Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Расширенный поиск  

Новости:

Автор Тема: Gehenna: the Final Night  (Прочитано 22024 раз)

Averard

  • Пользователь
  • **
  • Пафос: 15
  • Сообщений: 65
    • Просмотр профиля
Gehenna: the Final Night
« : 09 Ноябрь 2012, 16:05:00 »

Доброго времени суток!

Перевел вступление - возможно, кому-то будет интересно.

*****************************************************
Горы Таурус
К юго-востоку от Кайсери (и горы Эрджияс)
Турция
И в довершение всего прочего, было жарко.
Это было ненормально. В это время ночи температура в горах и окружавшей их пустыне уже должна была заметно упасть. Сегодня ночью, однако, жара упрямо цеплялась за горные склоны, отказываясь отступить следом за садящимся солнцем. Ветры пустыни перегоняли эту жару из одной ложбины с прогретым воздухом в другую, но разогнать ее полностью им не удавалось.
Жара делала еще более некомфортной задачу, которая сама по себе была сложной, и Беккет на миг отвлекся от своих приготовлений, чтобы мрачно посмотреть вокруг.
Беккет не особо выделялся бы из толпы. Коричневые волосы немного длиннее, чем требовала современная мода, коричневые джинсы, белая джинсовая рубаха на пуговицах (сейчас пуговицы были расстегнуты), туристические ботинки и рюкзак достаточного размера, чтобы сломать спину человеку, который бы попытался вскинуть его на себя не под тем углом. Пожалуй, единственной действительно необычной деталью его внешности были солнечные очки, которые он не снял даже в глухую ночь. Они привлекали внимание, и Беккет не стал бы их носить, если бы не необходимость скрывать от внимания смертных свои нечеловеческие глаза. По тем же причинам он носил перчатки, под которыми прятались грубые ногти и густая шерсть на его руках, еще одно проявление звериного наследия его линии крови.
Но все же, если не брать во внимание эти мелкие странности, он в основном выглядел как поклонник пешего туризма – возможно, европеец, странствующий по земному шару в попытках «найти себя». На самом же деле Беккет отлично знал, где находится, и его странствия по земному шару имели целью найти нечто другое. Или, в последнее время, кое-кого другого.
Ветер, которому так плохо удавалось остудить воздух вокруг, намного лучше справлялся с тем, чтобы поднимать в воздух грязь и песок, покрывавшие пологий горный склон. За несколько миль отсюда Беккет оставил джип, который купил как списанный из турецкой армии; если бы родословную джипа можно было проследить достаточно далеко в прошлое, там наверняка нашлось бы и списание из российской армии. Даже внедорожник в идеальном состоянии не забрался бы по некоторым из тех склонов, которые Беккету пришлось одолеть по дороге, а состояние его джипа было далеко от идеального.
Он знал, что никаким чудом не сумеет закончить все, что планировал, и вернуться в цивилизованные места до рассвета, но местность была ему знакома. Не составит труда найти достаточно глубокую пещеру, чтобы укрыться от смертоносного раздражителя, который представляло собой солнце. Разумеется, в чрезвычайной ситуации Беккету не требовалось убежище, хватило бы и пятачка земли достаточной глубины, чтобы в него погрузиться: таково было одно из преимуществ его конкретной родословной в качестве нежити, и оно стоило нечеловеческих черт внешности. Но в таком случае ему пришлось бы оставить все снаряжение валяться открыто, и, хотя вероятность того, что по этому месту пройдет кто-нибудь еще, была очень невелика, рисковать все же не хотелось.
Прямо сейчас, однако, его мысли были заняты другой пещерой. Он не был здесь несколько лет, но маршрут неизгладимо отпечатался в его памяти. Возможно, он смог бы пройти по этому пути с закрытыми глазами.
Когда он подошел ближе, ветер ослабел, но, глянув через плечо, Беккет увидел, что всего в нескольких дюжинах ярдов он дует с той же силой, что и раньше. Казалось, что само место каким-то образом сопротивляется ярости природы.
«Ну что ж, - сказал он в пространство, - удобно получается».
Он мгновение помолчал.
«Почему-то это удобство совсем не внушает доверия».
Несколько долгих секунд Беккет стоял неподвижно – намного более неподвижно, чем сумел бы любой смертный – и смотрел перед собой, предоставляя увиденному врезаться в его память и перекрыть яркие воспоминания нынешним состоянием дел.
Ничего не изменилось. Он взирал на вход в пещеру, который зиял в склоне горы, как пасть какого-нибудь исполинского зверя; если бы Зевс заключил чудовищного Тифона под этой горой, а не под Этной, это могло бы объяснить пасть такого размера. Дюжина человек, стоя плечом к плечу, могла бы пройти внутрь, не коснувшись ни одной из стен. Когда-то в далеком прошлом эта дюжина могла бы пройти свой путь с повязками на глазах, но даже это место не было совершенно неуязвимо для течения лет, и сейчас камни и прочий мусор на полу помешали бы им идти.
Отсюда смертный вряд ли смог бы разобрать древнюю надпись над входом пещеры. Она была слишком невелика, слишком истерта песком, который многие века швырял на нее ветер. Беккет, однако, мог прочесть ее так же ясно, как если бы стоял рядом в ночь, когда она появилась.
Согласно легенде, эти слова на языке, который могли прочесть очень немногие из живущих (или немертвых), не были вырезаны чьими-то руками, будь то человеческими или нечеловеческими. Слова возникли сами, высеченные в камне, в тот самый миг, как их произносил древний господин этого места.
«Да не выйдет ни одно дитя Каина сквозь этот проход. Да не войдет ни один сын Сифа».
Беккет, как уже много раз раньше, стоял у входа в Каймаклы, древний город – и древнюю могилу – давно вымершего клана.
Но на этот раз он собирался сделать больше, чем просто постоять и посмотреть. На этот раз, ради вампира по имени Окулос, друга Беккета (или спутника настолько близкого к понятию «друга», насколько это допускала природа Сородичей), он бросит вызов могуществу ушедшего Патриарха.
Если все-таки предполагать, что он достаточно свихнулся, чтобы действительно через это все пройти.

Годом ранее
Библиотека Принцессы Каролины
Монако
Беккет не был особенно рад визиту в Монако. Вся эта страна всегда казалась ему одной большой мышеловкой для туристов. Здесь нечего было исследовать, не было глубоких тайн культуры, которые можно было бы раскапывать. О да, конечно, история этой нации уходила в прошлое на сотни и даже тысячи лет, ко временам первого финикийского поселения на этом месте, но Сородичи почти не были в нее вовлечены, а Беккета в первую очередь занимала именно эта сторона истории.
Кроме того, большинство местных жителей говорили на французском.
И все же Самир обитал здесь, и здесь Самир хотел встретиться. Так что они встретились здесь.
Мусин Самир (почти наверняка не его настоящее имя) родился в Марокко, но совершенно точно не мог посещать родину. Он был из числа Тремер, не только вампир, но и чародей, и это делало его более чем непопулярным среди весьма влиятельного в Марокко клана Ассамитов.
Кроме того, он был старым знакомцем Беккета, который за соответствующую плату был готов предоставлять информацию – в тех случаях, когда мог это сделать, не вредя интересам Тремер. Беккет неоднократно обращался к нему по различным вопросам, связанным с тауматургией и прочими тайнами волшебства, поскольку, хотя сам Беккет разбирался в магии крови намного лучше большинства, его умения все равно меркли перед познаниями того, кто занимался оккультными делами по-настоящему.
Самир назначил встречу не в каком-нибудь помпезном отеле или казино, вроде Монте Карло (хотя Беккет ожидал именно этого), но в Библиотеке Принцессы Каролины, широко и далеко известной тем, что она специализируется на детской литературе.
«Это потому, что здесь мы не будем выглядеть необычно, когда станем обмениваться книгами» - пояснил в ответ на незаданный вопрос Беккета Тремер, одетый в джинсы американского пошива и старую футболку Гарта Брукса. Он прервался и отошел, когда мимо них просочилась стайка детей – как раз достаточно медленно, чтобы персонал библиотеки не кричал на них за беготню. До закрытия библиотеки дети явно хотели успеть еще в одно место. «А еще потому, что у нас при этом останется очень мало времени на обмен, и это предотвратит любые попытки передумать в последний момент».
Беккет насупился, но предпочел оставить скрытое в этих словах оскорбление без комментариев. Вместо этого, он сунул руку в матерчатую сумку, одетую через плечо – ее не так-то просто было спрятать от установленных в библиотеке новых систем безопасности – и достал книгу. Толстая кожаная обложка кое-где потрескалась, но в остальном была в относительно хорошем состоянии.
«Ты не говорил мне, - прорычал Беккет, отдергивая книгу, как раз когда к ней потянулся Самир, - что предыдущий владелец будет настолько сильно возражать против того, чтобы я взял ее и ушел».
«Это книга по герметической магии, Беккет. Чего ты ожидал?»
«Я ожидал, что храм будет покинут. Кое-кто, кого я не буду упоминать, говорил мне именно так. Чего я не ожидал, так это прокладывать себе путь когтями сквозь какого-то волшебника – Герметика, пока остальные члены его часовни пытались обрушить на меня крышу, взорвать мою машину или еще как-нибудь разнести мне голову своими чертовыми заговорами во всем их чертовом многообразии!»
«Ты отлично знаешь разницу между Герметическими инкантациями и заговорами, Беккет».
«Тебе вообще нужна эта долбаная книга, или нет?»
«Что за язык, Беккет?! Здесь же дети. - Увидев, как раздуваются ноздри собеседника, Самир решил, что стеб над гостем лучше прекратить. – Хорошо, Беккет. Я приношу тебе свои искренние извинения. Я искренне полагал, что храм действительно покинут. Когда мне удалось узнать, что орден пытается вернуть тексты, ты уже был недоступен. Теперь, пожалуйста, могу ли я получить книгу?»
После секундного колебания Беккет наконец вручил ему свою добычу. «В любом случае, зачем она тебе вообще нужна? Я думал, что у вас, Тремер, уже есть полное собрание сочинений на герметические темы».
«А? Нет, еще остались секреты, которые мы… Впрочем, это неважно. Мы хотели, ты предоставил. Спасибо».
«Спасибо оставь себе. Просто выполни свою часть договора».
Самир огляделся, чтобы убедиться, что в пределах слышимости не было любопытных детей – или взрослых. «Беккет, - прошептал он, и в его голосе не было ни малейшего намека на насмешку, - у меня ушли годы, чтобы раскопать этот ритуал. Он старый, старше, чем большая часть моего клана. Я не хочу тебя обидеть – для того, кто не посвятил тайнам всю жизнь, ты умеешь действительно много, - но я всерьез сомневаюсь, что у тебя хватит могущества и опыта, которые нужны, чтобы провести ритуал».
Беккет наклонился ближе, словно собираясь поведать Чародею какой-то важный секрет.
«Самир…»
«Да?»
«Я тоже сомневаюсь. – Он ухмыльнулся, и в его ухмылке было очень мало веселья. – Полагаю, скоро я узнаю это точно».
Тремер только покачал головой. «Как тебе угодно. Пойдем на улицу, материалы у меня в машине».

Горы Таурус
К юго-востоку от Кайсери (и горы Эрджияс)
Турция
И вот он стоял на границе вечной темницы, глядя в жерло пещеры сквозь невидимый барьер, который преградил путь Бог знает скольким Сородичам – включая двух спутников Беккета. После того, как он получил от Самира ритуал, у него ушел почти год, чтобы собрать необходимые компоненты: кровь оборотня или ключ, вырезанный одним из народа фей, было не так-то легко найти, а эти предметы были далеко не самыми редкостными в списке. Самир определенно не преувеличивал, говоря о возрасте и силе ритуала, к которому готовился Беккет. Этот ритуал, несомненно, был создан в эпоху, когда и магия, и мир в целом очень отличались от сегодняшних.
Беккет взглянул на часы. Ему требовался как минимум час, чтобы подготовиться к ритуалу, и еще три, чтобы его провести. И даже если все сработает, у него не было ни малейшего представления о том, сколько времени уйдет на исследования по ту сторону преграды; возможно, много ночей.
У него оставалось как раз достаточно времени до рассвета, чтобы обрушить эту преграду, если он не станет терять времени.
Ну, значит, он не станет его терять.
Рюкзак обрушился на землю: раздался глухой звук удара, и облако пыли и песка разлетелось во все стороны. Из него Беккет достал две сумки поменьше, которые он упаковал так, чтобы держать свое повседневное снаряжение от того, что предназначалось для оккультных целей.
В первой сумке – той самой, в которой он принес Самиру книгу – было все снаряжение, которое можно было ожидать от археолога-исследователя. Набор мелких инструментов для точной работы – все от кистей и стамесок до бумаги и мелков, чтобы делать зарисовки. Винтажный кольт 45 калибра времен Второй Мировой и четыре полностью снаряженных запасных магазина (у Беккета были много более эффективные возможности управляться со вставшими на пути Сородичами, и он никогда не жаловал огнестрел, но при необходимости общаться с враждебными смертными в больших количествах он все равно не находил аргумента лучше, чем свинец на очень, очень большой скорости). Тяжелый фонарь и несколько файеров (Беккет видел в темноте, но часто путешествовал в компании тех, кто не видел, так что он просто выработал в себе привычку их носить). Фотоаппарат с функцией съемки в темноте, чтобы делать фотографии возможных ценных или информативных находок, не подвергая их воздействию резкого света вспышки. Продвинутый GPS-навигатор, способный показывать пользователю его точное местонахождение (вот уж чего Беккету, а еще больше его спутникам, очень не хватало в прошлый раз). Саперная лопатка – не в сумке, но привязанная к ней; самый кончик рукоятки был обломан, на вид – в процессе долгого использования (тот факт, что слом делал конец деревянной рукоятки довольно острым, однако, случайным не был). Кроме того, Беккет, для которого эта часть подготовки походного снаряжения выглядела несколько гротескной, захватил с собой хорошо изолированный термос (третья группа, резус отрицательный, свежая), в снаряжение типичного археолога не входящий. Все это он возьмет с собой внутрь пещеры, если, когда придет пора, он все же решит, что у него достаточно крепкие яйца – и недостаточно крепкий здравый смысл – чтобы все же сделать этот судьбоносный шаг.
Содержимое второй сумки он, разумеется, оставит – то есть ту его часть, которая не будет поглощена в процессе ритуала.
Это если предположить, что он сумеет заставить ритуал сработать.
Это если предположить, что в процессе ритуала не будет поглощен он сам.
Это если предположить… «А, ебись оно все. Хватит предполагать, Беккет, - мрачно подумал он. – Либо делай, либо иди домой».
С аккуратностью, которая бы сделала честь любому хирургу, Беккет начал чертить на земле символы – используя кость указательного пальца с руки, отрубленной у ее владельца за воровство, в те давние времена, когда такое наказание было нормальным. Дальше пойдут свечи (часть – восковые, но не все) и еще более редкостные ингредиенты, а потом…
Потом придет время направить его магические способности против барьера, поставленного самим Каппадокийцем, одним из тринадцати предков всей расы Сородичей. И внезапно эти способности начали казаться очень, очень ограниченными.

Горы Таурус
К юго-востоку от Кайсери (и горы Эрджияс)
Турция
Беккету не требовался кислород (он вдыхал воздух, только чтобы говорить) уже около трехсот лет, но инстинкты, уже давно уснувшие, но не отмершие окончательно, заставляли его задыхаться от напряжения. В глубине души (или того, что там за нее сходило в эти ночи) он уже ощущал, что солнце палец за пальцем начинает тянуться к краю горизонта с той стороны. До рассвета оставалось меньше часа.
Вокруг него в беспорядке были разбросаны остатки его ритуала. Лужицы воска, расплавленного и вновь остывшего, образовали на песке странные узоры. Ветер, который поднялся из ниоткуда в середине процесса (он все еще надеялся, что это было знаком успеха, а не случайным природным явлением, которое, возможно, поколебало его концентрацию в критический момент), полностью затер знаки, которые он так аккуратно начертил на земле. Кровь оборотня пропала, впитавшись в поверхность камня, на которую он ее ритуально расплескал; ключ, откованный феей, был погребен глубоко в песке, и песок над ним пошел темными красно-коричневыми пятнами, словно став ржавой пылью. Сам Беккет был покрыт пленкой кровавого пота, его когда-то белая рубаха прилипла к его груди и уже начала засыхать и похрустывать. Кровь пахла чем-то неправильным, почти что порчей – словно что-то противоестественное (еще более противоестественное, чем сам Беккет) вторглось в его организм.
Но, несмотря на ветер, несмотря на кровь, несмотря на все, что происходило странного и причудливого, он не видел никаких знаков того, что ритуал сработал. По совести, он и не ожидал большего. Части ритуала были написаны на языках, которые он не мог даже опознать, а уж тем более понять. Самир был достаточно любезен, чтобы предоставить фонетические пометки, чтобы Беккет по крайней мере смог пробраться сквозь эти части вслепую, но это, конечно, не могло заменить полноценного понимания того, какого черта он, собственно, делал.
И все же, несмотря на свой прошлый пессимизм, Беккет не мог не почувствовать острого разочарования. Окулос был добрым товарищем, одним из немногих, кого Беккет в эти несколько сотен лет мог называть другом. Возможно, он уже перестал существовать, или, по крайней мере, впал в торпор, но Беккет чувствовал себя обязанным сделать еще хотя бы одну целенаправленную попытку сдержать свое обещание и найти для своего друга способ сбежать из ловушки, которую много веков назад расставил мертвый полубог.
«Прости, друг». Это был первый раз за очень долгое время, когда Беккет извинялся. Еще дольше минуло с тех пор, когда он последний раз извинялся искренне. Он наклонился, чтобы собрать те компоненты, что мог, решив, по крайней мере, не оставлять следов своего присутствия.
Когда его пальцы коснулись ржавого пятна на песке, он почувствовал себя так, словно из земли начал извергаться вулкан – сквозь него. Поток силы такой мощности, какой Беккет еще никогда не ощущал, буквально оторвал его от земли и отшвырнул от устья пещеры на полдюжины ярдов. Беккет не мог сразу попытаться понять, что произошло: он был слишком занят, подавляя своего Зверя, который целеустремленно пытался либо вогнать его либо в кровавую ярость, либо спровоцировать инстинктивное безоглядное бегство от этого места и всего, что о нем напоминало. Когда-то Беккет проводил значительную часть своих странствий в компании женщины по имени Люсита. Будучи старейшиной своей крови и отступницей по меркам многих из ее собратьев, она рассказывала ему истории про Шабаш и то, как там принято «вытягивать» информацию из тех, кто не желал ее предоставлять. Особое впечатление (того рода, что смешивается с отвращением) на нее произвела изобретательность одного инквизитора, который разработал систему, включавшую раскаленные добела иглы, сладкую воду и целую колонию огненных муравьев. В то время Беккет не смог вообразить, каково это – быть одновременно сжигаемым и пожираемым изнутри.
Теперь он это знал.
Также, однако, он знал: впади он сейчас в ярость или поддайся алому страху, ему может не хватить рассудка, чтобы найти подходящее убежище от солнца. Он, как и его Зверь, хотел избежать этой боли – но не ценой того, чтобы оказаться испепеленным и смешанным с песком пустыни.
Не будь он так сосредоточен на преодолении собственной боли и собственной бури эмоций, он, возможно, увидел бы, что по каменным стенам пещеры идет рябь, словно они – не более чем радуга на ветру. Возможно, он увидел бы, что руны, высеченные в этом камне, пылают алым светом, который не мог объясняться никакими естественными процессами или реакциями – а затем исчезают из вида, ибо их многовековая сила была наконец сокрушена.
Но он не видел. И поэтому лишь тогда, когда он снова восстановил контроль над собой и перестал видеть мир вокруг сквозь алую пелену, он взглянул на вход в пещеру – и понял. Непонятно как, вопреки всем надеждам, вопреки всей логике, он это сделал. Барьер рухнул.
Несмотря на эту уверенность, Беккет предпочел бы потратить побольше времени на проверку. Исследования с помощью обостренных и даже сверхъестественных чувств, тауматургические ритуалы…
Ничего из этого он не сделал. Чувствуя, что на него уже наваливается сонная одурь от близкого рассвета, что солнце уже окрасило розовым облака над горизонтом, Беккет лихорадочно подобрал свою поклажу и нырнул в гостеприимную тень Каймаклы как раз перед тем, как его одолела дрема…

Где-то еще…
Над Каймаклы горела Красная Звезда.
Барьер обрушился, и своим падением он поднял невидимое течение силы, которое разошлось во все стороны, словно ударная волна.
Красная Звезда горела, и слабели преграды. Красная Звезда горела, адский свет в конце очень длинного туннеля.
Падение барьера Каппадокийца эхом отозвалось в горах и пустынях Турции, и дальше по Дальнему и Ближнему Востоку.
Где-то под песками, в пещере, которая лишь отчасти существовала в каком бы то ни было мире, доступном для осмысления разумом человека или Сородича, эти отголоски потревожили сны того, что дремало со времен юности мира.
Она иногда ворочалась во сне, эта невозможная вещь, этот пережиток прошлого, которого страшились чудовища. Ворочалась – но никогда раньше не просыпалась.
Теперь она проснулась. Проснулась, ничего не осознавая, ничего не видя, ничего не ощущая, среди мира, полного ничем.
Ничем, кроме голода – такого пожирающего, такого всеобъемлющего, что не было вещи, способной существовать вне его, ибо все сущее существовало лишь для того, чтобы быть пожрано.
Голод… и одна рациональная мысль, сформулированная в понятиях, которые невозможно было осмыслить, понятиях из времен, когда не существовало языка.
В приблизительном переводе на понятия смертных, ее значение было простым:
«Время пришло».
И надо всем этим горела Красная Звезда.

Каймаклы, под горами Таурус
Восточная Турция
В темном вестибюле великого подземного города Каймаклы, укрытый от испепеляющего взора солнца, Беккет спал и видел сны…

Он вновь стоял не в пещере, но снаружи. В нескольких сотнях ярдов стоял вертолет «Bell», лопасти которого наконец перестали вращаться; вертолеты этой модели поставляются военным и полицейским силам по всей Земле, хотя на этом конкретном вертолете не было никаких полезных модификаций наступательного характера. Они прилетели сюда именно на вертолете.

В этом странном состоянии частичного осознания происходящего, которое так часто посещает спящих, Беккет подумал, что для этого визита ему бы тоже очень не помешал подобный транспорт – или умение его пилотировать, если уж на то пошло. Еще ему хватило сознания удивиться тому, откуда вообще взялся сон. Он был вполне уверен, что с тех пор, как он перестал быть смертным, ему ничего не снилось.

Он был не в одиночестве, и был чрезвычайно благодарен за это судьбе. Это – это вполне могло оказаться величайшим археологическим открытием современности, по крайней мере, с точки зрения Сородичей. Беккет был рад тому, что рядом были достойные спутники, чтобы разделить радость: некоторые вещи даже для него просто были слишком велики. На мили вокруг было не найти ни одного смертного, так что двое Носферату, которые путешествовали с Беккетом, давно сбросили иллюзорные маски человеческого облика, под которыми многие из их клана скрывали свои чудовищные черты.
Коренна, дитя Окулоса и потому, в каком-то смысле, крестница Беккета, не смогла сдержать восхищенный вздох, когда перевела слова над устьем пещеры. «Это ведь оно, правда? – В ее голосе звучал восторг ребенка, который только что получил на день рождения или Рождество ту единственную вещь, что ему хотелось. – Это вход в Каймаклы».
«Если нет, - отозвался Окулос, незаметно подмигнув Беккету, - то это самая умелая подделка, которую я когда-либо видел».
«Не говоря уж о том, что самая большая» - добавил Беккет.


Многие сотни лет дети Каина искали это место, о котором многие их легенды из числа самых ужасных говорили как об источнике великого знания – и, возможно, великого могущества. Ибо, если эти легенды были правдивы, то буквально тысячи вампиров были заключены за барьером, воздвигнутым их прародителем. Хотя многие наверняка нашли свою окончательную смерть, многие другие вполне могли все еще лежать в торпоре, ожидая прилежных исследователей прошлого, которые их пробудят – или прилежных диаблеристов, которые высосут души из их уже лишенных крови останков.
Любой, кто хотя бы поверхностно ознакомился с историей Каймаклы, ее города-побратима Деринкую, а так же клана Каппадокийцев, который владел обоими городами, знал приблизительное местонахождение потаенного города. Разумеется, это само по себе было проблемой, поскольку очень мало Сородичей во всем мире достаточно знали о каком-то из этих городов или о Каппадокийцах, чтобы хотя бы начать подобные исследования, но Беккет и его спутники вращались в очень избранных кругах. Никому, однако, до сих пор не удавалось найти вход.

«Или, по крайней мере, - как однажды вечером Окулос заметил Беккету, - никто до сих пор не объявлял о находке. Вероятно, найдется несколько Сородичей, которые хранят это знание, но совершенно не представляют, как им воспользоваться. Еще более вероятно, что кое-кто из Сородичей, запертых по ту сторону барьера, оказались в заключении не так давно, как сами Каппадокийцы».
Они решили для себя, что не проявят подобной беспечности. Годы исследований наконец принесли зацепку, которая привела их в Каймаклы, зацепку, которая скрывалась в ничем более не интересной рукописи сумасшедшего вампира, который блуждал по Ближнему и Среднему Востоку, утверждая, что является реинкарнацией одной из жен Магомета, и ведя детальный дневник своих путешествий. В итоге он прыгнул в большой костер, предположительно, чтобы сжечь свою мужскую внешность и открыть прячущуюся под ней женщину. Хотя их всех переполняло воодушевление, они решили, что их первая экспедиция послужит только для того, чтобы подтвердить местонахождение пещеры, и чтобы изучить вход и, по возможности, сам барьер. Беккет, хорошо покопавшись в других источниках, составил более-менее ясное представление о том, как далеко можно зайти в пещеру, не проходя при этом сквозь мистический барьер (в целом оно сводилось к «не очень далеко»). Они надеялись изыскать средства проверить эти соображения, при этом не подвергая опасности самих себя.
Теперь, когда они добрались сюда, искушение немедленно окунуться в задачу с головой и, наплевав на риск, сделать все возможное, конечно, возросло, но им удавалось до некоторой степени сохранять профессиональное спокойствие.
«Окулос, - обратился к нему Беккет, - почему бы тебе и Коренне не осмотреть сам вход в пещеру? Я пока собираюсь сделать несколько замеров снаружи».
«Ну… Ладно, Беккет, как хочешь».


Что? Нет! Тот Беккет, что осознавал себя сквозь сон, был в замешательстве. Все произошло не так! Окулос настаивал на том, чтобы первым исследовать устье пещеры, Беккет никогда не хотел…

Он начал исследовать плотность породы окружающих вход скал и строить предположения о ее возрасте и минеральном составе, когда его оборвали два вопля. Первый был женским – пронзительный, высокий крик невыносимой агонии, который оборвался так же внезапно, как и начался. Второй, мужской, был низким, это был плач утраты, и он продолжал звучать еще долго после того, как угасло даже эхо первого.
Когда Беккет подбежал ко входу, сфокусировав в своих глазах силу крови, чтобы ясно видеть происходящее в темном провале, там стояла лишь одна фигура, и ее рука все еще была поднята в беспомощном жесте.
«Беккет… Окулос осекся, его голос был почти плачущим. – Коренны нет! Ты неверно определил место, где проходит барьер, Беккет! Мое дитя мертво! Я в западне! И в этом виноват ты!»


