергаментов дымятся и вспыхивают. Беспомощный, он смотрел, как тонкие струйки пламени поднимаются вверх, уничтожая невосстановимые секреты древней магии.

«Беккет! Беккет!!!»

Он наконец услышал доносящийся из телефона тоненький голосок и понял, что Окулос уже некоторое время пытается до него докричаться. «Я здесь» - ответил он, и сам удивился тому, как хрипло звучит его голос, и как дрожит его рука.

«Что случилось?»

Беккет ощерился и гневно всадил кулак в ближайшую стену. «Тауматургическая ловушка, -проскрежетал он. – Чародеи навесили на комнату ебаное заклинание, кипятящее кровь. – Он покачал головой, глядя, как на пол оседают хлопья пепла. – Похоже, оно вышло из-под контроля: я серьезно сомневаюсь, что магия так и должна была уничтожить надписи. Ты хоть представляешь, как важны могли быть эти страницы и их история?»

«Да, досадно. Ты уверен, что с тобой все хорошо?»

«Нет, но мы справимся. Буду на связи». – Беккет повесил трубку прежде, чем Окулос мог бы возразить. Он глянул на Капанея, еще раз покачал головой и двинулся дальше по коридору.

Далеко идти им не пришлось. Вскоре коридор вывел в комнату, узкую с их конца, но расширявшуюся к дальнему, где были две двери. Она казалась чем-то вроде прихожей или передней. В комнате было несколько кресел и даже диван, а на столике лежала небольшая стопка книг.

В дальнем конце, между двумя дверями, стоял большой комплект латного доспеха четырнадцатого века на высоком пьедестале; в его рукавицах был зажат древний «бастард» -«полуторный» меч, пригодный для фехтования и одной, и двумя руками. Забрало по форме очень напоминало морды горгулий на главном входе

«Ну, сейчас начнется».

Капаней выглядел озадаченно: «Что ты имеешь в виду?»

«Тремер любят свои клише, пока они работают. Когда мы шагнем в эту комнату, вон те доспехи оживут и полезут на нас. Готов почти на что угодно спорить».

«Тогда нам следует быть осторожными. Я пойду вдоль одной стены, ты вдоль другой».

«Разумно».

Беккет, выставив перед собой когти, сразу от входа быстро шагнул налево; Капаней пошел направо. Медленно и осторожно они двинулись по комнате, по стеночке приближаясь к дальнему концу.

Доспех не двигался.

Когда они прошли половину расстояния, и ничего так и не случилось, Капаней ехидно покосился на Беккета: «Я благодарен, что ты предупредил меня об опасности, Беккет. Иначе я бы чувствовал себя немного глупо».

Беккет не ответил. Оба крадучись дошли до дальней стены и начали продвигаться к дверям. Ничего не происходило.

Беккет, хмурясь, подошел прямо к доспеху и постучал по кирасе костяшками пальцев.

«Ну, - сказал он, еще несколько секунд помолчав, - я почти разочарован».

«Я – нет. В какую дверь?»

Беккет прикинул их предыдущий маршрут, но ничего, похожего на явную схему, в нем не было. «Понятия не имею. Выбери ты».

Капаней рывком открыл левую дверь. Внутри оказалась гардеробная. Стены были заняты рядами крючков, в основном пустых; на остальных висели церемониальные облачения. Краткого поиска хватило, чтобы убедить Беккета: комната является тем, чем кажется.

Правая дверь открылась в короткий, но широкий холл. Стены по обе стороны были покрыты фресками со сценами из истории Тремер. Справа был изображен высокий, царственный человек, глядящий вниз, в саркофаг. Слева несколько чародеев на вершине холма направляли стаю горгулий против какого-то невидимого противника. На двери в конце холла был вырезан замысловатый абстрактный узор, который, если посмотреть с близкого расстояния, был составлен из многократно повторенного квадрата-в-круге, символа Дома и клана Тремер.

«Ну вот, думаю, мы куда-то приближаемся, - сказал Беккет, протягивая руку к двери. – Мы должны уже быть близко к центру, и… Господи Иисусе!»

Рядом с дверью стоял второй доспех. Он был не более подвижен, чем первый – но сквозь каждую глазницу шлема на них внезапно уставилась пара крохотных глазок.