И опять Беккет безмолвно закричал во сне, протестуя. Никто не говорил про его расчеты! И он сам никогда не утверждал, что они достаточно точны, чтобы использовать их как клятые ориентиры на местности! Носферату в своем возбуждении оказались беспечны, они неправильно определили свое местоположении в тусклом свете своих фонарей! Никто, включая самого Окулоса, никогда не винил в этом Беккета! Это никоим образом не было его виной!
Но там, во сне, Беккет отошел от входа, достал записную книжку с переведенными фразами и записями вычислений – записями, по которым было видно, что совсем недавно их аккуратно подчищали и переписывали, – и предался ликованию.
« Последнее редактирование: 30 Ноябрь 2012, 17:12:25 от Averard »
Записан
Верую. Воюю. Врачую.

Averard

  • Пользователь
  • **
  • Пафос: 15
  • Сообщений: 65
    • Просмотр профиля
Gehenna: the Final Night
« Ответ #1 : 09 Ноябрь 2012, 16:05:30 »

Каймаклы, под горами Таурус
Восточная Турция
Беккет не был настолько большим фанатом клише, чтобы позволить себе пробудиться от кошмара вроде этого, вскочив с воплем. Однако эмоция была настолько сильной, что он чуть было не перешел от дневной спячки напрямую в безумную ярость, и лишь выдающимся усилием воли ему удалось сохранить контроль над собой. Когда у него снова прояснилось в глазах, он уставился на струйки крови, текущие по его запястьям из сжатых кулаков. У его родословной Гангрела были свои преимущества, но были и недостатки – главным из которых была неприятная склонность приобретать звериные черты, когда они слишком часто впадали в ярость.
Итого, Беккет, ты дважды чуть не потерял контроль за две ночи. Если ты не хочешь обнаружить, что стал похож на Скуби-Ду, тебе лучше взять себя в руки.
Глоток-другой из термоса успокоил его нервы, хотя ему стоило некоторого труда не выпить все содержимое залпом. На мгновение он почувствовал покалывание в глазах: его тело фокусировало силу крови, текущей по его жилам. Непроницаемая темнота вокруг него растаяла во мгновение ока, и Беккет снова смог видеть. Он знал, что глаза остальных Гангрелов начинают светиться, когда они пользуются своим сверхъестественным ночным зрением; его же собственные светились постоянно. При других обстоятельствах он бы беспокоился о том, что остальные могут заметить в темноте его приближение, но солнечные очки, хотя и выглядели неуместными, решали в том числе и эту проблему. Сквозь них сияние его глаз приглушалось, становясь почти незаметным, а он сам все равно мог ясно видеть все вокруг.
Скалы. Каменные стены. Потолок пещеры над головой. Пол прохода, который, возможно, возник естественным путем, но после этого явно выравнивался искусственно.
В целом, не самое драматическое первое впечатление для находки, которая, возможно, была величайшей за время его существования.
Внимательнее посмотрев на то, что сначала принял за скопление валяющихся камней, он увидел, что по крайней мере часть этого скопления составляли кости – в основном свиные, но попадались собачьи, овечьи и даже один человеческий скелет.
Беккет печально улыбнулся. Окулос по большей части был помешан на опрятности, но питался всегда неаккуратно. Беккет много месяцев после пленения Окулоса регулярно возвращался к Каймаклы, привозя животных в пищу заточенному другу. Он перестал это делать лишь тогда, когда Окулос перестал приходить за ними к входу в туннель.
Его друг мог быть давно мертв. Но все же, возможно, он лежит где-нибудь, впав в голодный торпор, но еще способный вернуться, и Беккет сдержит свое обещание.
Прежде, чем идти вперед, однако, ему следовало убедиться, что он сможет выйти назад.
Его рука почти тряслась от инстинктивного страха перед огнем, свойственного всем вампирам: Беккет прибежал слишком поздно, чтобы увидеть, как великая печать испепелила Коренну, но он почуял следы ее гибели в воздухе. И все же, так или иначе, он должен быть знать.
Беккет сделал шаг назад ко входу в туннель, еще шаг, еще один…
И ничего не произошло. Сам того не желая, Беккет выдохнул короткий смешок облегчения. Каким-то чудом, один Бог ведает каким, он действительно это сделал. Барьер пал.
Что до того, что ждало внутри, он не ожидал увидеть много. Рассказы и слухи о подобных местах всегда преувеличивались. Он рассчитывал найти маленькую деревню, а не обширный город, и предполагал, что десятки обитателей, как это обычно и бывает, постепенно разрослись до тысяч с распространением легенды. Тем не менее, ему предстояло поглядеть на место, на которое очень мало кому удалось посмотреть – и еще меньше после этого выжило и смогло рассказать об увиденном. И, возможно, ему все же удастся найти своего друга. Заметно воодушевившись, Беккет двинулся вниз по проходу.
Все то воодушевление, которое возникло от его очевидного успеха в снятии барьера, очень быстро истаяло.
Началось с холода в воздухе. В пещерах естественным образом часто бывает холоднее, чем снаружи, а на долю Беккета уже успело выпасть немало визитов в различные пещеры. Можно было ожидать некоторой степени похолодания. Но сейчас было по-другому. Беккету доводилось стоять в сердце пурги, которая убила бы смертного в считанные минуты, но сейчас он ощущал холод. Он касался не плоти; вместо этого, кровь внутри, казалось, остывала, делая его вялым. Неспособный сосредоточиться, он несколько минут просто шел вперед, не смотря по сторонам – не особенно разумное действие, будь то в смысле исследования или собственной безопасности. Беккет яростно потряс головой и бессознательно пожелал, чтобы можно было на чем-нибудь сфокусироваться и отвлечься от неестественного холода.
Ему стоило подумать лучше.
Звук был похож на эхо от ветра, пришедшее по проходу следом за ним по какой-то причуде акустики. Он был невероятно слаб, едва различим даже для его нечеловечески острого слуха. Он не мог с уверенностью сказать, как давно уже его слышит. Беккет напрягся, и его кончики пальцев начали зудеть, когда его тело инстинктивно превратило его человеческие ногти в когти, бывшие его самым сильным оружием.
В ветре были голоса.
Довольно скоро стало ясно и то, что это вообще был не ветер, потому что они начали идти не только из-за спины, но и со всех остальных сторон. Слова, настолько приглушенные и искаженные, что он не мог распознать даже язык, звучали то громче, то слабее, словно говорящие шли по проходу мимо него. Некоторые были мужскими, некоторые – женскими, и все они звучали с одной и той же интонацией. Говорящие, кем бы и чем бы они ни были, явно были чем-то озадачены.
Возможно, его появлением?
«Эй? Если вы хотите меня о чем-то спросить, спросите меня напрямую».
Не получив ответа – он и не рассчитывал – он позволил когтям втянуться в плоть и продолжил идти, медленнее и осторожнее.
По крайней мере, теперь его не заботил холод.
Пещера стала еще шире, и Беккет увидел появляющиеся признаки древнего поселения: тут маленькая ниша, почти комнатка своего рода, вырезанная в стене; там высеченная цитата из Библии, точнее из девяносто первого псалма: «Живущий под покровом Всевышнего в тени Всемогущего обитает».
Затем проход вывел в пещеру большую, чем Беккет мог вообразить, и Беккет неверящими глазами уставился на древнее диво – и ужас – которым было поселение Каймаклы.
Легенды, слухи, «преувеличения» - все они были правдивы. Здесь, простертый перед ним, словно модель или карта, лежал целый средневековый город. Строения, сооруженные из местного камня и дерева, затащенного с поверхности, занимали большие участки пола пещеры; они даже были упорядочены в неровные, но различимые кварталы, позволяя сети улиц и дорог проходить сквозь город. Большинство было в ужасном состоянии, и по ним было заметно, что город заброшен уже столько лет. Даже отсюда Беккету были видны гниющее дерево и рассыпающаяся солома. Даже те строения, что были вырезаны из скалы, зияли открытыми дырами там, где когда-то были двери и ставни, и на них были заметны следы от случающихся в здешних местах землетрясений.
В дальнем углу города, на грани восприятия для сверхъестественного зрения Беккета, простерлась разбитая каменная кладка, которая когда-то могла быть акведуком. Беккет мог лишь предположить, что древние обитатели доставляли воду сверху и запасали ее на то время, когда им было неудобно выбираться на поверхность.
Голоса стали громче, когда Беккет зашагал по первой из узких улочек, ступая в отпечатки ног и даже в тележные колеи, которые явно остались с ночей древности. Теперь казалось, что звуки исходят из дверей и окон, но голоса не сопровождались никакими движениями. Один и только один раз Беккет внезапно обернулся и нырнул в один из зияющих дверных проемов, полный решимости найти источник. Он не нашел ничего, кроме сломанного стола и облака пыли, которое поднялось от его внезапного явления.
Они, однако, стали не только громче. Они начали звучать сердито. Ну что ж, Беккету и раньше доводилось общаться с раздраженными призраками, и он не собирался позволить им обратить его вспять сейчас. Внимательно смотря под ноги, чтобы найти дорогу в тяжелых тенях от строений, он медленно двинулся…
Тени?
Беккет застыл на месте, совершенно неподвижный, если не считать сознательного моргания. Пещера была совершенно темной, не было ни единой звезды, ни единой свечки, чтобы осветить ее. Он мог видеть лишь потому, что одна из его семейных черт в качестве Гангрела позволяла его глазам пронзать даже абсолютную ночь. Теней не могло существовать, ибо не было света ни чтобы их отбрасывать, ни чтобы их видеть.
И все же, когда он посмотрел вновь, они были на месте. Темные, смазанные силуэты, протянувшиеся через улицу перед ним, словно само солнце сияло из глубин пещеры. Дома, конюшни, колодец, даже обломки большой телеги – все это отбрасывало перед ним образы.
У всего здесь были тени. У всего, кроме Беккета.
И, осознав это, он осознал и другое: голоса, которые он слышал, шли не из строений, а из теней этих строений.
Медленно, очень медленно Беккет потянулся в сумку на боку и вытащил мощный фонарь. Его собственное зрение было удобнее, но оно видело вещи, которые явно были невозможны, и он хотел убедиться, существовали ли они при «реальном» освещении.
Беккет нажал кнопку, и мир сошел с ума.
Узкий луч фонаря каким-то образом отразился от окружающих теней, словно наткнувшись на зеркальную преграду, и ударил обратно в его глаза, грозя ослепить его даже сквозь солнечные очки. Земля под его ногами сменила цвет c темно-коричневого, который он видел ночным зрением, на тускло-красный. Из твердой почвы она стала липнущей к ботинкам густой грязью, и было очевидно, что пол увлажнила не вода, но бесчисленные галлоны крови. Кровавое зловоние бойни обрушилось на него, забиваясь в его нос, хотя он и не вдыхал воздуха, угрожая вновь спустить c привязи Зверя в его душе.
Беккет пошатнулся, пытаясь отвернуться от слепящего света. Голоса поднялись вокруг него, становясь все громче, оглушая, их вопли теперь были смесью ярости и паники, они кричали, прося о милосердии, о прощении. Фигуры, лишь отдаленно напоминающие людей по очертаниям, оторвались от теней строений и с шумом понеслись вниз по узкой дороге, мимо Беккета и сквозь него, и каждая отрывала кусочек от его души. На него обрушились воспоминания. Лишь несколько из многих были его собственными, и те были искажены до неузнаваемости, как был искажен его сон.
Он был молодой женщиной, едва три года как Каинитом. Это была не его вина! У него не было времени, не было возможности проявить себя! Боже, пожалуйста, нет, не оставляйте его здесь внизу, только не в темноте, только не в…
Ярость, равной которой он не знал никогда прежде, захлестнула его, наполняя силой конечности, внешне выглядящие старческими. Так он бесполезен? Он не достоин крови? Он еще покажет этому спесивому старому ублюдку, он им всем покажет! С той силой, что теперь скопилась здесь внизу, он сможет брать, и брать, и – и что это за внезапная боль в груди, и почему он не может двигаться? Проклятье, нет! Его душа не станет поживой для какого-то молодого проныры, он…
Он снова был Беккетом, сидел на корточках рядом с светловолосым Малкавианом, провозвестником грядущих ужасов, и слушал его очередное философствование на тему Книги Нод. Но на этот раз, когда Анатоль отвернулся, делая какой-то драматический жест, Беккет бросился ему на горло, обнажив клыки…
Он был никем, он не мог вспомнить имени, личности, ничего, кроме давящего ужаса замкнутого пространства, когда тела сдавили его, а мощный грохот закрывающегося прохода в пещеру отдавался дрожью в его нутре…
«Мария? Мария, где ты? Мария, я не слышу, здесь все кричат слишком громко? Почему пещера закрывается? Мария, мы сделали что-то не так?»
Голосом тысячи обреченных душ Беккет закричал. Крик продолжался, далеко за пределы той точки, где смертному пришлось бы вдохнуть заново, продолжался даже после того, как воздух в его легких полностью кончился, и из его горла не выходило ни звука.
Беккет рухнул, упал на колени на размытую и пропитанную кровью дорогу, и именно плеснувшая в его лицо холодная грязь спасла его. Запах витэ в грязи заставил Зверя взвиться, и, когда Беккет инстинктивно подавил его, попытался силой вернуть себе спокойствие, он восстановил контроль не только над Зверем, но и над образами и воспоминаниями. Вокруг него продолжали нестись призраки, или воспоминания, или чем они там еще были, но на момент он стал самим собой. Он огляделся, ища убежище, и увидел только крохотный проулок между двумя домами – и то, что он сначала принял за поленницы дров, оставшиеся с тех времен, когда Каймаклы оставили…
Не считая того, что у дров не бывает ни рук, ни ног, ни глаз. Боже праведный, это Сородичи! Древние Сородичи, настолько иссушенные голодом за многие годы торпора, что в них не осталось и капли жидкости: они в буквальном смысле состояли лишь из костей и твердой, мумифицированной плоти. Он ненадолго задумался о том, кто бы это мог сложить их таким образом, но решил, что он, пожалуй, не хочет этого знать.
Беккет пошарил в грязи рядом, нащупал упавший фонарь и так резко нажал на выключатель, что пластик треснул.
Мгновенно наступила тишина. Созерцаемая посредством одного лишь сверхъестественного ночного зрения, Каймаклы снова стала местом странных движений и невозможных теней, но ничего более. Дорога, на которой он стоял на коленях, вновь стала всего лишь древней грязью без следов или запаха пролитой крови. Что бы ни осталось здесь, оно сильнее всего реагировало на свет – так что Беккет больше не собирался предоставлять его.
Он потратил еще немного времени, чтобы успокоиться, собраться с силами и убедить себя, что никто не таился за его плечом, готовясь разорвать его разум по частям. Теперь он стоял уже не там, где до того, а намного глубже в городе. Он задумался, не успел ли какой-нибудь призрак (или даже не один) временно им овладеть, но нет: они все бежали из этого места, а не в его направлении. Не мог он и впасть в ярость и добраться сюда самостоятельно, как он рассудил далее: будь так, инстинкты, вероятнее всего, погнали бы его прочь из города. По крайней мере, он очень на это надеялся. Беккету совершенно не хотелось выглядеть или вести себя как животное – а такое случалось со многими старыми Гангрелами после того, как Зверь завладевал ими на один раз больше, чем было допустимо. Как и некоторые другие члены его клана, он освоил техники сосредоточения и медитации, которые позволили бы ему очистить свое немертвое тело от этих звериных черт, но для этого требовались недели и месяцы усилий – время, которому можно было найти лучшее применение. Опять же, эти техники были небезупречны, чему свидетельством были собственные Беккета чудовищные глаза и руки.
Ему оставалось предположить, что он шел вперед, сопротивляясь духам, как утопающий борется с приливом, что его мысленная борьба с ними приняла и физическую форму.
В любом случае, сейчас он стоял на углу улицы, и рядом не было никаких видимых ориентиров, по которым он мог бы определить свое место. При взгляде сверху вниз от устья пещеры все улицы были более или менее похожи одна на другую. Беккет обладал безошибочным чувством направления, и, приди он сюда в сознании, он, по крайней мере, смог бы пройти обратно по своим следам, но сейчас…
Что ж, призраки этого места, возможно, сослужили ему службу. Когда он видел их за секунды до этого, они все неслись в одном направлении, словно убегая от чего-то, и чем бы ни было это что-то, оно явно было зрелищем более выдающимся, чем его нынешнее окружение. Беккет примерно определил направление, в котором, насколько он это помнил, двигалось течение духов, после чего пошел в противоположном направлении.
Вскоре он прошел между двумя самыми крупными зданиями из всех, что он видел здесь внизу – при беглом рассмотрении они выглядели как что-то вроде церквей или храмов, - и теперь стоял возле одной из огромных стен пещеры. Перед ним была открыта вторая пещера, меньше, чем вестибюль, но все еще достаточно большая, чтобы загнать в нее автомобиль. Вокруг валялись обломки камня, и камень этот был странно гладким с двух сторон. Потратив несколько минут на составление кусочков – процесс напоминал сборку очень тяжелого пазла – Беккет решил, что они когда-то были большим каменным кругом, и его, возможно, использовали для запирания этой пещеры. Что бы ни было на другой стороне, оно со временем сумело выломать дверь, но сам город покинуть не сумело из-за барьера Каппадокийца.
Значит, это и была могила, метафорический обеденный зал на, так сказать, Пиршестве Глупости. Тысячи Каппадокийцев были заперты в этой пещере их собственным прародителем, обреченные на каннибализм и неизбежный голод за то, что они осмелились не соответствовать его идеалам.
Неудивительно, что призраки писали кипятком.
В глубине маленькой пещеры блеснул огонек. Он был слишком неровным, чтобы быть электрическим. Огонь? Беккет напрягся – не из-за мысли о пламени (чтобы его инстинкты одолели его контроль, ему пришлось бы довольно близко подойти к сильному открытому огню), но от мысли о том, что кто-то ходил здесь достаточно недавно, чтобы зажженный огонь все еще продолжал гореть.
Каков бы ни был источник пламени, призраки, похоже, не реагировали на него так, как на его фонарь. Возможно, к этому свету они привыкли. Возможно, их взбесил «искусственный» свет лампы, а пламя давало естественный свет.
А может быть, то, что здесь ходило, их напугало.
Еще через несколько шагов ночное зрение Беккета угасло, поскольку остальным его обостренным чувствам хватало и тусклого света отдаленного огонька, чтобы работать. За тот краткий миг, что был у него, чтобы оглядеться, он успел заметить разбитую каменную мебель, пятна крови достаточно старые, чтобы стать вечным украшением интерьера, еще несколько аккуратных поленниц из тел, другие тела, расшвырянные вокруг, словно ими бросался ребенок в истерике…
Затем что-то твердое и тяжелое врезалось в бок Беккета, словно разъяренный бык.
Беккет полетел наземь, его челюсти свело от боли: он ощутил, как кости в его руке переломились от самого удара, а бедро с другого бока хрустнуло от удара об пол. Лишь его сверхъестественная стойкость спасла его от намного более скверных последствий.
Боевые инстинкты, воспитанные в лучшей из возможных школ – уличных драках и настоящем бою вместо додзе или арены – заставили его перекатиться под ударом. Почувствовав почву под плечами, он немедленно выставил ногу навстречу противнику и с силой толкнул. Ему не хватило угла и импульса, чтобы отшвырнуть врага, но он сумел заставить его отступить, создав себе место, чтобы встать. Кровь хлынула сквозь его конечности, усиливая его плоть, заставив мышцы соединить сломанные кости обратно с хорошо слышным щелчком. Его ногти удлинились и на несколько дюймов выскользнули из кончиков его пальцев, сопровождаемые звуком рвущейся плоти. Оскалившись, вскинув руки, чувствуя, как его Зверь подступает к глазам, Беккет рывком развернулся, чтобы встретить нападавшего.
И его челюсть отвисла.
«Ох, дерьмо. Окулос…»
Носферату едва можно было узнать. Его гранитно-серая кожа была бледнее, чем Беккет когда-нибудь ее видел, и, словно мокрый хлопок, облепила кости. Многочисленные шрамы и нарывы были более заметны, а некоторые из них были открыты и сочились. Нескольких из его неровных, кривых зубов не хватало; другие торчали сразу из кости, потому что кожа его десен полностью отгнила. Его плащ и штаны из плотной ткани были изодраны, рубашка пропала полностью, не считая манжета, все еще висящего на левом запястье. Кожаная перевязь, свисающая с его левого плеча, была того типа, что пираты в давние времена называли бандольерами и использовали, чтобы носить по несколько пистолетов сразу. Когда Окулос только исчез в глубине Каймаклы, бандольера была полностью снаряжена одноразовыми ракетницами – Окулос предпочитал именно их в качестве оружия против других Сородичей. Сейчас оставались лишь две, но их бы все равно более чем хватило, чтобы нанести Беккету серьезную рану. К счастью – если подобная формулировка уместна – Окулос, похоже, слишком далеко ушел в направлении Зверя, чтобы даже подумать об их использовании.
«Окулос, это я. Ты меня помнишь? Я не хочу причинять тебе вред. Я точно не хочу, чтобы ты вредил мне. Я…»
Беккет не особенно надеялся, что его слова пробьются сквозь вызванную голодом ярость его друга, но все же он едва успел уклониться, когда Окулос взвизгнул и бросился на него. Беккет начал лихорадочно отступать назад, ища способ спасти свою шкуру и при этом не угробить ту самую персону, что он пришел спасти. Он знал, что быстрее друга, и способен выдержать намного более серьезную трепку, но из них двоих Окулос, безусловно, был сильнее. Беккет блокировал удар за ударом, и каждый раз его руки болели, словно по ним били кувалдой. Свежезалеченная кость в левом локте снова начала расходиться, а когда обезумевший Окулос вслед за ударом кулака неожиданно пнул его коленом, Беккет почувствовал, как сразу несколько ребер протыкают ему органы, которыми, к счастью, он более не пользовался.
Отплевываясь кровью – слишком драгоценной, чтобы ее тратить, – и исключительно за счет упрямства оставаясь на ногах, Беккет понимал, что не может себе позволить и дальше ограничиваться обороной. Но, черт побери, он не собирался уложить того, ради кого пошел на все эти неприятности. Если уж на то пошло, это было бы некомпетентностью.
Используя прием, которому его научила Люсита, Беккет напряг одно плечо, словно собираясь ударить рукой, а когда его противник отшатнулся от атаки, нанес сокрушительный удар ногой с разворота с противоположной стороны. Этот прием не был особенно хитрым: любой худо-бедно умелый боец сумел бы уклониться или поставить блок. Целью его, однако, было заставить противника отойти на шаг-другой назад, будь то за счет силы удара или уклонения. И действительно, Окулоса шатнуло в сторону, хотя его могучие руки и поглотили большую часть силы удара.
Теперь Беккету как раз хватало места, чтобы нырнуть. Позволив импульсу движения бросить его вперед, и поморщившись, когда камни и грязь ободрали с его груди слой кожи, он проскользнул между ногами Окулоса.
«Надеюсь, ты потом меня простишь» - мрачно подумал Беккет, полоснув назад когтями и порвав подколенные сухожилия на обеих ногах друга.
С воплем боли и бесконечной ярости Окулос рухнул вперед. Для вампира подобное увечье не было пожизненным, но сейчас оно было нанесено сверхъестественными когтями Беккета. Потребуется провести много ночей и потратить много крови прежде, чем Окулос сможет снова ходить.
Хватка его безумного голода была так сильна, что он, даже потеряв возможность пользоваться обеими ногами, потащил себя за Беккетом, перебирая руками, с искаженным лицом и разинутым ртом. Беккет, в свою очередь, позволил когтям втянуться в плоть пальцев, подобрал сумку – она упала, когда Окулос в него врезался, - и отстегнул тяжелую лопатку с обломанной рукоятью.
«Черт тебя подери, Окулос. Лучше бы тебе потом извиниться, что мне пришлось через все это пройти».
Окулос вскрикнул еще раз, когда деревянное древко вошло в его спину, по пути ломая ребра, и пронзило его сердце. Затем он обмяк, парализованный, когда натуральный мир вторгся в средоточие его сил.
Беккет, все тело которого ныло, осторожно встал на колени рядом с парализованным другом, и удивительно мягким жестом положил руку на его серую, покрытую струпьями голову. «Очень на тебя похоже – устроить все так, что мне же тебя и наружу тащить, ленивый ты ублюдок».
«Ах. Ты, должно быть, Беккет».
Он обернулся, не в силах скрыть шока от звука голоса оттуда, где не должно было быть голосов. Одна его рука скользнула в сумку и сомкнулась на рукояти кольта. Вторая начала зудеть, когда когти снова начали пробиваться из кончиков пальцев.
Новоприбывший не выглядел особенно впечатляюще – во всяком случае, по стандартам Сородичей. А Беккет был уверен, что он был Сородичем: даже если бы недостаточно было факта нахождения за барьером, куда не мог войти «ни один сын Сифа», чувствительные уши Беккета не различали ни следа дыхания или сердцебиения. Чужак был невысок, не больше двух дюймов к пяти футам. Его волосы были темнее, чем у Беккета, и длиннее. Он носил густую бороду, которой не хватало буквально толщины пальца до звания «косматой». Одет он был в простую тунику до колена, явно сделанную из материала, подобранного уже в Каймаклы.
Да, он выглядел несолидно, но Беккета это не обмануло. Вампир практически лучился ощущением контролируемой силы. Кроме того, сами его черты подсказывали, что его Обратили довольно давно. Они неуловимо отличались от черт человека современного, хотя ни один смертный и почти ни один Сородич не заметили бы этого. Беккет сосредоточил взгляд на уровне шеи и подбородка собеседника, не желая встречаться с ним взглядами из опасения, что взор старейшины одолеет его.
«Ты еще кто такой? И откуда ты меня знаешь?»
«Мое имя, - промолвил невысокий вампир, - Капаней. И я знаю тебя потому, что твой друг часто говорил о тебе. Тогда, - прибавил он, и голос его стал печален, - когда он еще был способен к речи».
Капаней. Это имя было греческим, но акцент, с которым он говорил, на греческий похож не был. Более того, Беккет вообще не мог определить акцент. Эта странная смесь произношений, вероятно, была собрана в ходе длительных путешествий. Разумеется, сам факт того, что чужак говорил на английском, был удивительнее любого акцента.
«Окулос научил меня вашему языку, - продолжил Капаней, словно прочитав мысли Беккета. – Он поведал мне о многих чудесах современной эпохи, которые я едва ли могу понять, а тем более – принять на веру. Он и я стали близкими друзьями за те годы, что провели, господин Беккет, и его друзья – мои друзья. Я не желаю тебе вреда. Более того, я надеялся, что ты появишься.
Беккет убрал руку с оружия, но оставался настороже. «Как ты сюда попал, Капаней? Как давно ты в ловушке?»
«Я прошел за барьер Каппадокийца в году 1401-м. Я искал места, о котором знал бы, что дела мира не потревожат меня, ибо мне нужно было о многом поразмышлять».
«Что? – Челюсть Беккета отвисла. – Ты запер себя здесь добровольно? – Внезапно он подумал, что понимает. – Ох, замечательно, как раз то, что мне надо. Еще один. Ты Малкавиан, так?»
Тогда Капаней расхохотался – громкий, неистовый звук для кого-то столь малого роста: «Нет, я не из племени Малкава – хотя мне временами хотелось, чтобы было так. Несомненно, мир становится намного проще, когда ты безумен и видишь вещи лишь так, как хочешь того».
Беккет ненадолго подумал об Анатоле, Малкавиане, пророке Геенны, с которым он часто путешествовал, у которого учился, которого, в какое-то время, считал приемным сиром. Анатоль потратил много лет, распространяя пророчества, которые никто не хотел услышать, и потратил свое существование на поиски ответов, которые не могли дать даже его видения.
«Не будь так уверен, - прошептал он вполголоса. Затем, уже громче, спросил: «Как тебе удалось выживать здесь внизу так долго?»
«Я призываю к себе животных, когда они нужны, - ответствовал старейшина. – Крысы, ящерицы и подобное им приедается, но этого хватает. Я много времени проспал в торпоре. И я освоил некоторые медитативные техники, которые позволяют мне обходиться без питания дольше, чем обычно, если я бережно сохраняю энергию. Я пытался обучить им твоего друга, но у меня самого ушло много смертных жизней на овладение даже самой простой из них. Боюсь, господин Окулос был потерян задолго до того, как мог бы научиться».
Беккет вновь преклонил колено над парализованным спутником.
«Он уже некоторое время не более чем зверь, - сообщил ему Капаней. – и мои силы с трудом прятали меня от него в его безумии. Возможно, его еще удастся спасти – но я бы не стал ужасно надеяться на это».
«Его удастся спасти. – Беккет встал, держа Окулоса на руках. – Я как-то сумел добраться сюда, найду и способ довершить дело».
«Да, ты сумел. – Капаней, кажется, задумался над чем-то, а затем улыбнулся. – Раз ты был столь любезен, что сокрушил барьер, возможно, - с твоего позволения, - я на некоторое время составлю тебе компанию. Я бы хотел посмотреть, каков стал мир, и убедиться, что господин Окулос действительно полностью оправился».
Разумеется, это было бы трудно. Капаней признавал, что ничего не знает о современном мире. Черт, этот старейшина хоть о Маскараде успел узнать? В нынешние ночи вампиры, которые хотели выжить, очень хорошо прятались.
Но возможность общаться с кем-то столь древним, задавать вопросы тому, кто сам видел столько лет… У большинства старейшин была своя выгода, политические причины отказывать в ответах или отвечать полуправдами. Шанс долгое время говорить с Капанеем стоил почти любых неудобств. Черт, если он означал возможность подойти к ответам на вопросы, которые он задавал почти три сотни лет, Беккет мог бы рискнуть даже самим Маскарадом.
Кроме того, даже будь у него такое желание, Беккет был совершенно уверен: попытка помешать Капанею составить ему компанию определенно не стоила бы сопряженных с нею неприятностей. Не говоря уже о том ущербе, который нанес бы миру ничего не знающий о нем старейшина без проводника того или иного рода.
Беккет просто кивнул, выражая согласие, и начал долгий пеший подъем на свежий воздух.
« Последнее редактирование: 08 Декабрь 2012, 20:57:28 от Averard »
Записан
Верую. Воюю. Врачую.

alex56

  • Гость
Gehenna: the Final Night
« Ответ #2 : 09 Ноябрь 2012, 16:08:45 »

Спасибо))))
Это что: разовый перевод или начало чего-то большего?
Записан

Averard

  • Пользователь
  • **
  • Пафос: 15
  • Сообщений: 65
    • Просмотр профиля
Gehenna: the Final Night
« Ответ #3 : 09 Ноябрь 2012, 23:08:40 »

Подумываю на тему чего-то большего ))) но пока разовый, там объем слишком большой, и тема не совсем моя. Знал бы, где найти книгу из Time of Judgement по магам - может, взялся бы за нее, если интересная...
Записан
Верую. Воюю. Врачую.

alex56

  • Гость
Gehenna: the Final Night
« Ответ #4 : 10 Ноябрь 2012, 09:00:15 »

Ссылку на книгу вышлю в личку.
Записан

elenlot

  • Ветеран
  • *****
  • Пафос: 3
  • Сообщений: 683
    • Просмотр профиля
Gehenna: the Final Night
« Ответ #5 : 11 Ноябрь 2012, 23:29:08 »


Спасибо за перевод, но тут помойму чег-то не хватает
Рюкзак обрушился на землю: раздался глухой звук удара, и облако пыли и песка разлетелось во все стороны. Из него Беккет достал две сумки поменьше, которые он упаковал так, чтобы держать свое повседневное снаряжение ? от того, что предназначалось для оккультных целей.
Т
Записан

Averard

  • Пользователь
  • **
  • Пафос: 15
  • Сообщений: 65
    • Просмотр профиля
Gehenna: the Final Night
« Ответ #6 : 12 Ноябрь 2012, 02:38:34 »

да, действительно. Спасибо! если все-таки затеюсь переводить эту книгу полностью, то потом обязательно сделаю вычитку!
Кстати, вопрос на засыпку: в каких еще книгах из числа "каноничной литературы по Миру Тьмы" фигурирует Беккет?
Записан
Верую. Воюю. Врачую.

Иа Уйо

  • Постоялец
  • ***
  • Пафос: 1
  • Сообщений: 176
    • Просмотр профиля
Gehenna: the Final Night
« Ответ #7 : 12 Ноябрь 2012, 11:39:01 »

Кстати, вопрос на засыпку: в каких еще книгах из числа "каноничной литературы по Миру Тьмы" фигурирует Беккет?
Victorian Age Trilogy 3 The Wounded King появляется
Комментарии в книге Нод
Ещё о нем собственный комикс есть и в каких-то новеллах он тоже участвовал
Записан

Averard

  • Пользователь
  • **
  • Пафос: 15
  • Сообщений: 65
    • Просмотр профиля
Gehenna: the Final Night
« Ответ #8 : 19 Ноябрь 2012, 18:57:09 »

Думаю, я не нарушу правил форума, если начну потихоньку выкладывать перевод сюда, чтобы было более удобно указывать на ошибки к исправлению?

Часть Первая: Наступление Ночи

Гостиница «Капля Росы», рядом с 10 Межштатной автомагистралью
не доезжая Лос-Анджелеса, Калифорния
Комната была настолько банальной, насколько банальными бывают комнаты мотелей. Выцветший бурый коврик, желтовато-коричневые стены, трюмо, телевизор с набором фильмов минимум двухмесячной давности. Она пахла дешевым средством для очистки ковров. 
Те, кто сейчас занимал комнату, были не столь банальны. Для начала, никто из них не был живым.
Первый, высокий и нескладный очкарик по имени Эберт, был одет в костюм, серый в узкую полоску и открытый у шеи. Он как раз поднимался с коленей, на которых простоял уже больше часа, скорчившись перед одним из находящихся в комнате ободранных кресел.
Второй, наклонившийся через плечо Эберта, был высок, с растрепанными каштановыми волосами и бородой, в которой начала пробиваться седина. Одетый в плотные штаны, ботинки и фланелевую рубаху, он выглядел как не-мертвый лесоруб.
Оба они не сводили глаз с третьей обитательницы комнаты, молоденькой блондинки, которая неподвижно сидела в кресле с отвисшей челюстью и ничего не выражающим взглядом.
«Должно сработать, Сэмюель» - сказал Эберт; его голос был хриплым от усталости.
«Я хочу, чтобы ты был совершенно уверен, - ответил Сэмюель. – Это очень особенная молодая женщина».
«Особенная?»
Сэмюель широко улыбнулся: «Спасительница ваша затеряна среди тысяч, - процитировал он, - и все поиски ваши не могут найти тайную отметину на ее плоти, ниже узнать ее имя. Воззрите на полумесяц Госпожи, что охраняет небеса. Внизу же, начертанный во плоти, отмечает он единственный путь прочь от погибели».
«Точно. – Цитата не произвела на Эберта впечатления. – Книга Нод. Ты веришь в эту чушь? Думаешь, девушка – что-то вроде мессии?»
«Мессии? Не совсем. Но ей предстоит побывать в разных местах, Эберт, и ей предстоит вести дела с множеством могущественных людей. Я не могу позволить, чтобы кто-то наткнулся на какие бы то ни было следы моего присутствия».
   Эберт насупился: «Ты обратился ко мне потому, что я лучший, и тебе это известно. Никто не найдет следов того, что я сделал. Это не какое-нибудь шарлатанство. Она не будет на тебя западать, или вести себя, словно связана с тобой узами, или еще что в таком духе. Она всего лишь будет склонна слушать то, что ты ей будешь говорить».
«Отлично. Очень, очень хорошо. А сколько еще времени до того, как она выйдет из транса?»
«Не меньше часа. У тебя еще должно быть полно времени, чтобы отвезти свое «второе пришествие» туда, где ей место. И я полагаю, что наши дела на этом закрыты, так что я пошел».
Сэмюель поднял руку: «Вообще-то, если позволишь еще немного тебя побеспокоить…»
Одетый во фланелевую рубаху Сэмюель покинул мотель спустя считанные минуты, неся молодую блондинку на плече. Все, кто увидел их на улице, когда они садились в побитую старую машину, решили, что она пьяна. Один молодой человек даже предложил помочь поудобнее устроить ее на заднем сиденье.
Никто никогда не нашел никаких следов Эберта, но уборщики очень удивлялись тому, сколько пепла на следующее утро обнаружилось на полу комнаты.

Корабельный Канал Хьюстона
Хьюстон, Техас
Техас. Почему обязательно Техас?
Федерико ди Падуя, верный архонт Камарильи и агент юстициария Носферату Кок Робина, ненавидел южные и юго-восточные штаты со страстью, которая, в его случае, могла буквально считаться «кровной». Здесь присутствовали все недостатки его родины, Италии, как-то горячее жаркое лето и слишком много открытых пространств, где не за что зацепиться взгляду, и отсутствовали хоть какие-то культурные достопримечательности. Эти места были похожи на ксерокопию картины Рембрандта.
Что существенно ухудшало ситуацию, ди Падуя лишь несколько месяцев назад очнулся из торпора. Он имел несчастье встретиться лицом к лицу с самим кардиналом Полоньей, когда Камарилья в 1999 году завоевывала Нью-Йорк, и старейшина Шабаша подошел болезненно близко к тому, чтобы его уничтожить. Даже сейчас, спустя годы, ди Падуя все еще время от времени чувствовал приступы боли в груди, все еще чувствовал спазм в том месте, где на его шее наконец-то закрылась рана, и задавался вопросом, сумеет ли он вообще когда-нибудь восстановить свои полные силы.
Ди Падуя еще раз изрыгнул серию проклятий на пяти языках, направленных исключительно на его собрата по рангу, архонта Зака Шейла. Хьюстон был его охотничьей площадкой, частью его обычного театра действий, и нынешние слухи о стае разведчиков Шабаша должны были быть его проблемами, а не Федерико. Федерико должен был продолжать восстанавливаться, состоя при Кок Робине или занимаясь еще чем-нибудь, что не требовало от него напрягаться, пока он не восстановится на сто процентов.
К сожалению, Шейл исчез. Юстициарии были совершенно уверены, что убит он не был. Казалось, он нашел время собрать вещи и отбыть по какому-то делу. Он даже потрудился отправить через серию телефонных реле закодированное сообщение, в котором значилось: «Неспособен выполнить задание, пришлите помощь». Но после этого было похоже, что он исчез с лица Земли – достижение не из малых, если прятаться приходится от ищеек со способностями и связями юстициариев и их архонтов.
Это означало, что кому-то придется начать с того места, на котором прервался Шейл, и ди Падуя имел несчастье оказаться под рукой.
  И вот теперь он, пригнувшись, ждал в кабине управления массивного крана на Корабельном Канале Хьюстона. Сила его крови, поддерживаемая плотными тенями в кабине, делала его совершенно невидимым для взгляда смертных (и большинства Сородичей). Заметки Шейла, предусмотрительно оставленные для ди Падуи в камере хранения на автостанции вкупе с собственными изысканиями ди Падуи привели его к выводу: нарушители границы из Шабаша планировали принять какой-то груз с одного из грузовых кораблей, что стояли здесь этой ночью. Он понятия не имел, что именно они получали, и это – в сочетании с тем фактом, что он хотел точно узнать, с кем имеет дело, - погнало его сюда этой ночью.
К сожалению, хотя он и наблюдал кое-какую незначительную деятельность внизу возле кораблей, ничего занимательного не происходило. Он видел, что две фигуры – он предполагал, что это Сородичи, но сказать с уверенностью на таком расстоянии не мог, - стоят внизу и беседуют, но более ничего.
Когда эти две фигуры внезапно исчезли – не смешались с темнотой, как часто делал он сам, а именно пропали, словно перестав существовать, - ди Падуя понял, что у него проблема.
Когда в ветровом стекле крана появилась первая дырка, окруженная паутинкой трещин и сопровождаемая громким хлопком, он понял, что проблема только что стала заметно серьезнее.
А когда он увидел больше полудюжины фигур, спрыгивающих или слезающих с ближайших крыш и грузовых контейнеров, он понял, что оказался по уши в дерьме.
Ди Падуя не был снаряжен для скоротечного огневого контакта. Скрытное разведывание, затем – внезапный всплеск рукопашного кровопролития, вот что было его стилем. Архон кубарем слетел с крана, метнулся через открытое пространство – пули поднимали пыль с пола вокруг его ног – и нырнул за большую упаковочную клеть. Он выглянул из-за своего убежища, шустро пригнулся, когда один из приближающихся бойцов Шабаша швырнул...
Камень? Какого черта им швырять в меня камнем?
Камень ударился об пол позади клети, и в уме ди Падуи разом пронеслись две мысли.
Во-первых, в стае Шабаша, очевидно, был Равнос, или кто-то, освоивший умения этого клана по части иллюзий. Это было простейшим способом объяснить исчезновение фигур, которые так долго приковывали его внимание – и, очевидно, отвлекали его.
Во-вторых, камень, ударившись об пол рядом с ним, не стукнул. Он лязгнул. Металлически.
Ди Падуя, близкий к панике, ускорил течение крови сквозь свое тело. Хотя он не особенно хорошо владел этой способностью, но все же умел ускоряться до сверхчеловеческих скоростей. Этого должно хватить, чтобы оказаться вне зоны поражения прежде, чем…
Ничего не произошло. Ни внезапного ускорения, ни взрыва скорости. Кровь текла сквозь его тело и не делала совершенно ничего.
Когда взрыв поднял Федерико ди Падую в воздух, разрывая его тело осколками, обжигая его плоть, он думал не о том, хватит ли ему силы залечить раны. Не о том, как он спасется от стаи, которая, несомненно, уже приближалась к его изломанному и кровоточащему телу.
Нет, лишь одна мысль наполняла его пылающий в агонии разум, когда он лежал в ожидании конца, кажущегося неизбежным. Его способности – и его невидимость, и его скорость, - полностью изменили ему. И он не знал, почему.

Фабрика «Объединения Двигательных Цехов» (закрытая)
Нью-Бедфорд, Массачуссетс
«Вы могли одурачить прочих, кого послали вас найти! Долго и далеко могли вы бежать от места ваших прегрешений! Но нет такой тени, что скроет от взора Господня! Нет такого места, чтобы укрыться от гнева Его!»
Взмах бича содрал еще одну полосу плоти со спины одного из приговоренных, и глаза вампира, известного только под именем Праведного Устремления, при виде этого вспыхнули от удовольствия. Он снял долгополый сюртук своего старомодного одеяния и стоял над заключенными, одетый в брюки и белую рубашку с закатанными рукавами. Широкополая шляпа, которую он упорно продолжал носить как знак своего «священного» прошлого, легкомысленно болталась на торчащем шипе одного из нечеловеческих существ, что его сопровождали.  «Шляхта» - могучие и отлично тренированные боевые гули, которым искусство лепки плоти клана Цимисхи придало их нынешний извращенный облик, - служили равно его охранниками и его инструментами в задачах вроде нынешней.
Будучи одновременно ведьмой и охотником на ведьм из темнейших дней Салема, Праведное Устремление после Обращения не оставил ни своей веры, ни своей любви добывать «признания» из еретиков и грешников. Став жрецом и неофициальным инквизитором Шабаша, он всего лишь немного сместил свой фокус.
Четыре неоната, стоявшие перед ним на коленях, были всего лишь очередными «грешниками», с которыми ему предстояло разобраться. Получив задание разведать позиции Камарильи в городах и городках помельче вокруг Нью-Йорка, они вместо этого нарвались на шерифа и ее костоломов, уже готовых к их приезду. Они заключили сделку с Камарильей, выдав секреты Шабаша ради своего собственного выживания – непростительное прегрешение, с точки зрения их руководителей по секте, - и лишь недавно оказались загнаны в угол. Комната, в которой им предстояло встретить свою судьбу, была практически лишена деталей интерьера: четыре бетонных стены да цементный пол, к которому были пристегнуты их цепи. Воздух был густым от резкого запаха крови, пролитой из ран и выступившей из пор Сородичей с потом, - вполне буквального запаха страха.
«Мы суть орудия Всемогущего! – продолжал Праведное Устремление, снова и снова опуская свой бич. – Мы суть руки Его! – Щелк! – Мы суть гнев Его! – Щелк! – «Мне отмщение», сказал Господь, и мы суть это отмщение! Меч Каина есть Меч Господа, и Господу неугодны орудия, которые ломаются!»
Щелк!
Неонаты вопили от боли, но не делали ни одного движения, чтобы уклониться от кожаных полос, в которые были вплетены куски битого стекла. Дело было не в том, что они не могли сделать этого физически. Цепи, что их удерживали, были слабыми, едва ли более чем просто церемониальными. Дело было и не в том, что они страшились «шляхту»: быстро умереть от когтей этих чудовищ было бы заметно легче, чем продолжать сносить бесконечную пытку от напыщенного проповедника с бичом. Нет, дело было в ауре самого жреца, в ощущении могущества, злобы и бесстрашия, которое, заметное почти физически, расходилось от него по комнате, словно мираж в пустыне. Именно оно силой удерживало их на коленях, не давало поднять глаз, не позволяло и пальцем шелохнуть. Они были не более способны поднять руку на Праведное Устремление, чем выступить с оружием против утренней зари.
«Вы ущербны! – Щелк! – Вы слабы! – Щелк! – Вы прокляты, как и все мы, но вы не принимаете ваше проклятие! Вы бежите от него! Вы бежите от боли и смерти на службе Господней, и через это бежите от Него! – Щелк! – Вы отвернулись от Него! Вы презрели Его! И вы разгневали Его! – Щелк! – Что вы посеяли, то и пожинаете, ибо аз есмь могучая десница Господня, аз есмь отмщение Господа и Меча Каина, и так говорю я вам: дважды вы прокляты!»
«Члены Стаи Серебряного Молота, - формальным тоном продолжил жрец Цимисхи, сворачивая бич и не утруждая себя вытереть с него кровь и обрывки кожи. – Я нахожу вас виновными в ереси против слова Божьего и законов Шабаша. Перед глазами моими, как и перед глазами Господа, вы уже мертвы. Во имя Его я сделаю, чтобы стало так».
«Прикончите их».
Когда «шляхта» скользнули вперед, Праведное Устремление вновь взял свою шляпу и отвернулся, собираясь с удовлетворением выслушать, как грешники будут разорваны по кускам.
И он услышал звуки, о да, - но они были совершенно не те, что он ожидал услышать.
Проповедник резко развернулся и вытаращился на своих драгоценных боевых гулей: они бились, словно отравленные. Более крупный из двоих дернулся раз, другой, и затем умер. Второй мучился намного сильнее: казалось, что силы, которые придали ему форму существа одновременно большего и меньшего, чем человек, взбесились. Конечности удлинялись и укорачивались, искажаемые и изгибаемые. Раскрывались раны, и куски плоти свешивались из них, точно языки из разинутых ртов.
Праведное Устремление почти утратил дар речи. Как такое могло происходить? «Что… Что?..»
«Вот что, лицемерный ты ублюдок!»
Проповедник рухнул на пол, в его черепе отдавалась агония. Он посмотрел снизу вверх на одного из заключенных: цепи, которые приковывали его к стене, теперь свисали с его запястий, порванные, и несколько звеньев были в крови.
Это было невозможно! Его сила, чистый вес его сверхъестественного присутствия, должна была удержать их, скорчившихся, как наказанных детей, несмотря на смерть их стражей. Что ж, им предстояло узнать, как опасно вмешиваться в дело Господа.
Праведное Устремление напрягся, позволяя ярости самых воинственных ангелов Божьих хлынуть сквозь него. Она должна была преобразить его в ужасающее создание, демона Бездны с шипами, зеленой кожей и руками, способными рвать бетон с той же легкостью, как сквозь слабую плоть.
Вместо этого, могучий охотник на ведьм Цимисхи рухнул на колени, когда его тело начало извергать находившуюся внутри кровь. Он изрыгал ее обильным потоком, пока его рта не перестало хватать, и он не почувствовал, как кровь течет из его носа и даже из слезных пазух.
«Господь мой, - выдавил он из себя, и голос его был почти не слышен сквозь кровь. – Почему ты… - еще один приступ рвоты – оставил меня?»
«Может, потому, - услышал он над собой голос неоната, полный ярости и ненависти, - что ему твое дерьмо так же надоело, как нам».
К тому времени, как стае Серебряного Молота надоело их развлечение, и они решили окончить его, выпив все, что оставалось от души Праведного Устремления, проповедник мог только поблагодарить Бога, что все закончилось.

Аэропорт Хилтон, международный аэропорт Лос-Анджелеса
Лос-Анджелес, Калифорния
Для Сородича, известной лишь под именем Тары, бывшей предводительницы анархов, а теперь – князя, пользующегося поддержкой Камарильи, последний год выдался не сильно хорошим. Будь на то ее воля, она предпочла бы оставаться дома в Сан-Диего, ее настоящем домене, несмотря на его многочисленные проблемы и еженощные катастрофы.
Вместо этого она уже третий месяц как выполняла обязанности «регента» Лос-Анджелеса. Катаяны, эти странные азиатские вампиры, которые сумели заявить о своих правах на значительную часть Западного Побережья, внезапно отступили, и их ряды в Лос-Анджелесе съежились до незначительной части прежнего размера. Старейшины Камарильи не знали, были они уничтожены, или вернулись домой, или еще что, - и не заботились этим. Несколько группировок анархов уже двигались в Лос-Анджелес, чтобы вернуть себе этот город, когда-то бывший центром так называемых Свободных Штатов Анархов. Этого Камарилье тоже не хотелось. Юстициарии не собирались ни допускать, чтобы в ЛА сформировалась еще одна враждебная группировка, ни оставлять город легкодоступным для Катаянов, если те вернутся.
Соответственно, когда князь ЛаКрой был убит примерно в то же время, когда Катаяны начали исчезать, понадобилось, чтобы кто-то занял место. Кто-то опытный, кто-то, знающий местность, кто-то, знающий анархов.
Тара была князем ее собственного города, и приказать ей это сделать они не могли. Но она чертовски хорошо знала, что они могли сделать ее существование еженощным адом, если она не сделает этого. Так что Сан-Диего теперь находился под управлением ее детей – и она уже пообещала им все возможные виды вечных мучений, если они с готовностью не отдадут власть обратно, когда она вернется, - а сама она, взмыленная и обезумевшая, пыталась жонглировать многочисленными группировками Лос-Анджелеса.
«Раймонд, мне нужно, чтобы ты доставил сообщение», - сказала она в трубку старого телефона. Хотя в ее речи этого почти не ощущалось (разве что по редким перепадам тона), но застывшее на ее лице выражение отчетливо показывало, насколько же сильное отвращение она испытывает от того, что собирается сделать.
«Будь добр уведомить Умысел Четырех Ветров, - Боги, как же она ненавидела произносить вслух имена Катаянов: это всегда заставляло ее чувствовать себя порядочной идиотков, - что, после тщательного рассмотрения, суверенный домен Лос-Анджелеса принимает последнее предложение, переданное его вышестоящими. Мы заплатим Мандаринату Нового Обещания Лос Анджелеса дань в сумме не менее пяти миллионов долларов. В обмен, МНО обещает воздержаться от участия в нашу текущую борьбу в анархическими элементами – как с так называемыми МакНилсами, так и с худокровками Кросс. Сообщи ему, что я ожидаю получить подтверждение того, что его вышестоящие понимают и принимают мое соглашение, в течение месяца».
Тара повесила трубку прежде, чем ее гуль мог ответить. Пластик под ее пальцами лопнул: ярость грозила пробудить в ней Зверя. МакНилсы, которые взяли свое название в честь Джереми МакНила, вожака анархов, убитого, когда Катаяны захватили Сан-Франциско в 2000м году, были ведущей группировкой анархов в Лос-Анджелесе, и все еще гнули старую партийную линию про изничтожение князей и сект и управление собственным существованием. Можно подумать, у них было хоть какое-то представление о том, с чего начать! Их было много, и они были хорошо вооружены, но тонкости им не хватало. Будь она только против них, Тара знала бы, что со временем возьмет верх.
Но теперь в салат добавилась еще одна группа вампиров. Эти худокровки, вампиры, столь удаленные от Каина, что едва могли считаться большим, чем смертные, были недавним явлением в обиходе Сородичей, и они были не более чем забавной диковиной – до недавнего времени.
«Князь Тара?» Вперед – явно без большой охоты становиться перед ней при подобных обстоятельствах – шагнул второй вампир, находившийся в комнате. Она выполняла роль сенешаля, прибыла вместе с госпожой из Сан-Диего и, как и сама князь, когда-то была анархом. «Ты уверена, что это мудро? Ода из главных причин того, что мы находимся здесь – удержать Катаянов от того, чтобы вернуть себе…»
«Думаешь, я не знаю? – Тара резко вскочила, кулаки ее были сжаты. Клыки, выпирающие под кожей губ, чудовищно исказили контуры ее лица, обычно округлые и мягкие. Второй вампир – фактически, правнучка самой Тары, соответственно тому, как подобные вещи отсчитывают Сородичи, - отступила на несколько шагов и вжалась спиной в дальнюю стену. – Черт его раздери, и черт раздери тебя, Диона, я знаю!» Князь зашагала вперед, пока младшая из двоих Сородичей не ощутила, что мощь гнева Тары, проявившаяся сквозь ее сверхъестественную природу, кажется способной продавить ее сквозь стену.
«Я знаю, что я сделала! Я знаю, что, если Катаяны вернутся большим составом, у них на руках будет отличный стартовый капитальчик, чтобы начать все отстраивать заново. Я знаю, что мне теперь предстоит заискивать перед этими уродскими ублюдочными дерьмососами с этого дня и пока не разразится Геенна, если только мне не повезет чертовски сильно!
И скажи-ка мне, есть ли у меня хоть какой-то ебаный выбор? МакНилсы две ночи назад спалили убежище Родригеса. Дженна Кросс и ее скопище клятых неудачников убили еще двоих моих граждан и заняли еще девять районов за последние три месяца! Я едва держусь в войне на два фронта с теми силами, что у меня есть, Диона, и я никаким боком не смогу в одиночку сражаться на три! А высокая, могучая и злоебучая Камарилья, столь вежливо потребовав, чтобы я усмиряла для них Лос-Анджелес, пока здесь не сможет установиться постоянный князь, не может потрудиться прислать подкрепление! «Слишком много необъясненных происшествий в других частях света». Мне придется разбираться с врагами по одному за раз. Я думаю, что смогу управиться с МакНилами, я знаю, как они думают, как они работают. Так что сейчас «армия угнетенных» Кросс – дело более неотложное».
 «Было время, - мягко ответила Диона, - когда ты сама была угнетенной».
Когда Тара стиснула челюсти, ее зубы по-настоящему щелкнули и скрежетнули. Одна ее рука, почти самостоятельно, поднялась к шее Дионы, и князю потребовалось величайшее усилие, чтобы не позволить себе раздавить гортань своего сенешаля. Для вампира подобное увечье, конечно, не было бы неизлечимым, но на какое-то время она бы точно заткнулась.
«Да, я была, - рыкнула примоген. – А потом я повзрослела».
«Обзвони выживших примогенов, - приказала она, развернувшись и зашагав к двери. – Я хочу, чтобы весь совет собрался в начале следующей недели, и неважно, что им придется ради этого бросить. Нам предстоит разобраться с Кросс, и нам предстоит сделать это сейчас».
После того, как Тара хлопнула дверью с такой силой, чтоб рама затрещала, Диона несколько долгих мгновений стояла недвижно и смотрела ей вслед. Потом, с очень человеческим вздохом, она вытащила из внутреннего кармана куртки сотовый телефон – предоплаченный, неотслеживаемый, который можно выкинуть в любой момент.
«Это я, - представилась она в микрофон. – Ожидавшаяся встреча назначена на следующую неделю. Да, я об этом позабочусь. Ты уверена, что вы готовы… Ладно, тебе решать. Ты ведь понимаешь, что, если дело пойдет кисло, я буду громче всего призывать оторвать тебе голову, так? Хорошо, что мы друг друга понимаем.
И тебе удачи, Дженна. Увидимся на неделе».
Записан
Верую. Воюю. Врачую.