Забрало со щелчком распахнулось, и, с визгом достаточно высоким, чтобы от него заболели уши, из доспеха хлынул настоящий поток крохотных гомункулов. Каждое из этих сотворенных существ было размером с мелкую крысу и в целом напоминало человека, но было лишено отдельных деталей, словно их слепили из глины. Они стаей облепили ноги незваных гостей, их прикосновения напоминали легкие касания ног таракана или языка змеи. Даже сквозь толстую ткань брюк Беккет ощутил, как его не-мертвая кожа сжимается, словно стараясь оказаться подальше.

И они кусались, и зубы их точно не были глиняными. Беккет пинком разбил первого о стену, но на его место уже спешила целая дюжина. Драться с ними явно было плохой идеей, даже если бы Беккет смог побороть отвращение. Боль в его ноге свидетельствовала: их клыки и когти, конечно, меньше, чем у Беккета, но не менее могучи; раны, оставленные ими, болели необычайно сильно для их небольшого размера. Убивать их было несложно, но их было много, они были шустрые, и он не думал, что сумеет передавить достаточно прежде, чем они нанесут серьезный урон. Мысли о том, что он может оказаться погребен под этим живым потоком противоестественной мелюзги, сожран по маленькому кусочку, хватило ему, чтобы содрогнуться всем телом. Он мог бы превратиться в мышь и взлететь над ними, но ни открывать двери, ни изучать книги он в этом облике не сможет. Если они последуют за ним…

Стоп. Возможно…

«Капаней! – крикнул Беккет, не трудясь обернуться и посмотреть, как у его спутника получается отбиваться от орды. – Пошли!» И он метнулся назад тем путем, по которому они пришли, в спешке с оглушительным лязгом уронив с подставки доспех. Он слышал за спиной громкие шаги Капанея и пронзительные вопли гомункулов, бегущих за ним по пятам.

В прихожей он неожиданно обернулся и втолкнул Капанея в гардеробную, захлопнув за ним дверь. «Оставайся здесь» - гаркнул он и побежал дальше. Он не думал, что мелкие создания сумеют открыть дверь, а значит, все они последуют за ним.

Собравшись с духом, Беккет вновь бросился в восьмиугольную комнату. Пепел, оставшийся от рукописей, взметнулся вокруг его ног. Он сразу почувствовал, как возвращается и нарастает жар, но заставил себя подождать, чтобы гомункулы втянулись в комнату следом за ним.

И тогда, хотя ему едва хватало крови на такую быструю трансформацию, Беккет позволил себе растаять, и его тело вновь распалось на облако тумана. Он сразу почувствовал себя лучше: у этого обличья не было крови, и оберегу комнаты было нечего кипятить.

Гомункулы, крохотные умы которых были озадачены исчезновением врага, остановились, оглядываясь вокруг. Хотя в этом облике Беккет не мог видеть, он мог чувствовать – и почувствовал, как мелкие создания, мельтешащие вокруг и сквозь него, внезапно вздрагивают и, одно за другим, начинают распадаться в лужицы бурлящей слизи. В комнате странно запахло, одновременно кровью и обожженной глиной. Несколько оставались за пределами комнаты, когда он выплыл в холл и принял физический облик, но отделаться от них труда не составило.

Голодный, усталый, измученный, но улыбающийся, Беккет зашагал выпускать Капанея из гардеробной. Им еще предстояло далеко идти.

Фортшритт, Отчий Дом Тремер
Вена, Австрия

Или, возможно, не очень далеко.

Беккет огляделся вокруг, рассматривая тауматургическую лабораторию. Столы с химической посудой и горелками, вышедшие прямо из эротического кошмара безумного ученого, стояли рядом с курильницами, жаровнями, кругами для призывания, алхимическими формулами, высеченными в камне, и клетками, в которых когда-то были живые животные и люди. Даже сейчас, Бог знает сколько времени спустя с последнего использования, все место слегка пахло химикалиями и серой.

Кроме того, здесь не было никакой двери, кроме той, сквозь которую они пришли.

«Такого быть не должно, - уже не первый раз отметил Беккет. – В этом месте еще много чего есть. Должно быть. Мы где-то пропустили дверь или лестницу». Он начал ходить вдоль стен, выстукивая стены и рассматривая оборудование.

«Беккет, - промолвил Капаней, пытаясь успокоить раздосадованного спутника, - если скрытый проход и есть, я сомневаюсь, что он где-то здесь, где те, кто им бы пользовался, мешали бы работе братьев, проходя по нему».

Беккет остановился, хмурясь. Старейшина, вероятно, был прав; черт, Беккет бы и сам догадался, не будь он так устал и помят, - но инстинкты все равно не позволяли ему уйти, не обыскав комнату.

«Чароплеты ебучие. Какого черта им было надо так усложнять это место. Вряд ли какой-то враг сумел бы добраться так глубоко, со всеми их оберегами и защитами в рабочем состоянии». Все еще бормоча себе под нос, Беккет вышел из лаборатории в коридор; Капаней шел следом.

Стены колыхнулись.

Глаза Беккета расширились; он уставился на обе стены зала, которые начали медленно двигаться, словно поверхность озера. На ковер неожиданно упали капли того, что еще недавно было твердым камнем. Было это еще одним признаком того, что магия часовни рушится, или очередной колдовской ловушкой?

Если честно – какая разница? Беккет и Капаней побежали, а стены за их спиной обрушились с громким плеском и начали течь за ними, вязко и неумолимо. Коридор уже был заполнен жидким камнем по щиколотку, и это ужасно замедляло бегущих вампиров: им приходилось с силой пробиваться сквозь тяжелую жидкость. Мимо них в поднимающейся волне жидкого камня проплыло несколько костей и желтоватый череп; одна костяная рука, казалось, пыталась их схватить, когда ее проносило рядом. Беккет мог только ужаснуться судьбе тех несчастных, кто оказался жертвой этого чудовищного потока, хотя и подозревал, что сам вот-вот к ним присоединится.

Они были едва в шаге от надвигающегося потопа, и не могли дольше оставаться впереди. Когда они приблизились к одной из дверей, сквозь которые прошли, Капаней прыгнул с силой, намного превосходящей силу Беккета. Он врезался в спутника сзади, выдернув его из вязкого камня и вынеся в дверь. Давление самого камня захлопнуло за ними дверь.

Беккет, ребра и спина которого ныли от хватки Капанея, поблагодарил старейшину одним кивком, а дальше оставалось только ждать. Пользуясь случаем, они отчищали с ног жидкий камень, пока он не засох, и слушали доносящиеся из-за двери тяжелые хлюпающие звуки.

«Я ведь уже говорил, как ненавижу это место, да?» - уточнил Беккет.

«Действительно. Не представляю, за что».

Через несколько минут после того, как звуки за дверью наконец-то утихли, Беккет решил, что стоит посмотреть на происходящее. Камень не давал двери открыться, так что пришлось разнести верхнюю часть створки когтями.

Коридор за дверью был примерно на три фута в высоту заполнен камнем, который затвердел странными узорами, похожими на волны. То тут, то там торчали разные предметы мебели и несколько костей из числа тех, что они видели раньше. Пожав плечами, Беккет пополз по камню на четвереньках, настороженно ожидая малейшего признака того, что он снова начнет размягчаться.

Продвинувшись по коридору, они заметили и узнали разное оборудование из лаборатории. Очевидно, жидкие стены, как и многие другие обереги в эти странные ночи, вышли из-под контроля. Беккет сомневался, что камень изначально должен был выходить за пределы коридора.

В конечном итоге, однако, такой исход оказался большим благом: помещение, в котором все началось, полностью лишилось камня, который составлял его стены – и, отчасти, пол. Протиснуться оказалось нелегко, но исследователи сумели спуститься на этаж ниже сквозь самую большую из этих дыр, так что искать «правильный» вход не понадобилось.

Беккет приземлился первым и встал перед огромной открытой аркой, раза в два шире, чем холл, из которого он только что пришел.

Он не увидел руны, вырезанные в камне под его ногами. Не почувствовал, как в них растет колдовская мощь, и никогда не узнал, насколько близок в этот момент он был к Окончательной Смерти.

Капаней спрыгнул позади Беккета; его глаза были сужены. За спиной спутника он ненадолго поднял руку, словно отгоняя назойливого овода.

«Ну ладно, - сообщил Беккет, обернувшись, - мы… Иисусе!» Он уставился вниз, на защитные знаки, которых не заметил сразу, и заметно побледнел даже по сравнению с обычным цветом его лица. «Чертовски хорошо, что этот оберег не работал, Капаней. Он бы прожарил нас обоих до корочки».