Averard

  • Пользователь
  • **
  • Пафос: 15
  • Сообщений: 65
    • Просмотр профиля
Gehenna: the Final Night
« Ответ #9 : 19 Ноябрь 2012, 18:57:33 »

Дворец Альхаферия,
Сарагосса, Испания
«Извините, кардинал Мисанкта не может с вами говорить в данный момент».
«Да. – Люсита, древняя Ласомбра, погибель столь многих Сородичей за прошедшие века ее существования, а с недавних пор – новоназначенный архиепископ Арагона, практически шипела в динамик коммуникатора на тяжелом столе красного дерева. – Ты мне уже говорил. И даже много раз. Я желаю знать, почему он не может говорить со…»
«Извините, кардинал Мисанкта не может говорить с…»
Щупальце чистой тьмы, клубящейся тени, которая двигалась независимо от рассеянного освещения, хлестнуло из полумрака позади Люситы. Лишь в последний момент она восстановила достаточный контроль, чтобы просто прервать соединение, а не разнести динамик (возможно, вместе со всем столом) на осколки.
Это потребовало намного больше усилий, чем должно было. Вызвать подобное щупальце – одно из так называемых «рук Бездны» - было простым делом для того, кто настолько искусен в умениях манипулировать тенью, как она. Однако Люсита чувствовала легкую усталость, словно только что занималась не особенно тяжелым физическим трудом.
Она не в первый раз за последнее время сталкивалась с подобной нестабильностью своих сил. Не так уж много времени прошло с тех пор, как она повстречала, и еле сумела одолеть, врага, способного на много более впечатляющие деяния по части призывания Бездны, чем она сама, врага, способного мешать способностям других делать то же самое. Но сейчас было не как тогда. Тогда она ощущала активное противодействие своим усилиям. Сейчас, и в нескольких других случаях за последние недели, у нее было такое чувство, что она просто пытается поднять вес немного тяжелее, чем ожидала. Никто ей не мешал. Казалось, что ее попыткам противостоят сами тени.
Это само по себе могло озаботить Люситу, хотя и не обеспокоить попусту. Бездна была странным местом, странной сущностью, и ее не понимали полностью даже те, кто подчинял себе силы, извлекаемые из нее. Если течения, идеи и концепции, которые были самыми близкими к физическим чертам характеристиками Бездны, смещались и изменялись – особенно в свете случившегося несколько лет назад – это было бы не так уж удивительно.
Но недавние странности не ограничивались тем, что у одной Ласомбра стало несколько хуже получаться управляться с тенями. Люсита использовала свое положение архиепископа, чтобы вести досье событий, происходящих на территориях, которые Шабаш считал подвластными – или желаемыми. К ней начали просачиваться доклады, мелкой, но постоянно нарастаивающей струйкой, о Каинитах, которые сталкивались с ослаблением или полным отказом своих способностей. Будь эти доклады более разрозненными, Люсита отмахнулась бы от них как от случайностей, решила бы, что пострадавшие вампиры сначала слишком мало питались, а потом слишком много пытались сделать, либо же что какие-нибудь тешащие себя иллюзиями дураки сами начали верить в собственное всемогущество.
Но доклады не были разрозненными. Более того, ее анализ выявил определенную и беспокоящую тенденцию. У более старых вампиров подобные явления встречались чаще и были сильнее, чем у молодых. В сочетании с ее собственными трудностями этого было достаточно, чтобы побудить ее поделиться своим открытием с кардиналами Шабаша.
То, что ей не удалось связаться с несколькими из них, привело ее к еще более неприятному умозаключению, а именно, что некоторые из вожаков Шабаша пропали. Не все, и даже не большинство. Однако в последние несколько ночей Люсита выслушала достаточно вежливых  уклончивых ответов от разного рода лизоблюдов, которые явно не знали, где их хозяева, и отчаянно пытались скрыть этот факт. Она осознала: происходило что-то неправильное.
А этой ночью события ухудшились еще сильнее. Поступали жесткие, быстрые доклады, доставляемые по факсу, по телефону и с посыльными, на тему кровопролития среди личного состава. Само по себе это не было необычным: доктрина Шабаша о силе и могуществе вела к тому, что многие внутренние конфликты разрешались кровью и разрушением. Но масштабы происходящего изумляли. Целые стаи, похоже, истребляли друг друга подчистую, и несколько епископств и архиепископств, видимо, объявили друг другу войну и установили осады такого вида, какой обычно приберегался для городов Камарильи.
Хмм… Необычайная жестокость. Исчезающие старейшины. Люсите внезапно пришла в голову мысль, и она решила ей последовать. Сознательно используя щупальце тени, хотя могла обойтись рукой (она была настроена сохранить за собой полную степень контроля, даже если ради этого ей пришлось бы выучить все свои навыки заново с самого начала), она нажала кнопку интеркома на коммуникаторе.
«Свяжи меня с Ахавом Каном».
Целую секунду ответом ей было лишь молчание. Затем: «Ваше превосходительство, вы бы не могли… пожалуйста, повторить это?»
«Ты очень хорошо меня расслышал. Серафим Ахав Кан из Черной Руки».
«Ваше превосходительство, я не вполне уверен, что знаю, как…»
«Так узнай. И быстро». Люсита отключила интерком.
Тайная, воинственная под-секта внутри Шабаша, называемая Черной Рукой, не была легко доступной – даже в сравнении с теми кардиналами, которые использовали десятки уровней тайных передач, пакетов шифрованных данных и многочисленных кодовых фраз, чтобы просто ответить на телефон, - но она знала, что кто-то из числа иерархов знает, как связаться с ее вождями. А если это может сделать кто-то, то сможет и она.
Прошло несколько часов; Люсита провела их, чередуя чтение дальнейших докладов с упражнениями по контролю за тенями, а иногда и совмещая эти занятия, когда она переворачивала страницы с помощью крохотных щупалец темноты. Было уже далеко за полночь, когда интерком зазвонил вновь.
«Ты его достал?» - спросила Люсита, не давая собеседнику возможности заговорить.
«Боюсь… боюсь, что нет, ваше превосходительство. Очень немногие из моих контактов выразили желание предоставить контактную информацию, связывающую с серафимом. И все те немногие каналы связи, что мне удалось проверить, привели в тупики. Либо среди моих зацепок не было ни одной корректной, либо Ахав Кан более не доступен. Ни для кого. Я прошу прощения, ваше превосходительство».
Люсита практически зашипела: «Тебе следовало подумать прежде, чем извиняться передо мной. В следующий раз сделай дело лучше».
И все же Люсита не могла по-настоящему винить своего помощника. Не то чтобы ей самой последнее время сильно больше везло по части того, чтобы с кем-то связаться.
Что-то определенно происходило, что-то, чреватое далеко идущими последствиями. Она слишком долго ходила по Земле и видела слишком много ходов Джихада, чтобы даже помыслить, что все это соединение событий – странная, распространяющаяся среди старейшин слабость крови, зашкаливающая жестокость в рядах секты и исчезновение нескольких вожаков Шабаша, - могли быть просто совпадением. Кому-то предстояло в этом разбираться, и, хотя она потратила немало времени, пытаясь придумать альтернативу, правда была такова: Люсита знала лишь одну личность, которой достаточно доверяла для проведения подобного расследования.
Какого черта? Она же сама хотела больше практики, в любом случае…
Еще один щелчок по интеркому: «Пожалуйста, подготовь дела к моему продолжительному отсутствию, и приготовь самолет. Я собираюсь попутешествовать».

Отель «Гранитные Ступени»
Саванна, Джорджия
«Ты, конечно, понимаешь, - спокойно сказал Анатоль, поднимая к губам чашку кофе, - что это не может происходить на самом деле».
«О, я знаю, - ответил Беккет, прихлебывая из собственной чашки. Он огляделся вокруг, на пустующие столики. Он и его друг-пророк были единственными, кто сидел в уличном кафе. Оно выглядело по-парижски, но Беккет почему-то не мог рассмотреть остаток квартала, чтобы убедиться в своем предположении. – Хотя не уверен, откуда я это знаю. Почему этого не может происходить?»
«Потому, что в этом часу практически невозможно найти порядочное кафе открытым, - объяснил ему Анатоль. Чашка в его руках стала кубком такого вида, какой часто можно было увидеть в Средние Века на причастии в богатейших церквях. – А если бы у тебя получилось, оно вряд ли было бы пустым».
«А-а. - Беккет сделал еще глоток. Вкус все еще был как у кофе, но жидкость в его собственной кружке – нет, кубке, - была густой и красной. – Знаешь, ты говоришь как-то по другому».
«Да, из-за смерти такое случается. Я еще никогда не встречал никого, кто, умерев, продолжал бы говорить как раньше».
«Ну да, наверное, логично».
«Ты в курсе, что у тебя неприятности, да?»
«Ну да, сливок нет».
«Я серьезно. Смотри».
Беккет обернулся и понял: дело было не в том, что он не мог видеть остаток квартала; остатка квартала просто не существовало. Прямо на его глазах ничто подползло еще на несколько дюймов ближе, сопровождаемое жующими звуками.
«Это еще что за чертовщина?»
«Я бы тебе рассказал. Но я мертв».

Беккет проснулся.
«Это, - пробормотал он в пустой ванной комнате отеля, - было странно».
Несколько мгновений он просто лежал в ванне – дополнительная мера безопасности в виде лишней стены между ним и любыми окнами, не говоря уже о дополнительном замке на дверях ванной, вполне компенсировала некомфортное пробуждение с телом, затекшим от фаянса, - и размышлял. Это был далеко не первый сон, который он в последнее время видел. Даже не первый, в котором фигурировал его старый друг и наставник Анатоль. Беккет был в замешательстве, и, хотя он никогда не признался бы в этом никому другому, уже начинал беспокоиться. Все то время, что он существовал в качестве одного из не-мертвых, Беккет проводил свои дни в дреме без сновидений – или же, если он все-таки видел сны, то они не были достаточно запоминающимися и не вспоминались ему после захода солнца. Но последние несколько месяцев, с той самой ночи, что он провел у входа в Каймаклы, Беккет видел сны не реже двух раз в неделю, а иногда и каждый день. Первое время он предполагал, что сны были вызваны теми воспоминаниями, что подняли со дна и исказили призраки под землей, но он ожидал, что они угаснут. Беккет на своем веку видел слишком много пророков и пророчеств, которые оказывались правдивыми, чтобы не верить в знамения, и те, что он, похоже, переживал сейчас, ему не нравились.
Внезапная трель спутникового телефона – а точнее, личная мелодия, которую Беккет назначил только для одной личности, - выдернула его из того, что грозило перерасти в занявшую всю ночь задумчивость.
Беккет слегка ухмыльнулся, нажимая кнопку ответа: «Как самочувствие, старик?»
«Я старше тебя, - с преувеличенной напыщенностью отозвался Окулос, - менее чем на десять лет».
«Точно. Так как самочувствие, старик?»
Голос с той стороны рассмеялся: «Лучше, спасибо. Физические раны уже давно зажили. В том числе, - добавил он, и в его голосе зазвучали нехорошие нотки, - и несколько очень поганых разрывов у меня под коленями».
«Ну, просто имей в виду, что еще на выбор были твои кишки и твое горло».
«А-а. Ну да, физические раны зажили. Но я все еще… устал. Опустошен. Я не знаю, как много времени я был нездоров…»
На эту формулировку Беккет ухмыльнулся. Окулосу никогда не нравилось думать о ситуациях, когда он терял контроль, так что он редко использовал слово «ярость», разве что про кого-то еще.
«…но, похоже, это продлилось достаточно долго, чтобы отнять у меня действительно много», - завершил мысль Окулос.
Беккету оставалось только согласиться, хотя он и не собирался что-то говорить. По словам Капанея, Окулос оставался в хватке Зверя много месяцев. Беккета по-настоящему впечатлило, что его другу хватило силы воли вообще восстановить человечность.
«Я думаю, - продолжил Окулос, - что я уже был бы в порядке, если бы смог просто хорошенько отдохнуть, если бы эти клятые сны не заставляли меня проводить половину дня с открытыми глазами».
Сны? И опять Беккет подумал, не сказать ли что-нибудь, но закрыл рот с почти различимым хлопком. Он еще не был готов признаться кому бы то ни было в собственных снах, по крайней мере до тех пор, пока не разгадает их значение – если таковое есть.
«Но хватит о стариковских жалобах, - с усмешкой продолжил Окулос. – Как тебе Каир?»
«Разочарование. И опасность. Здесь что-то происходит. Холодная война между местными Ассамитами и Сетитами, похоже, подогревается, и ни одна из сторон не имеет большого интереса в возне с чужаками».
«Понятно. Но… разочарование? Я не бываю в Каире так часто, как ты, но никогда его таким не находил».
«Ну, Капанею он вроде понравился», - признал Беккет.
«Он все еще с тобой путешествует?» - В этом вопросе прозвучало неприкрытое удивление.
«Да. Пока мы говорим, он в соседней комнате. – Беккет нахмурился. – Но, честно сказать, я не знаю, почему он все еще со мной. У него есть действительно раздражающая манера не отвечать по-настоящему ни на один из моих вопросов о прошлом, а когда он все же отвечает, то делает это поверхностно и невнимательно. Но каждый раз, как я к нему повернусь, он задает мне вопросы о современном мире, и я отвечаю на них, не задумываясь. Я вообще не знаю, какого черта все еще с этим мирюсь».
На самом деле это было не совсем правдой. Беккет был вполне уверен, что знал, почему, и это было не из-за остатков надежды выжать из Капанея информацию. Он последнее время не особо занимался копанием в собственной душе, если не считать снов, но подозревал, что настоящий ответ заключался в банальном одиночестве. У него теперь оставалось очень немного спутников по путешествиям, и было приятно делить ночь хоть с кем-то – даже если этот кто-то задавал больше вопросов, чем трехлетний ребенок.
(А где-то в глубине души он задался вопросом: а смог бы он, если бы захотел, заставить Капанея уйти, учитывая его предполагаемый возраст?)
«В любом случае, само открытие было бесполезно, - пояснил Беккет, переводя тему обратно на Египет и на раскопки, которые он обследовал в пустыне. – Только на одном из артефактов были «таинственные надписи», и это был всего лишь обычный отрывок из Книги Нод, который у меня уже есть в трех других видах. Это ценная находка, - ты не поверишь, сколько Эш оказалась готова заплатить за возможность добавить его в свою коллекцию, - но применительно к моим исследованиям она бесполезна».
«Ах, восхитительная Виктория Эш. А я еще удивился, с чего бы тебе тратить время на американском Юге. Полагаю, ты отбываешь этой ночью, так?»
«Следующей. – Беккет нахмурился от мысли о том, что предстояло. – Прежде, чем я ушел из ее офиса, Эш позвонили и спросили меня. На эту ночь у меня назначена встреча с Голландским Подлизой. Камарилье потребовались мои услуги «эксперта» по какому-то вопросу».
На то, чтобы перестать смеяться, Окулосу потребовалось несколько минут: «А Питерзун знает, что ты так о нем думаешь?»
«Ян Питерзун – это безотказный инструмент и фанатик Камарильи худшего рода из возможных. Если он не знает моего мнения, я буду рад ему сказать».
«Так почему ты с ним встречаешься?»
Беккет почувствовал очень человеческое желание вздохнуть: «Потому что он еще и агент Внутреннего Круга Камарильи, и дитя Хардештадта, одного из основателей секты. И мне проще потратить несколько часов, чтобы их развлечь, чем ждать несколько лет, пока им надоест злиться на то, что ими пренебрегли».
«Разумно».
«О да, я очень разумен. На самом деле, я настолько разумен, что уже опаздываю. Поговорим позже, Окулос. Рад, что тебе лучше».

Плантация Томпсон
За пределами Саванны, Джорджия
Беккет выбрался из взятого напрокат «Лендровера» и опытным взглядом оглядел окрестности. Главное здание усадьбы стояло в конце длинной аллеи, по обе стороны усаженной деревьями, и помещалось в центре огромного поместья. Оно явно было построено до Гражданской войны. Если бы ему пришлось угадывать, Беккет предположил бы, что здание было почищено и отреставрировано Историческим Обществом Саванны в те времена в 1950-е, когда они активно развлекались в здешних окрестностях. Самого по себе главного здания было достаточно, чтобы разместить семью человек в пятьдесят, и Беккету пришло в голову, что бывшие бараки для рабов сейчас наверняка перестроены в роскошные гостевые дома.
Один-единственный охранник, который на вид казался всего лишь престарелым седобородым чернокожим, сидел рядом с воротами на складном стуле и раскладывал пасьянс на телевизионной тумбочке. Беккет, хорошо зная, что страж – почти наверняка больше, чем кажется, при приближении держал руки на виду.
«Беккет, к мисс Эш. Меня ожидают».
Престарелый (на вид) человек – нет, вампир, как определил Беккет с этого близкого расстояния, - внимательно на него уставился. Беккет и видел, и выполнил достаточно проверок с помощью чувств, недоступных смертным, чтобы понять, насколько тщательно его сейчас смерили и взвесили взглядом.
«Все правильно, мистер Беккет, - наконец произнес охранник. Он быстро набрал последовательность цифр на клавиатуре, скрытой на стене за его спиной, и ворота распахнулись. «Если вы припаркуетесь у главного здания, за вашей машиной приглядят. Проходите внутрь».
Беккет поехал по аллее, отметив, что даже в этот поздний час несколько садовников (Беккет на мгновение задумался, гули они или просто наемный персонал) бродят по поместью, чтобы убедиться, что многочисленные и разнообразные цветочные сады отлично себя чувствуют. У самого поместья широкая каменная лестница с небольшим уклоном вела к главной двери, которая была много выше, чем требовалось. Когда он потянул за ручку, где-то внутри звякнул колокольчик.
Интерьер дома был даже более роскошен, чем внешнее убранство, причем намного. Густой ковер вел от парадной двери, проходил под чередой массивных хрустальных канделябров и заканчивался у раздваивающейся лестницы, которая расходилась вверх и по кругу, чтобы снова соединиться на балконе второго этажа. Живописные полотна и другие художественные безделушки украшали стены, а статуи были доступны для обозрения в изолированных нишах, размещенных с выверенностью, которую мог продемонстрировать лишь подлинный aficionado искусства. Каким-то образом, однако, дом также создавал ощущение временного пристанища, словно его обитатель, несмотря на очевидное пристрастие к красоте и комфорту, не предполагает задержаться в нем надолго. Даже если бы Беккет уже не знал, кто здесь живет, то прихожей хватило бы, чтобы догадаться.
«У вас красивый дом, мисс Эш, - сказал Беккет хозяйке, поднимаясь по левой лестнице. – Я польщен тем, что здесь оказался».
Кроме того, он был чертовски озадачен тем, что оказался здесь, поскольку дело, завершенное ими в прошлые ночи, было улажено в ее офисе. Зачем Питерзун затребовал комнату для переговоров в ее личном убежище? Либо он пытался продемонстрировать свою значимость – а Беккет, хоть и не переносил его, но признавал, что это не в его духе, - либо Эш просто пыталась проявить себя с лучшей стороны, оказав ему всю возможную любезность.
«О, Виктория, пожалуйста. И благодарю вас. – Ее темно-рыжие волосы этой ночью были заколоты слоями, современное эхо того стиля, в котором могла одеться подлинная южная belle, встречая посетителей в этом самом поместье почти две сотни лет назад. Ее темно-красное платье оставляло плечи открытыми, и поверх них была наброшена черная шаль. – Я рада, что вы здесь, Беккет, - сообщила она ему, ведя его дальше вверх по лестнице. – Возможно, вы поможете мне найти правильное место, чтобы разместить те предметы, что я только что у вас приобрела».
«Я уверен, что мне не хватило бы вашего умения в том, чтобы их разместить, Виктория, - ответил он, невольно наслаждаясь игрой. До этого их с Викторией пути пересекались несколько раз, и самая заметная встреча имела место в Лондоне больше ста лет назад. Та встреча закончилась не слишком приятно для обоих. – Или вашего умения видеть эстетику».
«И все же, - продолжил он, поднимаясь на верхнюю ступеньку и, по велению руки хозяйки, двигаясь к дубовой двери, за которой, вероятно, находился кабинет, - если я смогу отделаться от Питерзуна, потратив впустую минимум времени, возможно, мы могли бы осмотреть…»
«Вы не встречаетесь с Яном Питерзуном». – Беккет услышал, что голос Эш, когда она это произнесла, почти неразличимо дрогнул. Он застыл на месте, уже протянув одну руку к двери, медленно повернулся к ней и немигающим взглядом уставился на нее. Если так подумать, не бледнее ли она сегодня, чем обычно, даже по ее собственным меркам?
На задворках ума Беккета всколыхнулось подозрение, а вместе с ним – Зверь. Не предали ли его? Не было ли это какой-то ловушкой?
«Виктория, - начал он негромко, - что происходит?»
«Происходит то, - отозвался новый голос, когда дверь офиса открыли изнутри, - что мое дитя оказалось занято другими делами. Я полагаю, что смогу справиться вместо него, господин Беккет?»
Беккет ощутил, что его собственное лицо побелело – инстинктивная реакция для физиологии Сородичей, когда вся кровь в теле концентрировалась, готовая для боя или бегства, - и силой вернул на щеки румянец. Он уже слышал этот голос, с этим странным германоязычным-но-не-совсем-немецким акцентом. Еще не обернувшись назад к дверному проему, он уже знал, что увидит. И все же он на миг задержался, отчасти – чтобы позволить своей плоти вернуть тот скудный цвет, что обычно в ней был, отчасти – чтобы не казаться таким ошарашенным, каким он на самом деле был.
Человек в дверном проеме был на несколько дюймов ниже самого Беккета, хотя в те времена, когда он был рожден и Обращен, он считался довольно высоким. Черные волосы, голубые глаза, подбородок, квадратный почти до такой степени, что можно использовать вместо угольника… Безумно дорогой черный европейский костюм ручного пошива, под ним – рубашка королевского пурпура… И аура мощи и властности, такая могущественная, что Беккету едва ли не приходилось щуриться, чтобы смотреть сквозь нее.
«И снова привет, господин Беккет».
Беккет очень надеялся, что собеседник этого не заметит, но перед тем, как ответить, он сглотнул: «Привет, Хардештадт».