«Правда? – Нейтральным тоном поинтересовался Капаней. – Что ж, действительно хорошо».

Беккет задержался в дверном проеме, словно ему неожиданно расхотелось идти дальше.

«Капаней, - мягко сказал он, - если это действительно сердце Фортшритта…»

«Да?»

«Легенда говорит, что здесь внизу спит сам Тремер».

Довольно долго оба молчали. Затем Капаней произнес: «Ты ведь знал это и до нашего прибытия, не правда ли?»

«Ну, да, но…»

«Значит, ничего не изменилось. Мы прошли так далеко, зная то, что знаешь ты. С чего нам поворачивать назад сейчас?»

«Могу придумать сколько угодно причин» - пробормотал Беккет. И все же он шагнул в арку – и понял без всякого сомнения, что он, действительно, стоял в сердце часовни Фортшритта.

Зал был огромен, и купол его потолка наверняка поднимался вверх за лабораторией, так как он явно был выше, чем этот уровень и следующий, взятые вместе. Десятки или даже сотни знаков и рунных формул столь замысловатых, что Беккет не мог проследить ни одну из них, вились по всему полу, переплетаясь друг с другом. Вдоль стен размещалось несколько полок: некоторые ломились от заплесневелых томов, на других лежал обширный ассортимент разных странных предметов, которые, как оставалось предположить Беккету, были компонентами ритуалов. На полу лежало намного больше искаженных останков: несколько сотен, может, даже тысяча. Беккет все еще не был уверен, что здесь лежал весь клан, но теперь он не был уверен и в обратном. Так где же выжившие, если такие есть? И какого черта они все здесь делали?

Комната явно была подготовлена для ритуала, но ритуал этот не был похож ни на что, о чем Беккет когда-либо слышал. Один огромный символ глубочайшего красного цвета и умопомрачающей сложности был начертан на потолке, но он был единственным «нормальным» элементом ритуала. На правой стене помещалась масштабная фреска, изображающая рассвет; она была нарисована с таким реализмом, что Беккет при первом взгляде отшатнулся от солнца, выглядывающего из-за нарисованного горизонта. В центре комнаты стояла пара высоких факелов, и то обстоятельство, что они все еще горели, хорошо показывало: пламя имело неестественную природу. На дальней стене красовался лесной пейзаж: листья были насыщенного зеленого цвета, трава вокруг стволов была усыпана цветами, и сквозь тяжелые кроны пробивались лучи цвета. Беккет обернулся назад, и его глаза расширились. У двери, сквозь которую они прошли, слева лежала детская колыбель, справа – гроб. Стену занимало огромное нарисованное распятие, окруженное Звездой Давида, полумесяцем и десятками других религиозных символов со всего мира. Рядом с колыбелью лежала мертвая овца, явно погибшая от голода после завершения ритуала.

Только на левой стене не было никаких украшений, и только в ней была одна дверь – открытая. Сквозь нее была видна широкая крутая лестница, уходящая вниз. Даже с того места, где сейчас стоял Беккет, он ощущал поднимающуюся из глубины ауру холода, от которой по коже бежали мурашки. Верны или нет были легенды об основателе клана Тремер, в конце этой лестницы спало нечто ужасное. Поежившись, он вновь обратился к комнате.

«Беккет, - медленно спросил Капаней, - что здесь произошло?»

«Не знаю. – Беккет с невыразительным лицом пошел по кругу. – Но символика совершенно безошибочная. – Он начал показывать жестами. – Солнце. Огонь. Вера. Рождение. Развитие. Все, что противоположно или чуждо природе Сородичей. – Он остановился у трупа животного. – Даже овца. Авель был пастухом».

«Так нам говорят, да».

«Что бы ни сделали здесь Тремер, это был ритуал, направленный на саму сущность того, что мы из себя представляем».

Капаней нахмурился: «В таком случае, не может ли это быть причиной? Не может ли этот ритуал быть ответственным за слабость крови?»

Беккет склонился, чтобы рассмотреть символы на полу. «Ну, - промолвил он, подумав несколько минут, - я так не думаю. Этот ритуал далеко за пределами моего понимания – черт, он за пределами понимания всех, о ком я слышал, - но я узнаю несколько принципов. Заклинание было наложено на тех, кто внутри комнаты, а не снаружи. Учитывая то, что мы видели вне комнаты, я ни за что не поручусь – но я не думаю, что это источник».