Плантация Томпсон
За пределами Саванны, Джорджия
Сейчас они стояли в кабинете, наедине. Основатель походя отправил хозяйку дома с глаз долой бесцеремонным «Эти дела не касаются вас, мисс Эш». И, хотя Тореадор вполне могла быть рассержена или оскорблена тем, что ей с такой легкостью приказали выметаться в ее же собственном доме, она совершенно не собиралась спорить с тем, кто отдавал приказ. Кабинет был уютно обставлен несколькими мягкими креслами, большим столом и несколькими книжными шкафами – все на вид того же возраста, что и сам дом, - но ни Беккет, ни Хардештадт не выказывали желания присесть.
Беккет стоял так неподвижно, как только мог, и молился, чтобы Основатель не заметил его внутреннего смятения. Его нелюбовь к официальным лицам обеих сект – лицемерным эгоистам, по большей части, не заботящимся ни о чем, кроме собственных интересов, - столкнулась со здоровой нервозностью (Беккет был не достаточно честен с самим собой, чтобы назвать ее страхом), которую любой разумный Сородич испытывал бы в общении с настолько могущественной личностью, как эта. Знал он и то, что часть его трепета была вызвана искусственно, была следствием неестественной эмоциональной ауры Вентру, но это знание совершенно не помогало справляться с чувствами. Беккет удерживал Зверя в глубине своего разума и души, стиснув его железной хваткой.
«Ладно, Хардештадт, в чем дело? Для меня честь, что вы проделали весь этот путь, чтобы меня увидеть, но…»
«Честь? – Хардештадт недоверчиво изогнул бровь. – Неужели».
«Ну, возможно, не столько честь, сколько досада».
«Беккет, какого черта ты делаешь?» - спросила одна часть его существа другую, и ответа у него не было. Высказывание было на грани между скрытием страха и неуместной бравадой, а он все еще пребывал в таком раздрае, что вряд ли смог бы отличить одно от другого.
К счастью, Хардештадт, если не считать слегка дернувшегося глаза, на вид предпочел пропустить оскорбление мимо ушей, не подав виду, что заметил его.
«Скажи мне, Беккет, - наконец продолжил он вместо этого, заняв место в одном из кресел, закинув ногу за ногу и приняв позу, которая буквально излучала уют и непринужденность, и которая, как было известно обоим Сородичам, была лишь маской. – Не заметил ли ты чего-либо необычного в последние месяцы?»
Беккет нахмурился и положил руки на спинку другого кресла, хотя остался стоять. В том, чтобы признать, где он недавно был, не могло быть вреда; в конце концов, Эш и так уже знала: «Последние месяцы я по большей части провел в Каире. Каир всегда немного необычен. Но, да, были признаки чего-то не совсем нормального. Различные группировки Каира, похоже, наконец-то объявили открытую войну. И я, кажется, слышал слух-другой о какой-то болезни крови у нескольких старейшин, но мне так и не представилось возможности узнать подробнее».
Беккет не был уверен в том, что хотел бы узнать подробнее. У него все еще сохранялись пугающие воспоминания о последнем разе, когда какое-то переносимое с кровью заболевание, способное поражать вампиров, распространилось среди населения, и о том, какие паника и кровопролитие последовали.
«Именно. – Хардештадт кивнул. – По правде говоря, дело является несколько более серьезным. Эта «болезнь крови», как ты говоришь, не ограничилась несколькими старейшинами. Более того, она, насколько можно видеть, не ограничивается теми, кто старше определенного возраста, хотя более старых Сородичей она, похоже, поражает сильнее. Распространяются слухи, Беккет, и они распространяются быстро. Если бы ты провел хотя бы немного времени в доменах Камарильи, - или, я могу предположить, хотя бы на территории Шабаша, - Хардештадт практически выплюнул это слово, - то, я уверен, ты услышал бы их сам.
Но это не единственная актуальная проблема. Существенно растет уровень насилия, как между сектами, так и в их пределах. В течение двух месяцев мы получили доклады не менее чем об одиннадцати пограничных стычках с доменами Шабаша, не менее, чем о трех открытых сражениях между соперничающими князьями Камарильи, и разведка предполагает, что некоторое число старейшин Шабаша либо скрывается, либо было удалено с поля. Наиболее свежие события происходили здесь, в Америках, но то же самое в большей или меньшей степени творится по всему миру.
Наконец, Беккет, некоторое количество наших мистиков утверждает, что Красная Звезда начала светить ярче, если ее рассматривать с помощью каких-либо средств помимо чувств смертных».
Беккет внезапно подумал, что видит, куда ведет разговор, но не мог заставить себя поверить в это: «Хардештадт, вы? Чтобы изо всех Сородичей именно один из великих Основателей Камарильи, который провел последние пять с половиной сотен лет, утверждая, что это все миф, - чтобы вы внезапно начали бояться Геенны?»
«Не говори абсурда. Разумеется, это не Геенна. К сожалению, как я уже сказал, слухи расходятся быстро. И многие из тех, кто их слышит, мыслят не настолько здраво, как я».
«Ладно, но зачем обращаться ко мне? Я не то чтобы такой уж спец по пиару».
Хардештадт поморщился: «Мне нужны люди. Прославленные и уважаемые эксперты в этой области, которые начнут заверять массы в том, что это не какой-нибудь псевдомифический апокалипсис, а всего лишь заразная болезнь крови, возможно, совпавшая с очередным циклом галлюцинаций и истерии по поводу Геенны. Тремер могут быть не в силах предоставить удовлетворительное объяснение».
«Ну если они не могут, - начал Беккет, - то не уверен, что я…»
«Поэтому я обращаюсь к другим известным оккультистам и знатокам Книги Нод, - продолжил Хардештадт безо всякого интереса к комментариям Беккета. – К сожалению, это не столь простое предприятие, как было ранее, поскольку большинство действительно известных экспертов подобного рода взяли себе привычку исчезать. Малкавиан Анатоль мертв. Я отправил людей разыскать твоего напарника, Аристотеля де Лорана, но наши поиски пока не увенчались успехом».
«Бывшего напарника» - глухо прорычал Беккет. Он все еще не простил Аристотелю попытку украсть одну из реликвий, которую Окулос передал Беккету из своего заточения в Каймаклы, еще до того, как он перестал выходить на связь через барьер.
«Калеброс согласился помочь, но он еще не создал себе репутацию на этом поле. Его слова обладают меньшим весом, чем мне требуется. И таким образом, Беккет, исследователь оккультных тем, археолог и целеустремленный ноддист, мы приходим к тебе».
Беккет почувствовал, как дерево кресла хрустит в его сжимающихся кулаках. Сейчас начнется…
«Просто для ясности… Так чего вы от меня хотите, конкретно?»
«Просто распространить информацию о том, что происходящее не предвещает Геенну. Успокоить людей. Возможно, некоторое время путешествовать вместе со мной. Говорить перед другими, когда я скажу тебе говорить. Сделай это, и тебе, вполне возможно, удастся предотвратить широкое распространение паники, не говоря уже о глупостях, которые могут открыть нас для внимания смертных. Те, кто объяты паникой, имеют несчастливое обыкновение пренебрегать нашей традицией Маскарада».
«Но я не член вашего Клуба Старого Мертвеца, Хардештадт. Даже если вы желаете доверить мне это дело, почему я должен этого хотеть?»
«Все Сородичи – часть…»
«Прибереги это для неонатов, Хардештадт. Если я еще хоть раз услышу какое-то дерьмо про «Все Сородичи входят в Камарилью, хотят они того или нет», то, Богом клянусь, я вколочу кое-кого в торпор».
«Ох, дерьмо. Я же не на самом деле это только что произнес?..»
Когда Хардештадт поднялся на ноги, его глаза горели. Хотя из них двоих Беккет был выше, он неожиданно почувствовал, что смотрит на собеседника снизу вверх. От Основателя расходились волны повергающего в трепет величия и праведной ярости, и казалось, что он вырос – не увеличился физически, но каким-то образом стал более материальным, более реальным, словно все остальное было лишь нарисованными на кулисах декорациями. Воздух в комнате сгустился и начал давить на плечи Беккета невозможным весом, который не давал и помыслить о движении куда-либо, кроме как прямо вниз. Если раньше Беккет думал, что сверхъестественное присутствие Основателя вызывает у него дрожь, то теперь он был буквально раздавлен им. Его тело тряслось от подавляемого желания упасть на пол лицом вверх и подставить горло.
«Не показывать страх. Не показывать страх. Не дать ему понять, как крепко он тебя достал…»
«Вы, - Хардештадт практически взревел, и даже его слова, казалось, ударяли с силой потока пуль, шаг за шагом отбрасывая Беккета назад, в угол комнаты, - проявляете опасное отсутствие уважения к тем, кто старше вас, сударь!»
Очень существенная часть Беккета хотела поступить так, как Хардештадт явно и ожидал. Он хотел проглотить свою гордость, позволить своему страху проявиться и попросить прощения, возможно, даже униженно. Это, несомненно, было бы разумным ходом.
Но вместо этого Беккет прислушался к своим давно выработанным и въевшимся инстинктам: никогда не признавать чужого господства, и особенно – за членом иерархии одной из великих сект. Эти же инстинкты говорили ему, что страх его был искусственным, и, насколько он знал, это голос самого Хардештадта подсказывал, что подчиниться было бы «разумным ходом». И вместо извинения Беккет произнес нечто, неприятно близкое к его собственному смертному приговору.
«Ты не настолько старше меня, как ты заставил поверить остальных, Хардештадт».
В комнате повисла полная и гробовая тишина. Тяжесть личности Хардештадта, вжимавшая Беккета в пол, внезапно стала холодной, как лед. Нельзя было сказать: эта ли тяжесть заставила мурашки побежать по всему не-мертвому телу Беккета, или он просто с ужасающей и сводящей внутренности ясностью осознал, что наделал.
Это было умозаключение, к которому Беккет, имея доступ к большему количеству исторических источников и даже свидетельств из первых рук, пришел уже довольно давно. По официальной версии, Хардештадт выжил в попытке убийства, предпринятой революционером по имени Тайлер во время Мятежа Анархов, войны Сородичей времен Возрождения, которая опосредованно породила как Камарилью, так и Шабаш. Беккет, однако, сумел по кусочкам сложить истину, известную лишь немногим избранным из высшего состава Камарильи: Хардештадт Старший на самом деле погиб от рук и клыков Тайлера. Той ночью выжил Хардештадт Младший, его дитя, который и занял место своего сира.
Это была тайна, ради сохранения которой Хардештадт убивал, и не один раз. И Беккет только что аккуратно вписал свое имя в список – пока что карандашом, но сделать что-то во избежание этой участи нужно было очень быстро.
Когда Эш открыла дверь именно в этот момент, он почувствовал, что вполне готов благодарить ее на коленях.
«Приношу извинения, что побеспокоила вас обоих, - спокойно и вежливо произнесла она, почти как будто говорила искренне, - но, чем бы вы здесь наверху ни занимались, я чувствую это по всему зданию. Это мой дом, и я буду признательна, если мои гости будут держать себя в рамках приличия».
Хардештадт взглянул на нее с нескрываемым раздражением, но Беккет почувствовал, что вес присутствия Основателя стал самую чуточку легче.
«Послушай, Хардештадт, - быстро начал он, молясь, чтобы его голос не звучал со всем тем отчаянием, что он ощущал, - я просто не могу быть для тебя рупором пропаганды. Не проведя глубокого изучения обстоятельств, я не смогу звучать убедительно, по крайней мере для того, кто имеет хоть малейшее понятие о теме, на которую я говорю.
Но позволь предложить вот что. Я расследую происходящее, изучу его. Черт, да я бы, может, и сам решил так поступить, когда услышал бы часть тех слухов, о которых ты говорил. И как только я что-то выясню о том, что происходит, я доложу тебе, и мы – то есть ты – сможешь решить, что делать с этим дальше».
Еще несколько долгих секунд – самых долгих за все время существования Беккета, и, возможно, его последних, - Основатель продолжал неподвижно глядеть на него. Эмоциональное давление, сокрушающее его разум, сердце и душу, выросло еще раз. Затем, еще раз глянув на Викторию Эш, Хардештадт отступил на один шаг назад. Делая это, он, казалось, сжался, и воздух в комнате стал ощутимо мягче.
«Очень хорошо, Беккет. Разумеется, мои собственные люди ведут расследование, но я допускаю, что нам может пригодиться взгляд специалиста. Изучай. Расскажи мне, что происходит, болезнь ли это крови, или проклятье, или нечто большее.
Но, Беккет… Все, что ты выяснишь, идет ко мне. Немедленно. Если я узнаю, что ты утаил хоть одну деталь, или если ты открыл любую часть этой информации кому-то еще, я торжественно обещаю тебе, что весь остаток твоего существования ты будешь молиться, чтобы Геенна наступила на самом деле».
На Беккета нелегко было произвести впечатление угрозами, но он знал, что Хардештадту по силам сделать в точности так, как он пообещал. Он кивнул. «Как мне с тобой связываться?»
«Я буду много путешествовать. У тебя при себе… сотовое устройство?» - Хардештадт, по-видимому, не слишком комфортно чувствовал себя по части современной технологии, такое не было редкостью среди старейшин.
«А? Да. Если есть номер, по которому мне можно звонить…»
«Нет. Когда у тебя будет что доложить, оставь сообщение здесь, с мисс Эш. Она известит меня, и я с тобой свяжусь. – Он обернулся. – Я полагаю, это для вас приемлемо?»
Хозяйка дома кивнула: «Вам стоит лишь попросить».
И вот таким образом Беккет обнаружил, что работает на Камарилью. Он задумался, не лучше ли было бы, если бы Хардештадт его убил.
Записан
Верую. Воюю. Врачую.

Averard

  • Пользователь
  • **
  • Пафос: 15
  • Сообщений: 65
    • Просмотр профиля
Gehenna: the Final Night
« Ответ #10 : 19 Ноябрь 2012, 18:58:24 »

Плантация Томпсон
За пределами Саванны, Джорджия
«Чего он хотел?»
Беккет совершенно не знал, что на это ответить. Он уже вляпался в достаточно серьезные неприятности, чтобы нарушать обещание, данное Хардештадту Основателю, спустя считанные минуты после самого обещания: «Большую часть времени вы присутствовали, Виктория. И в любом случае, я думал, вы знаете обо всем, что происходит под вашим кровом».
Она одарила его кислой улыбкой: «Как неискренне с вашей стороны, Беккет. Что вы говорили насчет Тремер?»
Беккет был искренне озадачен. На этот вопрос можно было ответить и честно: «Немного. Они помогают ему в его деле, или, точнее, не сумели помочь».
«Вы не находите это странным? То, что Хардештадт не сумел найти ни одного Тремер, чтобы помочь ему в… деле, по которому он прибыл, чем бы оно ни было?»
«Я этого не говорил, Виктория. – Она хотела что-то ему сказать. Он это чувствовал. – У меня просто создалось впечатление, что они сделали ему официальную обструкцию. Стандартная деловая процедура для этой шайки, вообще-то».
Несколько долгих секунд Виктория ничего не отвечала, а Беккет не нарушал молчания. Она взвешивала «за» и «против», пытаясь определить, в чем ее выгода. Что ж, пусть взвешивает.
Наконец, она заговорила: «Беккет, я не могу найти Тремер. Никого из них. И я не думаю, что он может».
Беккет сглотнул. Сородичи были не слишком многочисленны, а Тремер – лишь одной из их группировок, но, святый Боже, ведь их часовни были во всех крупных городах мира. В совокупности их ряды насчитывали сотни, может даже, тысячи.
«Что вы имеете в виду? Они все попрятались, или что?»
«Нет. Беккет, Тремер не «попрятались». В Саванне было трое чародеев крови, и, когда я заметила их отсутствие, то начала наводить справки. Насколько может сказать любой из моих друзей, они полностью пропали. Я не могу найти ни одного их следа, ни здесь, и ни в каком городе, где у меня остаются связи».
Беккет наклонился вперед. «Они пропали? Все?»
«Дело выглядит так. Беккет, что происходит?»
«Виктория, когда я выясню, вы определенно будете одной из первых, кто узнает».

Отель «Гранитные Ступени»
Саванна, Джорджия
«Ты выглядишь так, словно несколько торопишься».
Беккет, запустивший обе руки в большую матерчатую сумку, которую он упаковывал, чуть из кожи не выпрыгнул: «Черт побери, Капаней! Прекрати так делать!»
Старый вампир, - теперь одетый в египетскую хлопковую тунику и штаны, поскольку в большинстве современной одежды он чувствовал себя некомфортно, - стоял в дверях комнаты Беккета, опершись одной рукой о косяк.
«Мы куда-то отбываем?»
«Я – да. И я тороплюсь не столько отбыть в какое-то конкретное место, сколько перестать находиться здесь. Я ухитрился наговорить такого, что теперь у меня чертовски большие проблемы, Капаней. И, какими бы огромными ни были проблемы, пока я здесь, все идет к тому, что дальше ждут еще более крупные». – Он вкратце пересказал информацию, полученную и от Хардештадта, и от Виктории. Капаней принял по-настоящему озабоченный вид.
«Звучит очень похоже на некоторые пророчества, Беккет. «Придет время, и перестанут терпеть проклятие Того, кто свыше, и Род Каина пресечется, и Кровь Каина ослабеет…»»
«Я знаю пророчества, Капаней. «Книга Нод» - это мое хобби, я уже довольно долго играю в эти игры, и я слышал очень много воплей о Геенне, которые оборачивались ничем. Но я знаю: что-то странное происходит, а когда дело касается странностей этого рода, я не могу придумать никакой отправной точки лучше, чем Тремер».
«Но и Хардештадт, и Эш предполагали, что все Узурпаторы исчезли».
«Узурпаторы». Иногда Беккет забывал, насколько же все-таки на самом деле стар должен быть Капаней. Черт, возможно, в подобной компании ему не нужно так уж сильно переживать насчет Хардештадта.
 «Да, исчезли. Я понятия не имею, что за чертовщина происходит, и это меня тревожит. Сильно. Когда Тремер бегут в укрытие, значит, надвигается что-то неприятное. В любом случае, я уже озадачил Окулоса просьбой пройтись по своим контактам, а тем временем, я знаю одно место, где мы почти наверняка все еще сможем откопать чародея».
«А. Теперь уже «мы». Хорошо. Египет был чрезвычайно интересен, но я бы все же предпочел посмотреть на вещи более близкие к нынешней эпохе. И куда мы направляемся?»
«В маленькую страну под названием Монако».

Внутри торгового судна «Салима», район доков
Стамбул, Турция
Его имя было Джибрил, в честь архангела Гавриила, как его зовут по-арабски. Если и было у него какое-то другое имя, он позабыл его за века своей не-жизни, а почти черная кожа Джибрила показывала, что за его плечами уже много таких веков.
Джибрил считал себя Ассамитом Ассамитов. На деле его клан был общностью намного более глубокой и разнообразной, чем предполагала его репутация. Большинство чужаков видели в нем не более чем шайку кровожадных убийц и каннибалов. Если судить по Джибрилу, они были правы. Он любил лишь охотиться, лишь убивать. Когда Ур-Шульги, Древний, восстал и потребовал, чтобы все Ассамиты отреклись от веры смертных и поклонялись лишь Хакиму, их основателю, многие из клана предпочли идти своим путем, охотясь поодиночке или присоединяясь к Камарилье либо Шабашу. Джибрил остался верным, и принялся охотиться на тех, кто стал предателем. Это было сделано не из какой-то там любви к Ур-Шульги или даже Хакиму, но ради убийства. Традиции Ассамитов воспрещали насилие внутри клана без разрешения, но теперь у Джибрила было оправдание, чтобы охотиться на самую почетную дичь из возможных.
И так он сумел скрытно пробраться сюда, в Стамбул, ибо Турция была домом для многих из его слабых братьев, которые связали свои судьбы с Камарильей. Он повергнет их одного за одним, и найдет упоение в их…
Здесь, в крохотной комнатке внутри корабля, это было невозможно – но по комнате внезапно пронесся порыв горячего ветра. Он напомнил Джибрилу о ветре пустыни, несущем в себе вкус песка.
Почти сразу же за ним последовал ошеломляющий запах крови. Он был настолько силен, что в комнатке мгновенно запахло, как на бойне. Джибрил ощутил, что его клыки удлиняются сами. В нем проснулся столь острый голод, что он начал потеть. А ветер все усиливался, и запах становился все сильнее.
И пришло нечто большее. Хотя он ничего не видел, не ощущал ничего, кроме ветра, Джибрил почуял, что нечто находится в этой комнате вместе с ним, нечто сокрытое.
Нечто ужасное.
«Кто…»
Когда Джибрил начал говорить, он был в полном здравии, хотя и слегка нервничал. К концу первого слова он падал на пол, кровь полностью покинула его тело, душа его была высосана и пожрана чем-то древним. И после этого он более не был ничем, лишь пеплом, который еще минуту или около того порхал по комнате на ветру, пока ветер не утих и не унес с собой запах крови.
Прошли еще минуты, и дверь со скрипом отворилась. Женщина, которая стояла в дверях, также была темнокожей, и, как и в случае Джибрила, эта темнота означала не количество меланина, а количество прожитых лет, отметину, которую носили лишь Ассамиты. Ее черты были красивы, остры, но привлекательны. Она была облачена в свободную одежду – штаны и рубаху, которые не стесняли ее движений. Ее волосы были убраны назад и схвачены куском ткани, и на различных местах ее фигуры было скрыто не менее шести клинков.
Ее имя было Фатима аль-Фахади, и она охотилась за чем-то, моля Аллаха, чтобы не найти это что-то. Уже месяцы она ощущала, что в ее уме растет постороннее присутствие - тяжесть или эхо чего-то, что перемещается по миру. Иногда она ощущала его приближение, но лишь затем, чтобы снова его потерять. Каждый раз, как она в спешке являлась на место, где ощущала его сильнее всего, она не находила ничего, кроме сцен вроде этой. Сцен, свидетельствующих: кто-то, кто однажды выжил по ту сторону смерти, наконец-то пал.
Жертвой чего-то. Хотя у нее были свои страхи и свои теории, Фатима не была готова прийти к какому бы то ни было заключению без дополнительных сведений.
Настало время, однако, прекратить пытаться следовать за этим чем-то, отставая на три шага, и попробовать зайти спереди. Если вампиры внезапно умирали насильственной смертью, то, возможно, ей надлежало побеседовать с теми, для кого их убийства были специальностью.
Фатима покинула «Салиму» незамеченной, как и пришла, и начала готовиться к быстрому путешествию в Хуарес, в Мексику.


«Мне следовало его убить».
Хардештадт сидел в том же самом кресле, за тем же письменным столом в кабинете на верхнем этаже поместья Эш. Он был один: Эш была достаточно вежливой хозяйкой, чтобы предоставлять гостям возможность остаться наедине, когда они того желали. Что более важно, большинство вменяемых Сородичей слишком страшились бы последствий, чтобы рисковать и шпионить за Основателем. Он говорил со своим отсутствующим и давно мертвым сиром, «настоящим» Хардештадтом. Он часто так делал, обдумывая тактические вопросы там, где его никто не мог бы услышать. Эта привычка появилась у него меньше чем через год после нападения Тайлера.
«Но это бы вызвало слишком много вопросов, я полагаю, по крайней мере у Виктории – а ее слушает слишком много ушей. Я пытаюсь предотвратить эту чертову истерию по поводу Геенны. Чтобы я оказался напрямую замешан в смерти столь известного ноддиста, как Беккет… Последнее, что мне нужно – это чтобы казалось, что я что-то скрываю. Лучше пусть он путешествует, пусть будет далеко от всего, что ассоциируется со мной и моими делами».
Это было досадно. Взгляды Беккета на текущие события могли бы оказаться занимательными. Возможно, он даже смог бы помочь Хардештадту определить, что происходило на самом деле. Сейчас Хардештадт безотчетно подозревал, что виноваты Тремер, что они либо повернулись против Камарильи, либо позволили своей магии выйти из-под контроля. Но, пока у него не было твердых доказательств, все это оставалось лишь теорией. Беккет был бы полезен в сборе таких доказательств.
С другой стороны, Беккет занимался оккультизмом и был известен тем, что доверял знакам и знамениям. Было вполне возможно, что он поддастся нарастающей панике и сам поверит в эту чушь о Геенне. Учитывая то, с какими проблемами Хардештадт, Внутренний Круг и юстициарии сдерживали распространение подобных слухов, не хватало еще, чтобы известный исследователь начал подливать масла в огонь.
К тому же, разумеется, Беккет слишком много знал о нем самом.
Поиск кого-то, кто был и достаточно верен, и достаточно силен, чтобы устранить Гангрела, грозил обернуться проблемами. Большинство архонтов Камарильи были в настоящее время заняты контролем за слухами и даже, в некоторых случаях, затыканием тех ртов, что повторяли эти слухи слишком громко. Но эта задача была сейчас первостепенной.
Хардештадт поглядел на телефон в кабинете, решил, что не настолько полностью доверяет манерам Эш, и, с выражением чрезвычайного отвращения, вытащил из кармана пальто сотовый телефон устаревшей модели. Он не знал и не имел интереса к тому, что набранный номер прошел через дюжину реле и почти столько же кодировок и перекодировок с использованием криптографической технологии, которую пока что не освоило даже ЦРУ. Он знал лишь о том, что его советники заверили его в безопасности звонков, и этого было достаточно.
«Это Хардештадт. Мне требуется один из твоих архонтов, для дела высочайшей срочности для Внутреннего Круга и, более того, для всей Камарильи. Да, я знаю, что вы заняты. Все равно, найди кого-нибудь.
«Что? – Основатель не смог удержать неестественную ухмылку, которая выползла на его безжизненое, как у статуи, лицо. – Да. Да, он идеально подойдет. Пусть он свяжется со мной напрямую, я выдам дальнейшие указания».
Хардештадт с громким щелчком закрыл отвратительное маленькое устройство. Беккет был все равно что уже мертв.

Уже десятую ночь подряд Виктория сидела у своего туалетного столика и, используя его зеркало и собственное маленькое зеркальце, изучала кожу за линией ее челюсти, на левой стороне шеи. Последние четыре года она тщательно избегала любого взгляда на это место, и предпочитала прически, которые держали этот маленький участок шеи закрытым. Когда Атланта оказалась в руках Шабаша, она была захвачена и передана чудовищному существу по имени Элфорд, которое заклеймило ее. Элфорд (да сгниет он в аду!) был энтузиастом по части пыток и знатоком по части ужасающего искусства, которое сам он называл лепкой плоти. Как и многие члены его клана, Цимисхи, он был способен менять форму костей и кожи, словно форму мягкой глины. Виктория не могла вспоминать «улучшения», которым он ее подверг, не вызывая в своей душе волну ярости, страха и отвращения. То, что Элфорд в итоге не пережил их встречи, не слишком ее утешало: пережил выступающий рубец плоти, который он оставил на ее шее. Похожий на змею, кусающую свой хвост, этот кружочек ненатуральной кожи был постоянным напоминанием о том, что она никогда не сможет полностью убежать от тех страшных ночей, когда ее город пал под так называемым «Мечом Каина». Отметина была бессмертной, как и она сама.
До сих пор.
В течение последних десяти ночей она смотрела, как эта вещь – больше, чем просто отметина, скорее, паразитический нарост, - нарывает, трескается и, наконец, кровоточит. Теперь на ее коже была открытая сочащаяся отметина, которая, несмотря на все ее усилия, отказывалась заживать. Она сохраняла свою тайну лишь за счет того, что использовала маленькие компрессики и меняла их по нескольку раз за ночь.
Она снизошла до того, чтобы обратиться за помощью к Тремер, но это всего лишь привело ее к еще одному тревожному открытию.
«Удачи, Беккет» - промолвила она и опустила маленькое зеркальце.


Аэропорт Хилтон, международный аэропорт Лос-Анджелеса
Лос-Анджелес, Калифорния
Князь Тара хмурилась, входя в зал совещаний на пятом этаже аэропорта Хилтон. Она была поглощена размышлениями о тактике ее разрастающейся кампании против Дженны и ее неудачников, не говоря уже о разрушениях, которые учиняли МакНилы, и о дипломатических обручах, сквозь которые ей приходилось прыгать в общении с оставшимися Катаянами. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что в комнате было не все в порядке.
По большей части, это была вполне типичная комната для совещаний, с большим окном (и тяжелыми занавесками, на случай если Тара или кто-то из примогенов будут вынуждены использовать ее как убежище на дневное время), длинным деревянным столом (полированный дуб) и нужным количеством стульев (с деревянными ножками – ни одного). Ковровое покрытие было плотным, стены и потолок – звуконепроницаемыми. В одном конце комнаты большой мультимедиа-центр включал телевизор и видеомагнитофон, а маленькая дверь в левой стене, рядом с окном, вела в комнату поменьше для частных переговоров.
Все было так, как и должно. Проблема состояла в том, что все стулья, кроме того, на котором сидела Диона, были пустыми.
«Где все?» - ровным голосом поинтересовалась Тара.
«Я боюсь, что примогены сегодня вечером не явятся, князь Тара» - ответила Диона.
«И почему же?»
«О, по многим причинам, полагаю. Но основная, думаю, состоит в том, что я назначила им встречу на завтра».
«Понятно. – Тара начала медленно, но неуклонно двигаться вокруг стола к своему отбившемуся от рук сенешалю. – Ты играешь в опасную игру, Диона, и у тебя не чертовски много шансов победить».
«Тара, - произнесла Диона, сама поднимаясь на ноги и начав медленно идти вокруг стола (что, отнюдь не случайно, позволяло ей оставаться от князя на расстоянии большем, чем вытянутая рука). – Не делай этого. Когда-то ты входила в число величайших вождей анархов. Ты знала, каким должно быть общество Сородичей. Тебе следует работать вместе с худокровными, а не…»
«О, Боже, началось. – Князь оскалилась, обнажив клыки. – Черт побери, Диона, а я-то думала о тебе по-другому. Когда я впервые объявила о себе как о князе, то все до одного официальные лица Камарильи на этой территории говорили мне одно и то же: «не держи каитиффа в советниках», говорили они, «она никогда не будет верна тебе так, как этой бессмысленной мечте, которую ты переросла», говорили они. А я говорила, что они неправы. Я клялась им, что они неправы. Черт тебя подери!». Кулак Тары обрушился на тяжелый стол со звуком выстрела из ружья. Дерево вокруг ее руки пошло трещинами.  
Тара, как и большинство Сородичей, умела увеличивать свою физическую силу в несколько раз, наполняя свои конечности кровью и наращивая их мощь и скорость. Проблема состояла лишь в том, что она этого еще не сделала – а ее обычной силы никогда не должно было хватить, чтобы так повредить стол.
Она, однако, была слишком занята подавлением собственной ярости и сомнениями относительно того, стоит ли трудиться это делать, чтобы заметить случившееся. Выражение внезапного страха на лице Дионы она заметила, но приписала его проявлению ее ярости. Если бы она заметила вмятину на столе, то, по крайней мере, была бы озадачена не меньше, чем ее сенешаль.
«Тара, - отчаянно продолжила Диона, - ты можешь это сделать. Открой город для худокровок и других отверженных. Сделай это место их безопасным пристанищем. Со всем хаосом и дичью, что сейчас творится по миру, Камарилья никогда не сможет приложить достаточно усилий, чтобы хоть как-то заметно возражать. Черт, да им даже может понравиться идея, так территория хотя бы не достанется Катаянам…»
Князь испустила один вопль первобытной ярости, сгребла с пола ближайший стул и швырнула его поверх стола. Ее движение было таким быстрым, а бросок – таким сильным, что Диона не сумела полностью увернуться. Ножка стола впечаталась ей в лоб и заставила растянуться на полу.
«Так ты за этим устроила нам встречу наедине? – Тара зарычала, шагая вокруг стола, и руки ее сжались в кулаки, которые, учитывая их явно возросшую силу, этим вечером были способны дробить бетонные блоки. – Чтобы ты смогла «уговорить меня рассудить здраво»? Или ты просто была настроена покончить с собой?»
«Ни то, ни другое. – Дверь в боковую комнату открылась, и Тара, обернувшись, посмотрела в полдюжины стволов. – Она устроила встречу, чтобы ты умерла, но, как полная дура, надеялась обойтись без этого».
Женщина, сказавшая это, стояла во главе группы. При невнимательном рассмотрении она была похожа на какую-то пустышку, мнящую себя попсовой певицей, если не считать того, насколько уверенно и умело она держала матово-черный Tec-9. Светлые волосы, ниспадающие по обе стороны ее лица, явно были крашеными. Она была одета в облегающий ярко-красный топик и джинсы, которые, казалось, были готовы в любой момент упасть с ее бедер.
Более внимательный наблюдатель, который посмотрел бы в ее пылающие глаза, или задержал взгляд на странной отметине в форме полумесяца на ее плече (то ли татуировке, то ли родинке), пришел бы к более верному выводу, даже не обращая внимания на оружие.
Обостренные чувства князя Тары часто предупреждали ее об опасности прежде, чем любой смертный мог бы надеяться ее ощутить. Сегодня ее, похоже подвела интуиция – или, что более вероятно, как она себе призналась, она слишком бесилась на Диону, чтобы уделять внимание предчувствиям. Ее застал врасплох выводок детишек – непростительно!
Но поправимо. Дженна Кросс могла быть чем угодно, но она, и большинство тех, кто следовал за ней, все еще была неопытна. Они все еще мыслили, как смертные, все еще не представляли, на что способен настоящий вампир.
Когда первые пули с грохотом покинули стволы, Тара уже метнулась назад в несколько раз быстрее, чем мог бы двигаться даже наилучшим образом подготовленный человек. Вместо того, чтобы попасть ей в голову и грудь (это не убило бы ее, но могло бы остановить на достаточное время, чтобы другие доделали дело), большинство пуль из залпа безобидно пролетели мимо и вошли в дальнюю стену. Этого не заглушить никакой звукоизоляции. Теперь у них оставались считанные минуты прежде, чем кто-нибудь придет посмотреть, что происходит.
Несколько пуль все же попало. Они полоснули ее по правой руке и плечу, разбрызгивая по полу кровь и давно мертвую плоть. Она ощутила, что одна засела в ее плечевой кости, и стиснула зубы, чтобы не взвыть от боли. Ее тело инстинктивно качнуло кровь к ране, пытаясь ее залечить; сосредоточившись на долю секунды, Тара остановила процесс. С болью она пока справлялась, а остаток крови ей еще мог понадобиться, пока все это не закончится.
Когда последние пули вонзались в стену, князь уже ударилась об пол и перекатилась, найдя укрытие под столом. Теперь у нее оставались секунды до того, как в ее сторону отправится еще один стальной рой. Она слышала, как худокровки выбегают из двери, даже слышала, как один упал на пол, чтобы лучше взять ее на прицел. Вены Тары загорелись огнем, когда кровь понеслась по ним с нечеловеческой скоростью. Она перевернулась на спину и обеими ногами лягнула вверх.
Она всего лишь хотела перевернуть тяжелый стол, что дало бы ей намного более надежное убежище от пуль. Вместо этого стол треснул посредине, там, куда ударили ее ноги, хотя не переломился полностью. Тяжеленная деревянная махина поднялась в воздух и полетела через всю комнату, внеся Кросс и еще кого-то из худокровок обратно в дверной проем. Тот дитя, что упал на пол и хотел стрелять под стол, не успел и вскрикнуть, когда несколько сотен фунтов полированного дуба обрушились на его спину острой гранью столешницы.
Вампир, при наличии времени и  крови, мог бы восстановиться даже после такого увечья. Тара не позволила ему. Она перекатилась на ноги, жестко ударила ногой по голове обездвиженного худокровки и, не обращая внимания на обдавшие ее ноги брызги крови и мозга, подобрала его оружие – Mac-10, переключенный на автоматический огонь. Она вслепую выпустила одну очередь поверх стола в дверной проем – не чтобы кого-нибудь зацепить, хотя и это было бы неплохо, но чтобы удержать худокровок еще на мгновение.
Ага. Диона тщетно пыталась вжаться в угол и оставаться незамеченной. Сопровождаемая порывом ветра, Тара оказалась рядом с ней, одной рукой схватив сенешаля за горло и подняв ее на ноги: «Что, не ждала, что я протяну так долго, сука такая?»
«Тара, пожалуйста, я…»
Одна быстрая очередь в живот заткнула ее и временно обездвижила. Затем, отбросив оружие и сжав каитиффа обеими руками, Тара рванулась вперед, как раз когда Кросс перепрыгнула стол и снова начала стрелять.
Тело Дионы содрогнулось еще раз, кода врезалось в окно из бронестекла. Звук ломающихся костей был почти таким же громким, как звук стрельбы и бьющихся стекол. Осколки полетели на асфальт в пятидесяти футах внизу. Следом полетели Тара и Диона.

«Блядь!» - Дженна Кросс добежала до окна, быстро выпустила еще несколько пуль, но знала, что это бесполезно. Даже раненая в падении и явно хромая, князь Тара с ее нечеловеческой скоростью уже пробежала до конца квартала и заворачивала за угол. Несколько прохожих в шоке уставились на тело, которое, изломанное, лежало на тротуаре. Возможно, Диона была еще не окончательно мертва, но в ближайшие месяцы, если не годы, она точно не очнется.
«Что будем делать, Дженна? – спросил один из худокровок из-за ее плеча. – Обосрались по полной».
«Не по полной, Лоренс. – Дженна отвернулась от окна. – Сучка смылась, это правда. Но она немного сумеет натворить, одна и раненая. У нас есть несколько ночей прежде, чем она за нами вернется. Диона дала мне адреса большинства убежищ старейшин в этом районе. Давайте-ка устроим так, чтобы Тара, когда она подлечится, уже ни к кому не смогла обратиться за подмогой. Кто-нибудь, позвоните Сэмюелю, расскажите, что случилось, и назначьте встречу».
Худокровки быстро протерли оружие (вампиры из-за отсутствия кожного жира редко оставляют отпечатки пальцев, но мало ли…) и побросали его на пол. Все, что оставалось дальше – панически выбежать из здания вместе со смертными, которые услышали стрельбу.
«Жаль Диону, - думала Кросс, пока бежала бок о бок с каким-то бухгалтером, жирноватым и с нездоровым цветом лица. – Она могла быть полезной. С другой стороны, каитифф или нет, она не была одной из так называемых «худокровок», так что на самом деле и не была «своей»».
Кросс глянула вбок, в переулок рядом со зданием, вдернула туда бухгалтера следом за собой и вволю напилась, одновременно празднуя и готовясь к трудной ночи. Сначала – разобраться с примогенами и остальными старейшинами, к которым может обратиться Тара. Потом она собиралась начать размещать своих людей по городу, а еще – в очередной раз попытаться договориться с МакНилами. Кросс не знала, какие подкрепления может вызвать Тара, когда выяснит, что лишилась местной поддержки, но была решительно настроена подготовиться к их появлению.
Записан
Верую. Воюю. Врачую.

Averard

  • Пользователь
  • **
  • Пафос: 15
  • Сообщений: 65
    • Просмотр профиля
Gehenna: the Final Night
« Ответ #11 : 22 Ноябрь 2012, 13:18:50 »

Трафальгарская площадь
Лондон, Англия
«Но это конец! Конец наступил!»
«Правильно, сэр. Конец, я совершенно уверен. - Бобби весело покачал головой, несильно, но настойчиво подталкивая неряху кончиком дубинки. – Но ему придется наступать где-нибудь в другом месте. Вы тут нарушаете порядок, а предсказатели всяких неприятностей вроде вас уже всем надоели. И почему вы все не унялись, когда наступило новое тысячелетие, ума не…»
В тот самый миг, когда огни Трафальгара остались у них за спиной, выкрикивавший предсказания бродяга, одетый только в выцветшие джинсы, старые кеды и пальто, резко крутнулся, отбил дубинку полицейского в сторону ударом, переломившим предплечье человека, и впился ему в горло. Несколько долгих мгновений, пока они, сцепившись, стояли в тени между уличными фонарями, был слышен только один звук – ужасающее, мерзкое хлюпанье.
«Вечер, Руфус».
Встрепанный вампир, не замечая струйку крови на подбородке, обернулся на звук своего имени. В проулке позади него, освещенная только слабым светом ее сигареты, стояла женщина, и ее вид заставил бы грузчика из доков сбежать, боясь ограбления. Ее черные волосы были собраны в тугой узел на затылке. Одета она была в джинсы и мужскую фланелевую рубаху. Руфус не заметил дубинку, но не сомневался, что женщина имеет ее при себе - дубинку, которую она унаследовала от отца (одного из первых полицейских лондонской метрополии, очень давно). Это оружие, один конец которого она заточила, успело заработать себе очень стремную репутацию среди низов лондонского сообщества Сородичей.
«Тебе чего, Лиза?»
«Мне придется тебя забрать, Руфус. Королева Анна и шериф недовольны тем, что ты последнее время творишь».
«Что, вот это? – Руфус позволил бобби упасть. – Посмотри, он выживет. Все еще дышит, и все такое. Просто решит, что я его вырубил, когда смылся».
«Дело не в бобби, Руфус».
Руфус моргнул. Он же не делал ничего другого. В последние ночи он не делал ничего такого, чего не делал всегда. Руфус считал себя чем-то вроде пророка, и принял на себя долг предупреждать остальных Сородичей о приближении Геенны – разумеется, только в таких выражениях, которые не выдадут никаких секретов проходящему мимо стаду. Не то чтобы они слушали, но он их все равно предупреждал. А в эти последние ночи, когда некоторые вампиры начали чудно себя вести, а Красная Звезда светила ярче, он еще сильнее…
О, Боже. Они пришли за ним, потому что он знал. Должно быть, он прав! И в таком случае, он не может позволить им заткнуть его рот сейчас!
К его чести, Руфус задал громиле шерифа хорошую пробежку. Его хватило почти на три квартала, и еще на половину пути вверх по пожарному ходу на крышу, прежде чем удар дубинкой по пояснице заставил его с воплем рухнуть с лестницы. Кричал он недолго. Не успел он перекатиться, как острый конец деревянного оружия прошел сквозь его ребра и пронзил сердце.
Возможно, Руфусу было бы легче, знай он, что он – далеко не первый Сородич, в последние ночи пропавший с улиц какого-нибудь города Камарильи, и что до последнего такого Сородича ему еще дальше.
Возможно, и было бы, но, наверное, все-таки нет.

Склад в центре города
Хьюстон, Техас
«А, архонт ди Падуя. Как хорошо видеть вас на ногах и подвижным».
Говорящая, Карен Суадела, выглядела жесткой бизнес-леди, возрастом примерно под сорок. Ее темные волосы были убраны в хвост, и на ней был хорошо отглаженный брючный костюм очень темного синего цвета. Уже многие десятилетия Суадела была силой, направляющей примогенов Хьюстона. Возможно, ей бы хватило влияния оспорить позицию князя Лукаса Халтона, но ее всегда устраивало оставаться менее заметной мишенью.
Все это переменилось несколько недель назад, когда князь Халтон исчез вместе с остальными Тремер города. Решив, что возможность попросту слишком хороша, чтобы ее упустить (а так же беспокоясь о том, что спокойно заниматься своими делами при любом другом князе будет менее комфортно, чем при Халтоне),  Суадела, не теряя времени, объявила о том, что принимает власть на себя. Ни у кого из остававшихся примогенов не было возможности ей помешать.
Пожалуй, исчезновение Халтона обернулось к лучшему. По мнению Суаделы, у него не хватило бы воли делать то, что все равно пришлось бы делать.
Ди Падуя, со своей стороны, ответил на ее приветствие слабым и очень скованным кивком. Он втащился в комнату семенящей, неровной походкой раненого, который пытается хромать на обе ноги сразу. Раны на его руках, в которых не проступало ни капли крови, все еще были открытыми, а на его лице и плечах все еще были видны ожоги и следы осколков гранаты. С той ночи прошла уже неделя, а он все еще не сумел залечить ни одного из своих ранений, кроме совсем уж незначительных. Его кровь, казалось, просто больше не обладала той силой, что когда-то. Это обстоятельство, будь оно правдой, заодно объясняло бы и отказ его способностей при встрече со стаей Шабаша. Если бы он заблаговременно не предупредил о своих действиях князя Суаделу и шерифа Рено, и если бы они не отправили своих людей ему в поддержку, Шабаш прикончил бы его. Рено и его люди и так едва успели подхватить его до того, как один из тех ублюдков снес бы ему голову мачете.
Менее соображающие вампиры сочли бы добрым знаком то, что Суадела проявляла необыкновенную любезность, чтобы помочь ему поправиться, и предоставила безопасное убежище на то время, пока он приходил в себя. Теперь вот ни с того, ни с сего она прислала одного из своих гулей в лимузине, передав с ним «приглашение» присоединиться к ней на этом задрипанном складе. Его провели вверх по лестнице, и теперь он стоял на балконе – скорее даже, широкой навесной галерее, - смотря на пол склада.
«На ногах, князь Суадела. Еще не совсем то, что можно назвать подвижным. Что, если позволите спросить, я… делаю…»
Ди Падуя уставился на сцену, вырванную из кошмаров Данте. Несколько тяжело вооруженных Сородичей стояли на постах или ходили патрулями по складу, в котором не было ничего, напоминавшего бы товары. Вместо этого, на полу несколькими короткими рядами были аккуратно разложены Сородичи. Каждый из них лежал без движения, с какой-нибудь длинной деревяшкой, торчащей из груди: палки для метел, толстые ветки, стрелы настоящие колья, вырезанные именно для этой цели, и Бог знает что еще.
«Князь Суадела, что это?»
«Преступники, архонт ди Падуя, все до одного. Они были найдены виновными в нарушении традиций и в деяниях, направленных на свержение законной власти, моей и Камарильи».
«А подробнее?» - Технически, у ди Падуи не было права требовать детали. В конце концов, подобные вещи относились к местным законам местного князя. Но ему было интересно.
«В большинстве случаев, распространение лжи о наступлении Геенны и восстании Патриархов. Учитывая нынешнее распространение этой странной болезни крови, жертвой которой, похоже, стали и вы, архонт ди Падуя, я не могу допустить, чтобы предсказатели бедствий вызывали массовую панику. Большинство неонатов как раз достаточно доверчиво, чтобы верить в такие вещи».
«Понимаю. И они собраны здесь, вместо изгнания, уз крови или превращения в пепел на рассвете… Почему?»
«Пойдем со мной, Федерико». – Ди Падуя отметил внезапный переход на имя, данное ему при крещении, но предпочел воздержаться от комментариев. Он последовал за ней по ступеням на пол основного этажа с молчаливой благодарностью: Суадела, спускаясь, двигалась неторопливо.
«Ты не единственная жертва проклятия, или болезни, или чем там является то, что поразило нас, в моем городе. Несколько личностей, близких ко мне, также пострадали от него».
Это, возможно, означало, что пострадала и она сама, заключил ди Суадела, но он опять не стал комментировать.
«И мы открыли лекарство, Федерико».
Ноги ди Падуи коснулись пола – и на него мгновенно обрушился запах крови Сородичей, текущей из ран от обездвиживающих кольев. Он навалился на него, как ни разу до того не наваливался ни один голод. Зверь в его душе не просто забеспокоился – он прыжком занял место у руля его души, за мгновение и безо всяких предупреждений. Личность, бывшую Федерико ди Падуя, заволокло черным, когда одной рукой архонт еще держался за перила лестницы. Когда у него снова прояснилось в глазах, - точнее, когда он смог снова видеть мир, хотя бы сквозь водоворот крови, ярости и бесконечной жажды, - он стоял на коленях перед первым из пронзенных кольями преступников. Его клыки полностью вытянулись, ощущение от них было почти болезненным. Он трясся от желания глубоко вонзить их в открытую плоть беспомощного вампира.
Но это было недопустимо! Диаблери, вампирская разновидность каннибализма, была худшим из возможных грехов. Она была всем тем, против чего архонт вроде ди Падуи, как предполагалось, должен был выступать. Уничтожение не просто чужого тела, но чужой души – Федерико не думал, что сумеет выжить, имея такое на своей совести.
С расширенными глазами, трясущимися губами и даже челюстью, он обернулся и уставился на Карен Суадела, стоявшую рядом.
«Это единственный выход, Федерико. Верни себе силу, принадлежащую тебе! Почувствуй, как кровь течет сквозь тебя, как и должна! Если ты не исцелишься, то не сможешь помочь нам встретить то, что грядет. Ты нужен Камарилье, Федерико».
Чувствуя, как душа внутри выворачивается наизнанку, Федерико ди Падуя посмотрел вниз, на беспомощного Сородича, лежащего перед ним на полу. И, медленно, очень медленно, он наклонился вперед.
Это было необходимо, а раз это было необходимо, он найдет какой-нибудь способ примириться с этим и двигаться дальше. Достаточно будет всего одного раза…

Где-то над Атлантическим Океаном
При небрежном рассмотрении, самолет выглядел довольно обычно. General Dynamics Gulfstream, модель 400, один из тех реактивных самолетов, что выбирают для себя богатые личности и бизнесмены, которым нужно совершать трансатлантические перелеты независимо от коммерческих авиалиний. Обычно способный с комфортом разместить восьмерых, этот конкретный G-400 отличался несколькими внутренними улучшениями, которые сокращали запас места для пассажиров, но делали полет намного более комфортным для собственника. Задняя половина пассажирского салона была полностью отделена от передней толстой пуленепробиваемой стенкой и тяжелой дверью с засовом, запирающим ее изнутри. Этот внутренний салон не имел окон, но в остальном был оборудован всем, что мог бы потребовать взыскательный путешественник, включая, но не ограничиваясь спутниковым телефоном и интернет-соединением. Несколько стульев, диван и рабочий стол с собранным на заказ персональным компьютером создавали в комнатке ощущение офиса. Маленькие холодильник и телевизор делали ее несколько более похожей на личные апартаменты, хотя пакеты с кровью в холодильнике производили несколько беспокоящее впечатление. У дальней стены находился снабженный подкладкой металлический гроб того типа, что используют для доставки тел через океан, а рядом был спальный мешок для гостя Беккета.
Беккету не слишком нравилось мелодраматическое ощущение от сна в гробу. Вот, скажем, ортопедический матрас, или просто подходящий кусок земли, это всегда пожалуйста. Но, если самолет потерпит крушение в дневное время, он хотел, чтобы рядом было какое-то средство защиты от солнечных лучей (на тот очень маловероятный случай, что он все же выживет в катастрофе), а запечатанный металлический ящик просто был лучшим вариантом решения. Раз уж пришлось потратить многие миллионы на самолет, он собирался предпринять все возможные предосторожности.
Конечно, ему на самом деле вообще не хотелось тратить эти деньги. Хотя Беккета нельзя было назвать бедным, у него не было ресурсов того калибра, что у многих Сородичей его возраста:  он был слишком занят своим личным крестовым походом, чтобы беспокоиться о биржевой игре или манипулировании корпорациями. Но, несмотря на все его швейцарские счета, та сумма, что ушла на самолет, ударила по нему тяжело. Он все еще распродавал свои археологические находки из числа не особо интересных (вроде той, которую он пристроил Виктории Эш), чтобы пополнить свой провисший счет. И все же, учитывая, сколько ему приходилось скакать с континента на континент, что-то было необходимо. Его собственных двух ног (или четырех ног, или двух крыльев, смотря по тому, в каком обличье он находился) хватало для путешествий между отдельными государствами, но для пересечения больших водных пространств они подходили заметно хуже. Для кого-то вроде него полет на рейсовом самолете вариантом не был: достаточно одной задержки рейса, когда его самолет не успеет приземлиться до рассвета, и возникнет куча проблем. Корабли были безопаснее, но не отличались особой скоростью. Всего несколько лет назад он наконец решил, что будет эффективнее обзавестись собственным транспортом.
Зажужжал интерком, словно испуганный майский жук. Беккет, дотянувшись, надавил кнопку: «Что там, Чезаре?»
«Вы велели уведомить вас, синьор, когда охрана найдет служащих. Они нашли».
Беккет сначала кивнул и только потом вспомнил, что гуль не может видеть его из кабины. Они с Капанеем оставили троих носильщиков, затолкав их в служебный туалет в международном аэропорту Саванны, Hilton Head. Он даже украл их бумажники, чтобы все выглядело естественнее. Когда эти трое очнутся, они расскажут, что на них напрыгнули сзади и стукнули по голове.
«Если очнутся» - мысленно поправил себя Беккет, почувствовав быструю вспышку вины. Он немного потерял голову, когда пил из третьего, и, возможно, вытянул слишком много. Питаться в настолько людном месте, как аэропорт, всегда было рискованно, а если бы тела нашли до их вылета, им могли бы его запретить. Но отправляться голодным в полет на дальнюю дистанцию, в котором из еды на борту только пилот, было бы еще хуже. Конечно, в холодильнике был неприкосновенный запас, но зачем рисковать?
Аэропорт, без сомнений, закроют не на один час, пока служба безопасности не удостоверится, что происшествие не было связано с проникновением в комплекс каких-нибудь террористов. Беккет велел Чезаре слушать радиопереговоры в аэропорту (Боже, благослови того приятеля Окулоса, что продал им подслушивающее оборудование дальнего действия, которое сейчас и использовалось), на случай, если кто-нибудь увяжет нападение и частный самолет, покинувший аэропорт два часа назад. Вероятность была невелика, но Беккет не собирался ее игнорировать.
«Очень хорошо, Чезаре. Сообщи, если что-нибудь дальше произойдет».
«Конечно, синьор».
Беккет нахмурился, отключая связь. Он никогда не хотел заводить гуля. Сама эта идея – превратить человека в эмоционального раба, дав ему отпить вампирской крови, - всегда создавала у него смутное ощущение нечистоты. Убийства смертных, хотя он и старался избегать их, насколько только возможно, были частью его природы. Но вкуса к тому, чтобы их контролировать, он, в отличие от многих других Сородичей, так и не выработал.
И все же, когда он приобрел самолет, ему было хорошо понятно, что кто-то должен его пилотировать. Чезаре был безработным пилотом, на которого Беккет наткнулся в Венеции, когда (безуспешно) пытался купить кое-какой еретический текст из коллекции некоего Пьетро Джиованни. Чезаре был весьма умелым пилотом, но еще он был рабом бутылки. Беккет рассудил, что, если этот человек добровольно сделал себя рабом, то пусть от него в этом состоянии лучше будет хоть какая-то польза. Теперь алкоголизм закончился, сменившись намного менее естественным пристрастием. Беккету не нравилась необходимость этого, не нравились прилагающиеся к этому обязательства, и, на самом деле, ему не слишком нравился Чезаре как человек – но, в конечном итоге, этот выход был лучшим из плохих.
«Ты рассказывал мне, - напомнил Капаней, когда стало ясно, что Беккет впал в задумчивость, - об этом Хардештадте, и почему ты выбрал на него работать».
Беккет моргнул, потом очень невесело ухмыльнулся: ««Выбрал» - это, думаю, не очень точный термин, Капаней. У меня совершенно не было выбора».
«Потому, что этот Хардештадт – могущественный член этой Камарильи, о которой ты говорил?»
«Могущественный? Хардештадт был одним из основателей Камарильи, - объяснил ему Беккет. – Почти наверняка он еще и член Внутреннего Круга. Если же нет, он дергает за ниточки многих, кто туда входит. Честно говоря, я бы предпочел вырвать себе оба клыка лезермановскими пассатижами, чем на него работать, но… В общем, говоря с ним, я умудрился ляпнуть ему кое-что, чего совершенно точно не надо было говорить. Сейчас в моих наилучших интересах, чтобы он был мной доволен, и если для этого потребуется некоторое время изображать мальчика на побегушках, значит, пусть будет так».
Если у Капанея и были какие-то трудности с восприятием современных метафор, он хорошо это скрыл: «Но почему нельзя просто спрятаться? Не может быть, чтобы он мог дотянуться до тебя где угодно».
«Не где угодно, но близко к тому. Чтобы я мог от него спрятаться, мне пришлось бы уйти в какое-нибудь действительно темное место и в нем оставаться. А если бы я так поступил, то не смог бы вести мое собственное расследование».
«А. – Капаней откинулся назад, и по его выражению можно было предположить, что к этой идее он и подводил разговор. – Значит, ты делаешь это не только от его имени, но и от своего собственного. Это часть того же квеста, с которым ты был в Египте, верно?»
«Квест. Рыцарское искание. Интересный выбор слов. – Беккет улыбнулся своим мыслям. – Но, в конечном итоге, довольно точный».
«Да, полагаю, это так» - ответил он.
«Так почему ты это делаешь? Это не для чьей-то чужой выгоды, очевидно. Почему ты так странствуешь, так ищешь? Что ты надеешься обрести?»
«Он действительно хочет, чтобы я ответил на этот вопрос?» Они уже месяцы были спутниками по странствиям, но друзьями их это не делало. Они были Сородичами, и для них доверие было почти столь же чуждой идеей, как солнечные ванны.
И все же у Беккета нечасто была возможность обсудить с кем-то свои мотивы. В конце концов, это позволило бы ему самому четче их для себя сформулировать.
«В значительной степени, - начал он, рассеянно перебирая пальцами по солнечным очкам, что он держал в руках, и явно не замечая этого очень человеческого жеста, - это все ради самого процесса решения проблемы. Складывания мозаик в единое целое. Я нахожу интеллектуальные и эмоциональные стимулы почти столь же приятными, как хорошая кормежка. Они поддерживают мою остроту, не дают мне пресыщаться. – Уголки его рта печально дернулись вниз. – Заставляют меня чувствовать себя полезным, как будто я действительно трачу свое бессмертие на то, чтобы чего-то достичь».
Капаней слегка улыбнулся: «Подобное достижение всегда ценно и само по себе. Но ведь это не единственная твоя причина, не так ли?»
Беккет на мгновение потерял мысль, удивляясь вампиру, который сидел перед ним. Хотя по смертным меркам Капаней был сдержанным, в сравнении с другими старыми Сородичами его эмоции, казалось, буквально перехлестывали через край. Большинство старейшин со временем начинали выглядеть нечеловечески – не из-за изменений внешности, но из-за того, как они вели себя, как двигались. Они переставали делать все те мелкие случайные движения, что делают люди: жестикулировать, моргать… Некоторые вообще переставали менять выражение лица иначе как сознательно напоминая себе его сменить.
У самого Беккета было немного больше смертных манер, чем у большинства вампиров его возраста. Он сознательно вырабатывал их – в основном, в противовес нечеловеческим чертам и привычкам, что он выработал с годами. Но Капаней был почти таким же выразительным, как Беккет, и при этом был существенно старше.
«Ты прав, - наконец отозвался Беккет, мысленно встряхнувшись. – Да, это не единственная причина, по которой я делаю то, что делаю. Я ищу истину о нашем прошлом, и о нашем происхождении, как способ понять нас. Не просто нас – себя самого».
«Что ты имеешь в виду? Как понимание Каина или Третьего Поколения поможет в этом?»
«Я полагаю, - сказал Беккет, наклоняясь вперед: тема начала его увлекать, - что «Каин», как его знают Сородичи, не существовал. Рассказы о Каине, и Авеле, и Геенне – все это апокрифы. Миф и метафора».
Глаза Капанея расширились: «В мое время о подобном невозможно было бы и помыслить. Наша история, как ее передавали Книга Нод и наши жрецы пепла, была столь же несомненной, как рассвет на следующее утро».
«Точно. И в этом и состоит проблема. Большинство Сородичей, которые вообще этим занимаются, смотрят на это, как на историю. Никто не задерживается, чтобы поразмыслить, что оно все значит».
«А ты желаешь знать, что оно значит».
Беккет кивнул: «Может, я и не верю, что мы происходим от земледельца – убийцы, но откуда-то мы происходим. И, учитывая довольно необычную природу наших способностей, это происхождение, совершенно точно, и близко не имеет ничего общего с эволюцией или естественным отбором. Что-то создало нас. Может, это был Бог. Может, что-то еще. Я не знаю. Но я знаю, что у этого должна была быть какая-то цель. Что мы были созданы по какой-то причине, и эта причина – нечто большее, чем желание какого-нибудь гневного божества обрушить бич на спину согрешившего человечества.
Я должен понять, откуда мы пришли, Капаней, потому что лишь так я смогу понять, почему мы существуем. Я искренне верю, что это отсутствие понимания, по крайней мере, отчасти ответственно за нашу неспособность сотрудничать друг с другом хоть сколько-нибудь продолжительное время, за постоянные интриги, махинации и войны людей вроде Хардештадта. Бессмертие без цели есть, должно быть, величайшее проклятие из вообразимых, и именно от него я намерен освободить себя самого, и остальных Сородичей тоже, если они станут слушать.
Без понимания, Капаней, все остальное – не более чем пепел и пустой звук».
Какой бы ответ ни мог предложить Капаней, их беседу грубо прервало внезапное ощущение летаргии, которое накатило на обоих. Они едва успели забраться в свои постели – Беккет в гроб, Капаней, соответственно, в спальник, - прежде чем поднимающееся солнце не загнало их в спячку.
Записан
Верую. Воюю. Врачую.