«Тогда защита от слабости?»

«Возможно, но все это выглядит более комплексным, чем чары защиты. Опять же, посмотри на символы. Они пытались вызвать какое-то фундаментальное изменение в своей собственной природе, хотя я не представляю, что бы это могло…» Беккет сбился с мысли, продолжая мерить комнату шагами. На столе у двери лежало несколько томов, но ничего, что казалось полезным прямо сейчас. Комната задавала еще больше вопросов и не давала ни одного ответа из тех, за которыми они пришли.

Он медленно встретился глазами с Капанеем, и взгляды обоих переползли на лестницу вниз.

«Что бы там внизу ни было, - мягко сказал Беккет, - оно, наверное, уже ушло. Я имею в виду, ведь все остальные здесь мертвы».

«Наверное» - согласился Капаней.

«Так что, когда мы пойдем смотреть, что там внизу, мы наверняка будем в полной безопасности».

«По крайней мере, в такой же, в какой мы были во всех остальных помещениях».

«Чудесно. Хочешь идти первым?»

Глубочайшее помещение Фортшритта,

Отчего Дома Тремер

Вена, Австрия

Каменная лестница, которая вела вниз, и комната, в которую она выводила, были холодны – не зимним холодом, но холодом вроде того, что Беккет испытал в Каймаклы. Но они к тому же казались пустыми, так же, как древний город Каппадокийцев пустым не казался. Какие бы духи ни обитали в этом месте когда-то, теперь они ушли.

И все же Беккет не смог сдержать дрожь облегчения, когда они дошли до дна и обнаружили большое каменное погребальное ложе – пустое, если не считать лежащего на нем переломленного черного кола.

Здесь что-то произошло, это было достаточно очевидно. Беккет видел силуэты, выжженные на стенах пещеры. Они напомнили ему виденные когда-то фотографии последствий Хиросимы, хотя он знал, что природные или созданные человеком энергии никогда не заставили бы появиться эти фигуры. В воздухе до сих пор витал легкий дух сгоревшей плоти. Он был так занят, изучая образы и пытаясь сделать выводы на их основании – он был совершенно уверен, что произошел какой-то конфликт, если судить по позам силуэтов, - что не замечал, что делает его спутник, пока не услышал, как его зовут по имени.

«Беккет, - мягко сказал Капаней, наклоняясь и разглядывая что-то на полу, - посмотри на это».

Беккет подошел ближе и посмотрел вниз. Рядом с ложем, в основном скрытая тенями, лежала книга. Глаза Беккета расширились: он узнал личный знак на обложке.

Это были записи Этриуса, высочайшего в Совете Семи и сенешаля самого Основателя Тремер.

Беккет пролистал книгу до последней странице, - записи были на латыни, - и начал читать.

«…более не можем придерживаться допущения, или надежды, что наши изначальные заключения были ошибочны. Мы страдаем не от болезни; если же это проклятье, оно сильнее любого, что мог бы наложить даже наш Отец. То, что делает нас Сородичами, медленно вытягивается из нас, и, возможно, из мира в целом, ибо эта слабость едва ли ограничивается кланом Тремер. И потому, боюсь, старейшие страдают от нее первыми: они стоят выше, и падение будет более глубоким, они владеют большей силой, и утратят больше. Наше волшебство изменяет нам. Сама наша природа становится искаженной.

Наши предсказатели видят знаки и приметы повсюду, куда они смотрят. Пылает Алая Звезда. В мире эхом отдаются знамения. По Земле движутся Силы, которых не должно быть; мы можем ощущать их, и мы ощущаем, как наши собственные силы оттягиваются к ним. Ослабевают барьеры: между мирами, между существами, между природой вещей.

И именно это ослабление может быть нашей единственной надеждой - ибо, если граница между тем, что мы есть, и тем, чем мы были, стала нечеткой, то - может быть - ее возможно пересечь еще раз. Это глупая надежда, это мечта безумца, но мы обязаны попытаться. Наш Отец велик, но он не подобен им. Он не способен нас защитить. Когда они придут, мы должны быть не тем, что они ищут.

Пора. Боже, если твои уши еще слышат жалкие вопли тех, кто подобен мне, - буди милостив».