Averard

  • Пользователь
  • **
  • Пафос: 15
  • Сообщений: 65
    • Просмотр профиля
Gehenna: the Final Night
« Ответ #12 : 22 Ноябрь 2012, 13:19:48 »

Замок Сфорческо
Милан, Италия
Когда-то бывший могучей крепостью, способной устоять почти под любой атакой, в современную эпоху замок Сфорческо был осажден толпой иного рода – туристами. В его стенах располагались многочисленные музеи и библиотеки, включая прославленный Museo d’Arte Antica, и каменные полы от рассвета до заката отражали эхо шагов персонала и тысяч людей, которые приходили из ближних и дальних земель, чтобы увидеть реликвии ушедших эпох.
Ночью замок Сфорческо, разумеется, был полностью закрыт для публики. Те, кто сейчас стоял в одной из его высоких сводчатых галерей, «публикой» не были. В любую другую ночь сразу несколько каких-нибудь Сородичей из числа тех, что населяли Милан, вполне могли оказаться в этих залах, симулируя восторг от живописи и скульптуры, чтобы произвести впечатление на собратьев художественным вкусом и культурностью. Замок Сфорческо был известен как Элизиум, один из нескольких в пределах Милана, в его пределах Сородичи могли собираться, не боясь насилия или враждебности – по крайней мере, открытых. Двор князя Джангалеаццо помещался не в нем, но замок был вторым по популярности местом собраний среди вампиров, озабоченных продвижением в обществе.
Сегодня он по большей части пустовал. Джангалеаццо назначил на эту ночь собрание двора, в другом месте и с началом в полночь, так что верхушка Сородичей города проводила эти ранние ночные часы за подготовкой. Это оставляло для Джангалеаццо время, чтобы посетить Сфорческо по собственной надобности. Сейчас он стоял в одной из галерей поменьше, в основном занятой бюстами и другими мелкими скульптурами итальянского прошлого, которые, казалось, безо всякого порядка были расставлены по комнате на постаментах. Их наличие мешало князю ходить туда-сюда с почти маниакальным видом, но он все же находил место для маневра, и его шаги выбивали по полу частую дробь.
Образец итальянского джентри, Джангалеаццо носил волосы зачесанными назад, был одет в костюм военно-морского темно-синего цвета из наилучшего шелка и не имел на себе украшений, кроме кольца на пальце. Даже в слабом освещении этой комнаты оникс в кольце то и дело вспыхивал.
Второй и последний посетитель комнаты, который тоскливо смотрел на коленные чашечки ходящего взад и вперед вампира и периодически размышлял о том, как было бы здорово их поломать, выглядел в этом окружении настолько неуместно, насколько было возможно. Он был одет в джинсы, кроссовки и кожаную куртку – хотя, в качестве дани формальной оказии, он сменил свою обычную мотоциклетную косуху на кожаное полупальто спортивного фасона. По той же причине сегодня на нем не было обычной бейсболки, и его голова без привычного убора казалась голой. Через плечо у него была матерчатая спортивная сумка – кое-какие вещи, без которых он никогда не путешествовал.
Наконец, уже выведенный из терпения и не желая ждать, пока князь заговорит, он понял, что не может больше выносить частого звука шагов. «Крутой ритм, - сообщил он, становясь на пути Джангалеаццо, - но я не смогу под него танцевать».
«Скажите мне, архонт Белл, - Джангалеаццо едва успел остановиться, чтобы не врезаться в более крупного вампира, и его ответ звучал очень резко, - что ваши вышестоящие предлагают делать по поводу этого?»
Вся до капли сила воли потребовалась Тео Беллу, архонту юстициария Ярослава Пашека и, как казалось в последние ночи, еще одним мальчиком на побегушках у Камарильи, - чтобы не ответить «уроки музыки». Вместо этого, чувствуя, как в его голове раздается эхо слов «манеры» и «дипломатия», он ответил бледной улыбкой.
«Мои вышестоящие занимаются расследованием. Мы и раньше имели дело с проклятиями и болезнями крови, и этот случай не должен оказаться…»
«Избавьте меня от банальностей, архонт! Я вам не какой-нибудь невежественный неонат, чтобы меня можно было утихомирить пустыми обещаниями чудесных исцелений или одурачить явным враньем о чуме и море! Это не просто какое-то заболевание, и Внутреннему Кругу это чертовски хорошо известно!»
«Иисусе, ну началось…»; «И что же, по вашему мнению, происходит, князь Джангалеаццо?» - Сквозь стиснутые зубы поинтересовался Белл.
«Вы действительно настолько слепы, архонт Белл? Все знаки проявляются. Старейшие по крови угасают ночь за ночью, и, если верить слухам, одна лишь кровь других Сородичей способна облегчить их слабость. Красная Звезда светит ярче – и еще ярче, как мне говорят, для тех, кто обладает даром высшего зрения, но изменение заметно даже мне. Вы действительно не способны увидеть, что на нас надвигается Геенна?»
«Геенна – это миф, князь. Нас ожидает офигенно большая буча, это я вам точно говорю, но…»
«Белл, я оставил Шабаш потому, что не переваривал того, чем он стал, и чем он заставлял стать меня. Однако я исходил из того, что ваши главы готовы разбираться с Древними, когда они восстанут, что их слова о мифах и легендах нужны лишь для усмирения младших поколений. Если же это не так, если Внутренний Круг собирается зарывать головы в песок даже тогда, когда перед ними предстает столь очевидное свидетельство, - тогда, возможно, мне стоит пересмотреть мое прошлое решение. По крайней мере, Меч Каина не лишен глаз».
Белл моргнул, всего один раз, медленно, намеренно показывая, что обдумывает услышанное только что. Потом, так же медлительно, он сделал несколько шагов вперед оказался нос к носу с Джангалеаццо – почти буквально.
«Князь, - сказал он, низким и тихим голосом. – Я не хотел быть здесь этой ночью. Я несколько месяцев провел в самом центре целого урагана дерьма совершенно эпического масштаба. Меня послали в Европу, даже близко не дав понять, что мне предстоит делать, велели ждать дальнейших клятых указаний, а потом сказали, что, пока я здесь,  мне нужно заскочить в Милан и уладить ваши жалобы. «Попытайся умиротворить его беспокойство» - сказали они мне. Так вот, после того, что я только что услышал, что-то там «умиротворять» мне совершенно не интересно.
Я устал. Я привык к тому, что в это время как раз встает солнце. У меня нет ни малейшего ебаного понимания того, почему именно я оказался по эту сторону океана, кроме того, что все остальные чертовы архонты из этих краев оказались слишком заняты чем-то еще, чтобы заняться той хуйней, что предстоит мне, что бы это ни было. И вот тут, внезапно, князь Камарильи стоит передо мной и прямым текстом говорит, что хочет слиться.
В общем, смотри, князь, как оно получается. Когда ты пришел в Камарилью и принес с собой свой город, это была крупная победа. Если юстициарии выяснят, что все это на самом деле было замыслом Шабаша, а тебя пришлось замочить как шпиона, то это окажется крупным промахом. Куча народу потеряет лицо, по-крупному. Но, - и вот тут становится прикольно, - промах будет не таким крупным, как если бы тебе удалось уйти назад в Шабаш.
Я, бля, достаточно ясно выразился?»
«Вы… Вы не можете говорить со мной в таком тоне!» Джангалеаццо орал, брызгая слюной – действительно редкое дело для вампира его возраста и с его самоконтролем, обычно идеальным. Он был старейшиной, который хладнокровно отдал весь свой город в руки враждебной секты, люди которого по его велению истребили всех, кто был верен Шабашу и на тот момент находился на территории Милана. Белл осознал, что князь, чтобы оказаться настолько потрясенным, должен искренне верить в близящийся конец света.
«Либо так, либо его тоже поразила эта хрень с кровью, которая бродит вокруг. В любом случае, надо донести до него мою идею».
«Могу, и говорю, - ответил Белл вслух. – Поскольку я собираюсь сделать тебе одолжение и притвориться, что я не слышал всей этой беседы – если только ты потом не сделаешь что-нибудь тупое и не заставишь меня о ней вспомнить – думаю, с тебя причитается в смысле простить мне некоторую некультурность по части высокой дипломатии».
Белл отступил на два шага от ошеломленного князя: «Итак, - продолжил он, - я заверяю вас, что Камарилья тщательно и с полной серьезностью расследует это дело, и она благодарна за внимание к нему, выказанное лояльным и доверенным князем Милана. Мы будем держать вас в курсе дел, а если у вас будет что-то, что сможет помочь ходу расследования, пожалуйста, обратитесь к нам в любое удобное для вас время».
Джангалеаццо ощерился, затем развернулся на каблуках и быстрыми шагами удалился через ближайшую дверь, а Белл остался сомневаться, нельзя ли было уладить ситуацию каким-нибудь способом получше.
«Да ну нахуй. Это был лучший способ из тех, которыми уладить ситуацию мог я. Если хотят корректности, пускай ищут еще кого, чтобы сюда приперся. У меня и других дел…»
Глаза Белла слегка сузились – это было совершенно незаметно для кого угодно, кто в это время не глядел прямо ему в лицо. Ничто другое не выдало того, что архонт внезапно напрягся. Он со скучающим видом сделал несколько шагов среди бюстов и скульптур, остановился, чтобы рассмотреть какую-то получше, присел, кладя сумку на пол…
И комнату сотряс раскат рукотворного грома, когда он поднялся на ноги, держа в руках SPAS-15, полуавтоматический дробовик. Оружие изрыгнуло в потолок настоящее облако крупной картечи. Полетели обломки камня; на потолке и нескольких статуях остались отметины. Белл надеялся, что их можно будет отреставрировать, но боязнь попортить предметы искусства не остановила бы его. Не в этот раз. Не когда противником оказалась она.
Покров теней, который делал темноволосую женщину невидимой для обычного зрения, испарился, когда она нырнула из угла – где щупальца тени поддерживали ее на высоте нескольких футов от пола – и прочь от облака жалящего металла. Она упала на ковер, перекатилась и поднялась на ноги быстрее, чем человек успел бы моргнуть. Ее руки поднялись вперед в защитной стойке, вокруг ее тела и рук заклубилась тьма, делая попытки прицелиться в какую-то конкретную часть ее тела сложнее.
«Польщена встречей, архонт Белл»
«Сдохни, архиепископ».
Про себя Люсита выругалась, но на ее лице не промелькнуло и следа раздражения. Она еще раз перекатилась, уходя из-под картечи, которую Белл отправил в ее направлении. Она знала об архонте по его репутации: так называемый «Мочила Б» был широко известен в рядах американского Шабаша, и слава о его возможностях достигла и Арагона. И все же она была вполне уверена, что он не должен был суметь заметить ее сквозь ее укрытие. Это могло объясняться лишь очередным проявлением непостоянства ее способностей, как и ее слабеющий контроль над тенями. Белл был хорош для своего возраста, возможно, он был лучшим среди сверстников, но она была почти в шесть раз старше. На пике своей формы она, несомненно, сделала бы его, хотя схватка не была бы легкой. Но при нынешнем раскладе у нее были серьезные проблемы.
Белл, со своей стороны, достаточно слышал о наводящей ужас Люсите, чтобы теперь выкладываться меньше чем на сто процентов. Среди архонтов Люсита была почти легендой: независимый игрок в войне сект и каменно-хладнокровный убийца. Теперь, когда она связала судьбу с Шабашем, это уважение было смешано с немалой долей ненависти – и страха. Белл знал: если он даст ей хоть миг, чтобы получить преимущество, то он мертв. Знал он и о том, что его дробовика никак не хватит, чтобы уничтожить Ласомбра, хотя пришедшая в голову или грудь порция картечи способна замедлить кого угодно. Выпуская третий заряд в быстро перемещающееся облако тьмы – все, что он мог увидеть от архиепископа – он уже несся по комнате, петляя среди статуй, и сила его крови разгоняла его до скорости, невообразимой смертным. Люсита, однако, была почти такой же быстрой, и один из пьедесталов позади нее, приняв выстрел на себя, разлетелся почти в пыль.
Белл обернулся для четвертого выстрела, но Люсита внезапно оказалась над ним, вновь удерживаемая в воздухе конечностями из тьмы. Щупальце метнулось вперед, обернулось вокруг дробовика, и комнату наполнил звук сминаемого металла: оружие начало гнуться, сдавленное посредине: «Посмотрим, чего ты стоишь без игрушек, архонт Белл».
«Окей». – Даже в спокойном состоянии Тео Белл был в несколько раз сильнее любого смертного. Теперь, в бою и с несущейся по жилам кровью, он был еще сильнее. Не выдав своего намерения ни одним движением мышцы, он внезапно и резко дернул на себя дробовик – и Люситу, которая была связана с ним щупальцем и не успела отцепиться. С силой сваебойной машины он ударил кулаком вверх и достал череп врага.
Несмотря на сверхъестественную живучесть Люситы, кость треснула. Мир вокруг нее, казалось, поплыл и замигал, словно Бог начал то включать, то выключать свет с большой скоростью. Она ощутила пол под спиной, поняла, что приземлилась, почувствовала, что ее контроль над тенью ускользает, и щупальца исчезли. В последний раз, когда она получила удар такой мощи, его нанес Левиафан – существо Бездны, обитающее под убежищем ее сира, кардинала Монкады. Она не думала, что какой-либо еще вампир когда-нибудь доставал ее с подобной силой.
Но Люсита была слишком опытна и слишком хорошо тренирована, чтобы позволить себе потерять ориентацию от боли и замешательства – даже от столь сильных. Когда архонт склонился над ней с обломком деревянного пьедестала в руке, она откатилась назад и пнула Белла в подбородок обеими ногами, тем же движением подняв себя на ноги в прыжке. Она приземлилась на широко расставленные ноги и с руками, выставлеными перед собой. Белл, которого сильно шатнуло от пинка, почти не уступавшего по силе его удару, все же сумел восстановиться с такой же скоростью, как она, и теперь стоял перед ней, изготовив и кол, и кулак.
Люсита двинулась вперед – и резко остановилась, захваченная внезапным приступом тошноты. Подобного с ней не бывало со времен смертной. Ощущение прошло почти так же быстро, как появилось, но напугало ее сильнее, чем любое мыслимое действие Белла. Если ее недуг, чем бы он ни был, продолжал нарастать, если он был способен проявиться так внезапно и посреди боя, то она просто не могла себе позволить схватку с настолько могучим врагом, как архонт. По крайней мере, пока она не сможет лучше разобраться с тем, что с ней происходит.
Люсита почувствовала, что пришло время применить необычную тактику: начать говорить правду.
«Белл, послушай. В этом нет нужды. Сегодня ночью я здесь не как твой враг».
«Точно. Лучший убийца Шабаша случайно оказался в городе того, кого Шабаш считает своим главным предателем. Не знаю, что ты обо мне слышала, но я не настолько тупой».
Прежде, чем предложение отзвучало, Белл нырнул вперед, направляя в голову Люситы боковой удар кулаком. Если бы она сблокировала его, как инстинктивно сделали бы многие бойцы, то открыла бы левую сторону груди для кола, удар которого последовал спустя долю секунды.
Но Люсита была одной из лучших, и она поняла обманное движение чуть ли не раньше, чем Белл его начал. Вместо того, чтобы блокировать, она пригнулась под обоими ударами и широко размахнулась ногой, вышибая ноги из-под Белла. Тот жестко приземлился на спину, но мгновением позже сгреб себя на ноги – пусть не так грациозно, как Люсита до того, но не менее действенно. Он ожидал, что ему, поднимаясь, придется отбивать атаку, и удивился, обнаружив, что Люсита не воспользовалась преимуществом. Более того, она отступила на несколько шагов назад.
«Белл, послушай. Я здесь не за Джангалеаццо». – Это было более или менее правдой. Казнь князя-предателя не была ее основной задачей в Милане. Она всерьез подумывала убить его в качестве маленького приятного дополнения, но упоминать об этом не собиралась.
Если бы заявление Люситы не было подкреплено ничем, кроме ее честного слова, Белл бы уже атаковал вновь. Но от него не ускользнул тот факт, что схватка проходила немного слишком хорошо, по крайней мере для него. Люсита занималась подобными вещами, если он правильно помнил (а он помнил правильно), так что сейчас ему уже должно было быть больно. Должно, но не было. И если это означало то, что Белл думал по этому поводу, то внезапно стало очень важно узнать больше. Он ни на мгновение не ослабил осторожности, но наступать все же не стал: «Ну ладно. Так почему ты здесь?»
Люсита на мгновение усомнилась, стоит ли ему говорить, но решила, что вреда от этого не будет. Даже если лично он не знал того, что она ему скажет, то его начальство наверняка уже знало. Про Камарилью можно было говорить что угодно, но Люсита знала, что шпионы у этой секты эффективные.
«Несколько старейшин Шабаша в последние недели пропали. Остальные ослабели, словно атакованные изнутри. Я предполагала, что это может быть первой ступенью какого-нибудь наступления Камарильи, возможно, какой-нибудь проклятый ритуал Тремер. И, будь все так, ваши люди, вероятно, связались бы с Джангалеаццо, получить от него закрытую информацию о европейских силовых центрах Шабаша. Я здесь в целях разведки, Белл, и ничего больше».
«И у могучего архиепископа Арагона не нашлось миньонов, которые могут сбегать по поручению?»
«У могучего архиепископа Арагона нет миньонов, которым бы она доверила дело подобной важности, хотя твои руководители явно мыслят по-другому».
Белл нахмурился. На самом деле он не хотел ей верить. Он хотел, чтобы это оказалось очередным трюком, ее попыткой скрыть тот факт, что слабость крови, поражающая Камарилью, на самом деле была затеей Шабаша. Но Люсита не только утверждала, что старейшины Шабаша испытали эту слабость, она, похоже, сама страдала от некоторых ее симптомов. Хотя мысль об этом плохо укладывалась в голове, у него возникло ужасное подозрение: Люсита говорит ему правду, или, по крайней мере, часть правды. Но если Камарилья не была ответственной за происходящее (а он был вполне уверен, что не была), и Шабаш тоже не был ответственным за него, то что оставалось?
Способности Люситы шли на убыль – но все еще оставались выдающимися. Что важнее, она умела извлекать преимущество из того факта, что противник отвлекся. Едва Белл открыл рот, чтобы задать еще один вопрос, Люситу, точно занавесью, окутали тени.
Когда они истаяли, Белл остался один с разнесенным музеем и предстоящими объяснениями.

Снаружи Музея Доисторической Антропологии
Монако
В среднем на дождливую погоду в Монако приходилось около шестидесяти дней в году. Нынешняя ночь не относилась к средним. С небес рушились потоки воды, словно кто-то перевернул город набок, и Средиземное море оказалось над городом, а не под, как обычно. Пешеходы – в основном туристы, но и кое-кто из местных, - бежали по гостиницам и домам; и зонтики, и всеми любимые газеты-поверх-головы оказывались более или менее бесполезны против подобного потопа.
Даже сейчас, спустя час после рассвета, из музея выходило небольшое количество людей – в основном персонал, разделавшийся с вечерними делами и бегущий домой. Никто из них не знал, что кое-кто рассматривает именно их, а не экспонаты, о которых они заботились.
Через дорогу, крохотными немигающими глазками глядя на выходивших из дверей библиотеки, висела на ветке дерева большая черная летучая мышь. Она была совершенно неподвижна и лишь изредка ежилась, пытаясь стряхнуть со своего меха хотя бы часть воды.
В подобые моменты Беккету хотелось, чтобы вампиры были так же равнодушны к сырости, как к жаре и холоду. Мех помогал, как помогало и то, что он не чувствовал холода от дождя, но это не отменяло того факта, что он чувствовал себя чрезвычайно жалко. При большинстве других обстоятельств он бы уже давно сдался и решил заняться этим делом в какую-нибудь другую ночь.
Но они с Капанеем были в Монако уже почти две недели, следуя по ниточкам и по большей части возвращаясь с пустыми руками. Самира нигде не удавалось найти, будь то в его убежище или на его местах обычного пребывания (тех, о которых Беккет знал, по крайней мере). Не удавалось Беккету и откопать кого-нибудь из других Тремер, живущих в Монако. Когда он последний раз беседовал с Самиром, на всю страну, предположительно, приходилось всего трое Тремер. Но в стране, размеры которой были меньше, чем размеры большинства мегаполисов, найти кого-нибудь из трех конкретных вампиров не должно было быть такой уж невозможной задачей.
Наконец, Беккет наткнулся на другого вампира, который, в обмен на несколько сотен (выплаченных фишками казино) сообщил ему, что у одного из других Тремер Монако был гуль – по фамилии Рево, имени вампир не знал, - который работал в Музее Доисторической Антропологии. Если хоть кто-то в стране знал, где искать отсутствующих чародеев, и если предположить, что гуль сам не исчез вместе с ними, то он должен был знать.
И вот теперь Беккет, летучая мышь, смотрел, как уходят сотрудники музея. Их лица были в основном скрыты зонтами и другими средствами защититься от дождя. Он пытался найти человека, на которого у него не было даже внятного описания внешности. Беккет в попытке поднять себе настроение представил, как он слетает туда вниз, у всех на глазах превращается обратно в человека и, с интонациями Бела Лугоши, заявляет: «Я здесь за Рево». Он пронзительно пискнул: у рукокрылых это сходило за смех.
И затем, внезапно, Рево оказался на улице, замыкая маленькую процессию сотрудников, выходивших из музея. Он выглядел совершенно обыденно: мягкие коричневые волосы, мокрые от дождя, облепляли голову; дешевый костюм с распродажи – тело; на носу сидели очки. Беккет никогда бы его не заметил, если бы не его манера держаться и вороватый, отчаянный взгляд. Его глаза метались то туда, то сюда, словно ища пути к бегству, они были сощурены от дождя и ветра, и налиты кровью. Он сильно сутулился и волочил ноги, словно больной, понемногу оправляющийся от вируса. Возможно, этот человек просто был болен, но Беккету так не казалось. Он выглядел, как наркоман в ломке, но ему требовалось больше, чем затяжка никотина или доза.
Беккет последовал за ним, трепыхаясь в ночном небе. Дождь делал затею сложной, мешая эхолокации и отяжеляя крылья, но, к счастью, идти было недалеко. Всего несколько кварталов, и он уже заворачивал в дешевый (по крайней мере, по меркам Монако) многоквартирный дом. Через две минуты в одной из квартир четвертого этажа зажегся свет.
Окна были плотно закрыты от дождя, нигде не находилось места, чтобы могла пролезть мышь. Но, с другой стороне, Беккет не был ограничен одним сменным обликом. Он впорхнул в окно какой-то другой квартиры, открытое и ведущее в комнату без света, и сконцентрировался. Усилие, которое потребовалось, чтобы принять этот новый облик настолько быстро, много отняло: он бы вспотел, будь это обличье способно потеть, и он знал, что ему придется найти пищу до конца ночи. Мир стал серым, а затем растворился, когда зрение Беккета сменилось на чувство, больше похожее на осязание.
Сидя в большом кресле перед телевизором, включенным на каком-то платном канале, Рево не заметил, как в комнату сквозь окно вползла неестественная полоса тумана. Не услышал он и мягких шагов Беккета по ковру за спиной. Он почувствовал, что не один, только когда на его горло легли бритвенно-острые когти.
«Вечер, - сказал ему Беккет на безупречном французском. – Где часовня?»

Записан
Верую. Воюю. Врачую.