Трясущимися руками Беккет положил, или, скорее, уронил дневник на ложе. Его желудок свело, как не сводило и в бытность смертным, и он рухнул на колени: его тело содрогалось от одновременных позывов к рыданиям и к рвоте.

«Беккет?! – Капаней стоял рядом с ним. – Беккет, что такое?»

«Это правда. Это правда. Это все правда». – Он, казалось, не отвечал на вопросы Капанея, и даже не замечал присутствия другого вампира.

«Что правда, Беккет?»

…Барьеры ослабевают… Боже праведный, не поэтому ли он сумел спасти Окулоса? Возможно, все это началось уже тогда?..

«Древние ходят по земле и крадут у нас то, что делает нас Сородичами. Что еще это может быть? О нет, Господи, не сейчас. Не так скоро. Я еще не знаю, я не узнал…»

Руки Беккета начали зудеть так, как никогда не зудели раньше. Он яростно содрал рваные остатки перчаток со своих пальцев. Как маленькая метель, из перчаток полетел мех и рассыпался по полу. Он едва мог посмотреть вниз. Он уже был уверен в том, что именно увидит.

…То, что делает нас Сородичами, медленно вытягивается из нас…

Беккет уставился на свои руки. На совершенно нормальные кисти и пальцы без меха и без когтей.

«Геенна, - прошептал Беккет. – Пришло время. Все кончается, - и я так и не узнал, почему все это началось». По его лицу текли слезы крови, но он не был достаточно в себе, чтобы их вытирать.

«Беккет, - начал Капаней, кладя руку на его плечо, - возможно, это не…»

Все существование Беккета за последние десять минут перевернулось с ног на голову. Он впустую потратил все время своей не-жизни в искании ответов, найти которые ему было не суждено.

С воплем боли, ярости и парализующего отчаяния Беккет просто исчез. Без малейшей сознательной мысли к его рукам прихлынула кровь, и, хотя толстые ногти и звериный мех исчезли, его пальцы все еще были способны выпускать смертоносные когти. И Зверь в его душе, с ревом встав на дыбы, полоснул Капанея когтями по горлу.

Собор Nuestra Senora de la Almudena
Мадрид, Испания

Строительство Альмудены было начато в шестнадцатом веке и понемногу продолжалось последующие три столетия. Этот собор не выглядел таким уж старым и таким уж впечатляющим. Он представлял собой простое незамысловатое здание, едва способное отложиться в памяти. Снаружи.

Внутри дело было совсем другое. Рассеянные лампы освещали многочисленные изображения и статуи, которые занимали альковы на каждой стене на всем протяжении базилики. Более яркие лампы светили на статуи над алтарем, и отраженное золотое сияние заливало все помещение. Аркбутаны поддерживали высокий сводчатый потолок с белой облицовкой. За многие годы использования собор впитал запах поклонения – смешанную вытяжку свечного дыма и запаха тысяч людей.

Под собором находились катакомбы из низких камер; во многих были могилы старше, чем собственно Альмудена. Здесь трещины в потолке начинали намекать на то, что что-то не в порядке, хотя ущерб, по крайней мере, на этом уровне, был в основном залечен.

А еще ниже, под катакомбами, находилось подлинное прогнившее, увядшее и наконец отошедшее сердце домена, который Люцифер был бы горд назвать своим.

Здесь, где множество проходов сплеталось в лабиринт, полностью известный лишь господину собора, было логово архиепископа Амброзио Луиса Монкады, древнего Каинита, сира Люситы Арагонской и образца веры в среде Шабаша. Фанатичный последователь собственной разновидности христианства, проповедовавший, что долг всех Каинитов – принять, отпраздновать и заслужить уже наложенное на них проклятие, Монкада был монстром среди монстров. Редко покидая свое убежище (если такое вообще случалось), он правил своим доменом до степени, которой в нынешние ночи могли похвастаться очень немногие вампиры, и через посыльных отдавал приказы, которым, как он знал, не посмеют не подчиниться. Даже некоторые кардиналы склонялись перед его опытом или приходили к нему на исповедь, и говорили, что Монкада воплощает саму душу (если таковая существовала) европейского Шабаша.

Он мог бы все еще воплощать ее, если бы его навязчивая идея касательно достижения полного контроля над его дитятей, бурной и непокорной Люситой, не отнимала бы у него столько сил, которые можно было бы потратить на что-нибудь еще. Наконец, несколько лет назад он пал, поглощенный созданием Бездны, которое попытался спустить против своей дитяти и ее спутницы – Ассамитки.

С тех пор его убежище, хотя и ограбленное мародерами, паломниками и самой Люситой, оставалось в том виде, в каком было после его смерти. Обломки лежали по всем углам помещения, осыпи забивали большую часть выходов на поверхность. Повсюду валялись обломки стекла, некоторые – размером с мечи: Монкада, хотя и не имел отражения, всегда питал странную страсть к зеркалам. В сочетании с кусками статуй и обломками опрокинутых книжных шкафов пол помещения представлял собой настоящую смертельную ловушку с острием или лезвием на каждом углу. Все это было покрыто пылью и паутиной. Прошло уже немало времени с тех пор, как самый отчаянный из верующих Шабаша или самый решительно настроенный из исследователей Сородичей ступали в это место.

В пустоте, в темноте что-то пошевелилось.

Казалось, это ничто, и оно невещественно. Просто движущиеся тени, потоки тьмы, игра света – в месте, где не было света.

Каким-то образом в комнате, где уже царила кромешная тьма, участок пола начал становиться еще темнее. Будь кто-то свидетелем этого, он, возможно, заметил бы, что именно на этом участке исчез обратно в Бездну Левиафан, после того, как поглотил Монкаду. Он мог бы заметить, что тьма продвигалась в направлении исповедальни архиепископа, где тысячи вампиров исповедались ему в своих грехах и получали епитимью: грешить еще больше.

Оно не извивалось, как змея, это щупальце тени, а скорее расширялось и удлинялось, как трещина в самом мире. Оттуда начал дуть странный, чуждый ветер. Он был совершенно беззвучен, этот ветер, словно он, захватив часть воздуха, совершенно не затрагивал остальной. Он не нес с собой никакого запаха. Даже миазмы плесени и разложения, которые заполняли комнату, истаяли с его продвижением. Он был холоден – не активным, бьющим холодом урагана или обжигающим холодом льда, но холодом полной и совершенной пустоты, стужей из мира, которому было чуждо само понятие тепла.

Разрыв стал еще шире. Обломки, мусор, битый камень и старые книги падали в него и исчезали, утерянные для этой реальности. И внутри бесконечной тьмы что-то пошевелилось.

Оно медленно выдвигалось в мир, осторожно, понемногу. Вверх протянулся клочок тени, словно шарящая наощупь рука или дрожащий язык рептилии, пробующей окружающий мир на вкус. За ним через несколько мгновений последовала большая колонна чистой и полной тьмы.

Последовала. И последовала дальше. И дальше. Бывшее убежище архиепископа Монкады по самые стены заполнилось тьмой более тяжелой, чем сама ночь, и она все продолжала прибывать, вытягивала все большую часть своей туши – если это можно было назвать тушей – из Бездны.

Несколько лет назад кабал мистиков попытался призвать из глубин сущность их основателя, Отца Ночи, божества, которое некогда носило обличье Сородича и было известно как Ласомбра. Вместо этого они вызвали существо Бездны, обличье которому придали их собственные мысли, их собственные желания. Оно состояло из вещества тени, но все же было искусственным, рукотворным.

Эта же вещь… Она была не такова. Ни одно воображение, смертное или бывшее смертным, не смогло бы ее измыслить; ни один взор живущего или жившего не смог бы ее охватить. Она была чиста. Она была ничем. Она была Бездной.

И однажды она носила имя.

Тьма потекла вверх по проходам Альмудены, сквозь двери и окна собора. Она вздрогнула от звезд, от луны, от уличного света вокруг, ибо она пришла из обители, где сам свет был незваным гостем.

Ей не нравились подобные вещи – так что она разделалась с ними.

В окрестностях Мадрида в ночь, которую не забудет никто из тех, что пережил ее, погасли огни. Умерли уличные фонари. Сами луна и звезды перестали сиять, все, кроме одной красной звезды, которую раньше не видел ни один из обитателей города.

Тьма потекла, двигаясь по Испании, подобно облаку, и позади нее объятые ужасом смертные на коленях благодарили Бога за возвращение света. Прошли часы, и она растаяла на берегу Средиземного моря.

И позади нее, теперь видимая равно для Сородичей и для стада, горела Красная Звезда.