Averard

  • Пользователь
  • **
  • Пафос: 15
  • Сообщений: 65
    • Просмотр профиля
Gehenna: the Final Night
« Ответ #13 : 22 Ноябрь 2012, 13:21:08 »

На бульваре Мельниц
Монте-Карло, Монако
Вернувшись в комнату гостиницы за сумкой, сытый от крови гуля, Беккет стоял перед большим, но непримечательно выглядящим домом на задворках Монте-Карло. Ворота на территорию были открыты, и ни в одном окне не было света. Дождь спал до разражающей мороси, но гром и молния все еще периодически раскалывали небо.
«Ну разумеется, - подумал Беккет. – Какой же это покинутый дом с колдовством без «темной ночи с бурей и дождем», в самом-то деле».
Он коротко порадовался, что Тремер насадили вдоль линии забора несколько кустов. Это позволит ему разложить всю лавочку на газоне, не особо боясь, что его увидят с улицы. Он с полным правом ожидал, что у часовни будет несколько линий чародейной защиты, и вовсе не был настолько глуп, чтобы пытаться зайти внутрь, предварительно с ними не разделавшись.
Проблема была в том, что близкое рассмотрение не показывало никакой защиты подобного рода. Он оглядел дом всеми своими обостренными чувствами, включая способность видеть ауры. Он потратил некоторое время, осматривая землю на предмет мистических отметин, знаков, символов – чего угодно, что казалось неуместным и могло выдать барьер. Наконец, он просто простоял несколько минут, молча глядя на дом перед собой. Либо гуль соврал о местонахождении часовни (маловероятно, если учесть, насколько отчаянно он жаждал хотя бы попробовать кровь Сородича, что и предлагал ему Беккет), либо Тремер оставили место без защиты.
Либо же кто-то еще успел прибраться.
Беккет вслух обругал себя. Какого черта он об этом не подумал? В Камарилье знали, что Тремер исчезли: ебаный стыд, сам Хардештадт при нем об этом упоминал! И как он не додумался, что они позаботятся пройтись по адресам и подчистить все, что могли оставить после себя чародеи, пока это не успел сделать Шабаш или, что еще хуже, какие-нибудь сильно смелые смертные?
Вероятность найти внутри что-нибудь, что подскажет, куда делись Самир или остальные Тремер, таким образом, становилась почти нулевой. Но никакой нити получше у него все равно не было. Почему бы по ней и не пройтись.
Взвешивая каждый шаг, не моргая, непрерывно принюхиваясь на случай, если кто-то обнаружится рядом, Беккет приблизился к парадной двери дома. На какой-то момент он оказался близок к панике, когда, как ему показалось, заставил сработать какой-то оберег или другое мистическое средство защиты, оставшееся незамеченным. Его руки начали с невероятной силой чесаться, и он содрал перчатки, готовый увидеть, как они вспыхивают, или теряют цвет, или отгнивают, или что-нибудь еще. Тем не менее, они выглядели довольно обычно (насколько обычно могут выглядеть руки с когтями, покрытые мехом), а зуд прошел почти так же быстро, как начался. Когда прошло несколько минут, а ощущение не вернулось, Беккет мысленно пожал плечами и двинулся дальше.
Дверь была заперта простым замком, и на его вскрытие у Беккета с его отмычками ушло меньше минуты. Так себе безопасность. Он мог лишь предположить, что у Тремер, пока они здесь жили, были в наличии более мощные защитные средства. И все же его удивляло то, что команда чистильщиков Камарильи оставила дом настолько доступным, хотя всегда была вероятность того, что они пропустили нечто, не предназначенное для чужаков. Что-то было очень, очень не так.
Дверь, слегка скрипнув, повернулась на петлях, открыв узкую прихожую. В ней не было ковра, а единственным украшением стен была картина в абстрактном стиле. Фигуры на ней почти гипнотизировали, и Беккет понял, что, если смотреть уголком глаза, странные цвета и контуры складываются в знак треугольника-и-квадрата-в-круге, символ клана Тремер. Мило.
Дверные проемы открывались в обе стороны помещения, но не вперед. Беккет мог лишь заключить, что подобная конструкция была предназначена для обороны: короткое, стесненное пространство, в котором незваный гость не мог нормально маневрировать, пока защитники…
ЛОЖИСЬ!!!
Беккет давно уже научился доверять инстинктам. Они были острыми, и, дополненные его способностями не-мертвого, часто предупреждали его об опасностях, которые оставались незамеченными даже для его ночного видения и обостренных чувств. Так что, когда все его нутро крикнуло ему, что лучше всего сейчас быть на полу, он не мешкал ни секунды.
Когда Беккет воткнулся носом в паркет, прихожую сотряс грохот, и что-то, полыхнув над его головой, проделало дыру в двери позади. Беккет вскочил, глаза его горели даже ярче обычного.
«Белл». С их первой встречи с архонтом прошло уже довольно много времени, но забыть этого парня было не так-то легко.
Тео Белл, теперь одетый в привычные ему бейсболку и косуху, направлял для второго выстрела ствол помповика двенадцатого калибра. Беккет не знал, что Белл был вооружен помповиком, так как не смог починить поломанный Люситой полуавтомат, и Беккета это не интересовало. Деловой взгляд на вещи говорил, что и помповик представляет собой достаточную угрозу.
За долю секунды в голове Беккета пронеслась, вальсируя, череда мыслей. Во-первых, Хардештадт, очевидно, в итоге решил, что он представляет собой слишком большую угрозу, хотя и непонятно: то ли из-за того, что Беккет уже знал, то ли из-за того, что мог узнать еще. Во-вторых, раз Белл уже начал стрелять, значит, возможность взять Беккета живым он не рассматривает; учитывая собственные Беккета возможности, это могло быть весьма мудро. И в-третьих…
В-третьих, Беккету было некуда деться. Он не мог бежать: даже если бы он по дороге каким-то чудом сумел не поймать в спину заряд-другой картечи, Белл, несомненно, был быстрее него. Он все еще не достиг тех дверей, рядом с которыми стоял архонт, так что не мог уйти ни в одну сторону.
Оставалось одно направление – вперед. «Черт, будет больно…»
  По его венам понеслась кровь, давая ему всю дополнительную скорость и ловкость, что только можно. Беккет рывком вскочил на ноги и метнулся вперед. Вместо того, чтобы двигаться по прямой, он на ходу швырнул себя на левую стену и, следуя возвратному импульсу, качнулся вправо.
Как он и надеялся, первый выстрел Белла пробил глубокую дыру в левой стене, у которой Беккет был мгновением раньше. Второй, к несчастью, достал Беккета аккурат в левое плечо.
В Беккета и раньше попадали, но даже его прочная шкура не смогла полностью защитить от такого мощного оружия на таком небольшом расстоянии. Боль от кусочков металла, рвущих его плоть, заставила его зубы сжаться, его Зверя подняться из глубины души. Стремление бежать прочь от дикой боли почти одолело его – он почувствовал, как его ноги дрогнули на бегу, - но желание оторвать руки-ноги источнику этой боли было еще сильнее. Глубокий звериный рык вырвался из глотки Беккета, и его когти прорвали кончики пальцев на его перчатках. Архонт или нет, как смело это наглое существо грозить ему? Ему?! Старейшине вдвое старше самого Белла!
Пытаясь удержать Зверя на более или менее коротком поводке (против врага вроде Тео Белла потребуется весь здравый рассудок, сколько есть), Беккет нырнул вперед. Дробовик выстрелил еще раз, левее того места, где он уже находился, и после этого он обрушился на архонта. Он услышал стук, когда выбитый дробовик упал и прокатился по полу, а потом уже не видел и не слышал ничего, кроме врага перед собой.
Белл со своей скоростью почти сумел уклониться от атаки. Он шагнул назад, и когти, которые вполне могли бы вырвать его сердце, всего лишь прочертили по его груди кровавые полосы. Беккет знал, что рана должна адски болеть – но, если и так, архонт не подал ни малейшего вида. Белл начал бить, наносить чудовищно сильные и при этом молниеносные удары кулаками, локтями и коленями. Он действительно был намного быстрее Беккета, и сильнее, но Беккет мог выдерживать трепку совершенно богомерзкой силы. Черт, да одного попадания в плечо многим Сородичам хватило бы, чтобы лечь. Беккет знал, что теперь бой представляет собой гонку: сумеет ли он нанести решительный удар когтями прежде, чем Белл измолотит его до отключки, торпора или чего похуже.
Ощущение было, словно Беккет попал под град, только градины были размером с мусорные контейнеры. Все его тело тряслось, кости протестующе выли, а архонт наносил удар за ударом с такой скоростью, что Беккет и надеяться не мог блокировать или уклоняться. Все, на что его хватало – защищать руками грудь и лицо да высматривать дыру в защите врага.
Он еще раз подумал о бегстве, но с ярящимся Зверем внутри и непрерывными ударами снаружи он просто не мог сконцентрироваться, чтобы сменить облик на более пригодный для бегства. Вместо этого он неожиданно извернулся и впечатался в Белла здоровым плечом, сбивая того с ритма. Он надеялся, что так выиграет момент для собственной атаки, но Белл, хотя и шатнулся, сгреб Беккета – одной рукой за горло, другой за ремень, - и впечатал его в потолок. Вокруг них посыпались куски гипсокартона и уплотнителя, а так же щепки от несущей балки. Беккет почувствовал, как хватка архонта сжимается у него на горле, и усомнился: хватило бы Беллу силы оторвать ему голову, или он просто собирается переломить Беккета через колено?
Ждать и выяснять на опыте он не собирался. Беккет наощупь схватился за обе руки Белла – когтями вперед. Его большие и указательные пальцы встретились между костями предплечий Белла.
Тогда архонт взвыл и отшвырнул Беккета вниз по коридору, не думая ни о чем другом, кроме того, чтобы прекратить эту боль, убрать эти неестественные когти, которые вонзились в его плоть. Беккет болезненно ударился об пол и прокатился по нему почти до самой двери. Приземлившись, он выбросил руку в сторону. Если он правильно заметил, куда упала игрушка…
Белл уже шел к нему по коридору, в глазах его было убийство, в лице проступал Зверь. Беккет перекатился в более или менее сидячее положение и вскинул с пола дробовик. Не тратя время и концентрацию, чтобы втянуть когти, он просто оторвал скобу, прикрывавшую курок, долю секунды наслаждался тем, как расширились глаза Белла, когда он увидел дуло собственного дробовика, и выстрелил. И выстрелил еще раз. И еще раз, так быстро, как он только мог передергивать затвор.
Вообще-то, Беккет не был лучшим в мире стрелком. Он предпочитал использовать огнестрел только против смертных, если таковых оказывалось много, а в общении с Сородичами полагался на свое «естественное» оружие. Но на таком ограниченном пространстве даже Беллу было бы трудно уклониться от выстрела картечью, а тем более от нескольких подряд. Архонт припал на одно колено, когда хорошая часть его левой ляжки попросту исчезла под ударом свинца.
Опираясь на дробовик почти как на костыль, Беккет с трудом поднялся на ноги. Все его тело тряслось, когти дрожали от желания запустить их в плоть врага и омыть его кровью.
Но Беккет, хотя и считал себя хищником, решительно предпочитал оставаться чем-то большим, чем орудие Зверя. Кроме того, хотя его положение теперь, когда его смерти хотел Хардештадт, вряд ли могло так уж сильно ухудшиться, он знал: оставив за спиной пепел архонта, он его не улучшит.
«Я не хочу тебя приканчивать, Белл, - тихо сказал он, хотя на самом деле довольно сильно хотел. – Но я клянусь, если ты…»
Когда Белл поднял голову и встретился с ним взглядом, Беккет сбился, и ему пришлось подавить очень человеческое желание сглотнуть. В чертах Белла не оставалось никаких признаков разума. Глаза были сужены, и Беккет был готов поклясться, что видит в них почти такое же свечение, как в своих собственных. Челюсть архонта отвисла, клыки торчали наружу. Из груди и горла Белла вырвался низкий, басовитый рокот. И неторопливо, словно боль была всего лишь мелкой неприятностью, а не агонией, как на самом деле, он начал подниматься на ноги.
«Вот дерьмо».
Ну все, договориться теперь точно не выходило, и он совершенно не собирался разбираться с вампиром подобной силы, впавшим в ярость. На долю секунды Беккет подумал о дробовике: на такой дистанции одного заряда в голову могло хватить, чтобы прикончить даже такого живучего вампира, как Тео Белл. Потом, тихо ругнувшись, он выпустил последние остававшиеся заряды по раненой ноге встающего архонта – это могло еще сильнее его замедлить – швырнул пустой дробовик Беллу в ноги и бросился бежать. Белл сейчас не ощущал боли, но увечье, нанесенное его ноге, само по себе должно было не давать ему бегать на полной скорости, сколько бы крови он ни вкачал в ногу, – по крайней мере, в ближайшие минуты. Беккету, с другой стороны, было очень больно – его плечо пылало, словно в огне, - но ноги у него работали как надо. Теперь, когда из уравнения был исключен дробовик, ему достаточно было оторваться от Белла, чтобы тот не сгреб его в процессе превращения в летучую мышь, и можно будет смыться.
Его ноги простучали по полу и земле почти со скоростью пулеметной очереди. Беккет пронесся по главному газону участка и вылетел из главных ворот; прямо сейчас его не сильно заботило то, какое зрелище он при этом представляет собой. Он слышал за спиной рев архонта, знал, что еще не выиграл достаточно времени. Повернув, он метнулся по тротуару, обогнул нескольких запоздалых пешеходов, которые таращились на них в шоке, мельком взмолился о том, чтобы не поскользнуться на какой-нибудь луже от почти прекратившегося дождя…
На улице позади него неожиданно раздался вой – болезненный звук сирены, который по всей Европе используют полицейские машины. Маленькая машинка вывернулась из-за поворота с такой скоростью, что чуть не перевернулась, и вылетела на тротуар на пути у вампиров. «Так, а ну-ка, - по-французски закричал один из полицейских, когда они оба выскочили из машины, - объясните мне, что…»
Белл рванул первого полицейского на себя с воплем первобытной ярости, который почти заглушил крик боли и ужаса человека. Второй с расширенными глазами побежал к ним вокруг машины, шаря у пояса в поисках кобуры. На какой-то момент сложилось так, что на Беккета никто не смотрел, и этого момента было вполне достаточно.
Он мог бы вмешаться. Возможно, должен был вмешаться. Возможно, ему следовало просто вышибить Беллу мозги, пока была возможность.
Но он не сделал этого тогда – и не вмешался сейчас. Игнорируя боль в плече (и, хотя это было несколько сложнее, крики полицейских), он перемахнул через ближайшую стену – каменную ограду, окружавшую еще один участок, и исчез. Если бы кто-нибудь смотрел в ту сторону, он, возможно, заметил бы крупную летучую мышь, взлетевшую со двора неровными движениями, словно у нее плохо работало левое крыло.

На бульваре Принцессы Шарлотты
Монте-Карло, Монако
Ощущение теплой крови в горле и первые подергивания начавшегося исцеления медленно возвращали Белла в сознание. Его зрение понемногу сфокусировалось, а давление, тяжело колотящееся в его черепе, слабело, пока он вновь не смог мыслить рационально. В глазах у него, казалось, продолжало плыть, перед ними мелькали вспышки, и до него не сразу дошло, что он в упор смотрит на мигалки на крыше полицейской машины.
«Ох, бля».
Белл посмотрел ниже. Он был полностью залит кровью. В его руках безжизненно висел полицейский, горло которого было разорвано до самого позвоночника. Второй лежал на бордюре, и было видно, что у него переломаны конечности. Белла пронзила боль от изодранных рук и изувеченной ноги, но он, по крайней мере в ближайшие несколько минут, был способен не обращать на нее внимания.
Это… это было неправильно. Белл лучше контролировал себя, чем большинство его необузданных собратьев по клану Бруха, но все же и ему приходилось впадать в приступы ярости, безумного и жестокого гнева. Но чтоб настолько? Он ни разу до того не испытывал ярости такой силы, что терял не только контроль, но даже способность осознавать или запоминать происходящее. С того момента, как Беккет его подстрелил, и до этой минуты его память заполняли только коротенькие обрывки. Он не помнил, как добрался сюда, а от того, как он рвал копов, осталось лишь несколько кровавых картинок в мозгу.
С ним было что-то не так, и сильно, и он не собирался гоняться за таким опасным противником, как Беккет, пока не выяснит, что именно.
 Прибыли еще полицейские, а так же скорая помощь (ей мало что оставалось делать, кроме как прибираться), но ни Белла, ни первой полицейской машины к этому времени не было. Машину полиция Монако нашла брошенной через несколько кварталов, но, хотя они охотились много месяцев, они так никогда и не нашли убийцу копов.

Плантация Томпсон
За пределами Саванны, Джорджия
Даже сквозь пол и толстый ковер они слышали множество Сородичей, которые, ожидая их появления, были заняты светским общением в обеденном зале. Хардештадт лично созвал местный конклав, и на нем присутствовали почти все могущественные или важные вампиры Камарильи на пять сотен миль вокруг. Никто из них точно не знал, что предполагается обсуждать, хотя предположения варьировались от нового наступления на Шабаш (Саванна в прошлом году отбила набег Шабаша, и многие видели в этом первый шаг к возвращению Атланты) и до обсуждения заболевания крови, которое многие называли «увяданием», и которое продолжало распространяться.
Эти последние предположения были довольно близки к истине. Хардештадт действительно намеревался ознакомить их с последними событиями. Сразу несколько городов – Лондон, Хьюстон, Глазго, Ницца и другие – натолкнулись на универсальное решение сразу для проблемы увядания и проблемы распространения «пророков», кричащих о Геенне. Это решение Хардештадт, при помощи архонтов и местных шерифов, намеревался сделать официальной политикой Камарильи.
Но обсуждать все это предстояло позже. Прямо сейчас ум Хардештадта был занят другим.
Он находился в том самом кабинете, где за несколько недель до того говорил с Беккетом, и был в нем не один. Перед ним в одном из кресел с подушками сидела хозяйка дома, Виктория Эш, теперь одетая в простое черное платье сообразно серьезности собрания.
«Что произошло, когда вы встречались, мисс Эш» - спросил Хардештадт.
Виктория переключила внимание с обдумывания предстоящей встречи на более сиюминутные вопросы: «Я приобрела находки, как мы и договаривались, и он ушел. Я бы его больше и не увидела, если бы вы не избрали мое поместье местом встречи».
«И это все? – На лице Хардештадта отразился скепсис. – Он не пытался объяснить, какое значение имеют эти находки, или как они относятся к истории или мифологии Сородичей?»
Эш нахмурилась: «Насколько я понимаю, Хардештадт, они не относятся ни к нашей истории, ни к нашей мифологии. Потому он и хотел их продать».
«Может, и так, - пробормотал Хардештадт, словно про себя, но Эш это не обмануло: если он сказал что-то вслух в ее присутствии, значит, хотел, чтобы она услышала. – Беккет вряд ли расстался бы с чем-то, что, по его мнению, могло бы содержать какой-то из его драгоценных ответов. Это, правда, не значит, что он не оставил бы подобных вещей на сохранение кому-то, кому он доверяет».
«Ну, знаете. Я не настолько хорошо с ним знакома. У него были безделушки на продажу, мне они понравились, я их купила. Даже мы не настолько подвержены паранойе, чтобы увидеть здесь что-то, подобное заговору».
Хардештадт кивнул: «Вы, разумеется, правы. Пойдемте, нам не следует более заставлять наших гостей ждать». – Но, несмотря на слова согласия, в его глазах оставалось подозрение.
Виктория Эш поежилась при мысли о том, что Хардештадт может быть врагом, и в очередной раз задумалась: что такого мог натворить Беккет за считанные недели, чтобы стать настолько опасным для Основателя Вентру.

Hotel de Paris
Монте-Карло, Монако
Капаней поднял взгляд на летучую мышь, которая дергаными движениями втащилась в открытое окно и, уже падая на пол, превратилась в избитого и обожженного Беккета. «Мы отбываем?» - мягко спросил он.
«Капаней, ты даже не представляешь, насколько сильно мы отбываем». Беккет, явно стараясь не двигать левым плечом, начал швырять на кровать свои немногочисленные пожитки. Внезапно он замер.
«Дерьмо! – Беккет резко сел на кровать, не замечая, что при этом смахнул на пол половину разложенных вещей. – Сумку забыл».
Капаней принял озабоченный вид: «Там находятся материалы, которые нам нужны?»
«Нет, только кое-какие простенькие расходники для тауматургии. Их можно заменить. Мне просто нравилась эта долбаная сумка». Ну ладно. По дороге в аэропорт заведет другую. Он подумал о том, чтобы сбегать на улицу подкормится, но понял, что не особенно голоден – довольно странно, учитывая, сколько крови он сжег за эту ночь. Казалось, что сам его Зверь стал вялым и не интересовался даже базовыми потребностями.
Прежде, чем он мог бы еще сильнее озадачиться этим феноменом, ход его мыслей был прерван.
«Беккет, куда мы направимся?»
Это был хороший вопрос. У него уже были контуры складывающейся идеи, но ему очень, очень не нравилось, куда его эта идея ведет. Вместо того, чтобы сразу ответить Капанею, он сначала сверился с часами – да, уже достаточно поздно, чтобы в месте, куда он звонит, село солнце, - и поднял свой спутниковый телефон.
«Беккет, - голос Окулоса ответил ему уже после нескольких гудков. – Как там твои дела?»
«Слово «отвратительно» и половины не покроет. А с твоей стороны что?»
«Становится хуже, Беккет. Эта болезнь, или проклятье, или что там оно такое, она распространяется. Камарилья созывает конклавы на сей счет».
«Проклятье».
«Ну, можно и так сказать. Она стала непредсказуемой. Несколько жертв сообщали, что на время становились сильнее прежде, чем начинали слабеть, но прилив всегда временный. И она не ограничивается теми, кто действительно стар. Даже несколько ancillae уже стали жертвами. Тем временем у каждого второго вампира от Парижа до Покипси есть собственная теория насчет причин. На первом месте в сборном списке подозреваемых, конечно, Тремер, но Геенна уверенно держит второе место. По слухам, Шабаш начал открывать каждый ритуал цитатой из одного из пророчеств: «Где ваша гордость, где ваша сила, где гнев, что должен был устоять?», и прочая срань в таком духе».
«Святый Боже, Окулос. Это не Геенна. Насколько же они все доверчивы!?»
«А я-то что? Я не из тех, кого цепляют вопли ноддистов. Но уже куча неонатов начала прислушиваться, и Камарилья с ума сходит, пытаясь удержать крышку на коробке».
Беккет напрягся. Зная склонность его друга преуменьшать… «Окулос, что они делают?»
«Ну, ты понимаешь, что это только слухи, Беккет. Но много самых громких сторонников теории Геенны исчезают. Внезапно».
«Их казнят?»
«Может, еще хуже. Ходят слухи, что кровь Сородичей временно снимает симптомы, Беккет. Не лечит, но восстанавливает потерянную силу. Никто из тех, кто на самом деле что-нибудь знает, не говорит, но стали слышны шепоты о складах и старых офисных зданиях, превращенных в концлагеря – и закусочные. А уровень насилия на уличном уровне взлетел до небес».
Срань Господня. Беккет не сомневался, что слухи преувеличены – они всегда преувеличены – но, чтобы такие истории хотя бы начали циркулировать, должно было начать твориться что-то крупное. Ему надо было двигаться.
«Как насчет того поиска, о котором я просил? Нашел что?»
«Ну смотря что. Я нашел довольно много замешательства, довольно порядочно испуга и след из поехавших крыш».
«Черт, если хочешь сказать «нет», то можешь так и сказать».
«Извини, Беккет. Я посмотрел везде, где умею, я прозвонил все контакты, что у меня есть, и все контакты, что были у них. Все часовни пусты, все убежища покинуты. Если бы я сам на своем веку не встречался с несколькими лично, я бы и сам усомнился, а были ли Тремер вообще».
Беккет длинно и многоэтажно выругался на нескольких мертвых языках.
«Я должен поговорить с чародеями, Окулос. Слабость крови, странные происшествия, знамения апокалипсиса… Все это просто вопит о Тремер».
«Ну, наверное, найдутся другие мистики, с которыми ты бы смог обсудить эти дела».
Найдутся ли? Беккет знал порядочное количество практиков магических искусств. Некоторые были Сородичами, которые, как и он сам, смогли приобрести некоторые навыки по части тауматургии вне опеки Тремер. У нескольких других кланов были свои формы магии крови – зачастую менее гибкие, чем тауматургия, но не менее мощные. У него даже было много контактов среди смертных магов, вроде Нолы Спайер в Лос-Анджелесе или Иосифа Равида в Тель-Авиве.
Но так, навскидку, он не верил, что кто бы то ни было из них сможет предоставить нужные сведения. Ни у кого другого попросту не было такой профессиональной привязанности к магии крови – и, что более важно, глубинных архивов и исследований по теме, - как у Тремер. Кроме того, если Тремер все же ответственны, никто другой этого не подтвердит. Если Беккету придется искать источники поменьше, он так и поступит, но не раньше, чем попробует последний вариант подобраться к основному.
Хотя ему совершенно не хотелось этого делать.
«Окулос, - сказал он, мгновение помолчав, - у меня сейчас нет доступа к компьютеру». – Вот и для него пришло время осовремениться и завести ноутбук. Еще одна вещь, которую нужно будет сделать завтра вечером по дороге.
«Могу тебя попросить посмотреть для меня расписание поездов?»
«Конечно. – Сверхчуткие уши Беккета различили по ту сторону трубки стук пальцев по клавиатуре. – Куда изволите?»
Беккет прикрыл глаза.
«Вена».
Записан
Верую. Воюю. Врачую.

Averard

  • Пользователь
  • **
  • Пафос: 15
  • Сообщений: 65
    • Просмотр профиля
Gehenna: the Final Night
« Ответ #14 : 22 Ноябрь 2012, 17:28:45 »

На крыше здания Банка Санва
Лос-Анджелес, Калифорния
Ночной воздух обтекал лицо князя Тары ровным потоком ветра. С высокой крыши одного из многочисленных небоскребов даунтауна она взирала на город, который пыталась умиротворить – безуспешно, во всяком случае, пока что. Полностью оправившись от ран, полученных от рук Дженны и ее неудачников, князь тем не менее не привлекала к себе ненужного внимания и наблюдала за ходом событий.
События шли плохо. Конфликт стремительно становился партизанской войной не хуже, чем любой поход Шабаша; несколько старейшин все еще сражались из разных скрытых убежищ, но большинство примогенов и прочей городской элиты было перебито, либо захваченные в убежищах, либо загнанные, как собаки. Ночь за ночью худокровные Сородичи прибывали со всей страны, очевидно, привлеченные сообщением о том, что им подобные составили отдельную группировку. В Лос-Анджелесе уже собралось больше вампиров, чем Тара когда-нибудь видела зараз, и она не была уверена, что человеческое население сможет справиться с подобным наплывом хищников. При других обстоятельствах, это могло бы быть интересным социологическим опытом, но сейчас было лишь помехой.
Изначально она планировала скооперироваться с другими старейшинами города, но теперь их число было недостаточным, чтобы отбиваться от растущей орды. Она запросила помощи у соседних князей и Камарильи в целом. Теперь они послали подкрепление, о да: учитывая «текущее положение дел», они не могли позволить, чтобы из их хватки вырвали целый город, - но она понятия не имела, насколько сильным оно будет и насколько быстро придет. Не была она уверена и в том, что прибывшие силы позволят ей играть сколько-нибудь заметную роль в отвоевании ее города, а если нет, если она потерпела здесь полное поражение, она не знала, насколько долго сможет оставаться князем Сан-Диего. Сородичи в большинстве своем не позволяли неудачникам надолго задерживаться у власти.
Единственным ее утешением было то, что Кросс и МакНилы все еще сражались друг с другом с той же яростью, что раньше. Очевидно, старые анархи жаловали худокровок не больше, чем все остальные. Но, хотя они могли ослаблять друг друга, эти две фракции не были способны друг друга уничтожить – без посторонней помощи. И потому, хотя ей казалось, что ее гордость извивается и кусает ее изнутри, как проглоченная гадюка, она обратилась к единственной оставшейся силе, которая, как она полагала, может суметь ей помочь.
«Спасибо, что пришли» - сказала она через плечо, неспособная повернуться и встать лицом к лицу с человеком – с существом – которое стояло за ее спиной.
Умысел Четырех Ветров, достопочтенный член Мандарината Нового Обещания, поклонился, хотя она этого и не видела: «Для меня честь оказать вам услугу». Он был высок, почти до ненормальной степени, и худ. Лицо его было гладко выбрито, одет он был в темно-синий в узкую полоску костюм от Армани, болтавшийся на нем, как на вешалке. Будь он смертным, Тара дала бы ему около сорока, плюс-минус. Поскольку он был одним из Катаян (или Куэй-Дзин, как они звали себя сами), существом, подобным вампиру, но не родственным Сородичам, его возраст мог быть практически каким угодно.
«Обдумал ли Мандаринат мое предложение? Я знаю, что большинство из ваших родичей оставили Лос-Анджелес, но любой из вас все еще стоит любых троих анархов, не меньше». – Она, скрепя сердце, согласилась предложить вдвое больше изначально обговоренной дани – хотя десять миллионов были слишком большой суммой, чтобы выплатить ее без напряжения, - если Катаяны окажут ей помощь в возвращении ее города».
«Они обдумали его».
«И каково было их решение?»
«Увы, князь Тара, было решено так: поскольку мы, вероятнее всего, вскоре присоединимся к нашим братьям дома, нам лучше принять пять миллионов и не делать ничего, чем десять миллионов и ввязаться в еще один конфликт».
Глаза Тары сузились, и она обернулась, закипая яростью: «Ты, ебаный идиот! Если я не верну себе город, вы вообще не получите дани! Ты…»
И тут она поняла. Умысел Четырех Ветров ухмыльнулся улыбкой намного боле широкой, чем мог бы продемонстрировать человек (или Сородич), а дверь на лестницу за его спиной распахнулась, и эта сука Кросс – в компании по меньшей мере дюжины своих людей – выскочила на крышу.
«Сукин ты сын!»
Умысел Четырех Ветров молча пожал плечами, поклонился Дженне Кросс и пошел вниз по ступеням.
Ну что ж, однажды она уже уделала этих ублюдков, и в тот раз у нее не было места для маневра. Пускай увидят, на что на самом деле способен старейшина! Князь Тара начала бежать, уклоняться на немыслимых скоростях. Она позволила своей силе и ярости хлынуть из нее, создавая эмоциональную мощь, которая должна была повергнуть младших Сородичей на колени.
На пятом шаге она почувствовала неладное. Она не двигалась так быстро, как должна была…
На седьмом первая пуля вонзилась в ее плечо и развернула ее на бегу. Еще несколько десятков прошли сквозь ее лицо, горло, ребра, живот, и каждая оставляла за собой след боли, боли, которую она не должна была чувствовать.
Как ни странно, последняя мысль князя Тары была совершенно спокойной и совершенно рациональной: «Как странно, - подумала она, - что я была так сильна в последний раз, когда с ними встретилась, и так слаба сегодня. Эта болезнь совсем бессмысленная».
А затем сила залпа выбросила ее за бордюр крыши. Прошло еще несколько секунд, и князь Тара более не чувствовала ничего.

На крыше здания Банка Санва
Лос-Анджелес, Калифорния
Дженна Кросс перегнулась через край крыши, подавив приступ головокружения. «Не думаю, что после такого выживет даже старейшина, - сказала она остальным за ее спиной, - но езжайте вниз, и пусть Тоби и Крис посмотрят на ее остатки, просто для верности. Скорее, прежде, чем там начнет собираться толпа».
Большинство ее людей один за другим втянулись в дверь на лестницу вниз, и Кросс осталась на крыше всего с двумя спутниками. Оба были бородаты, но в остальном спутать их было никак нельзя. Первый мог бы показаться могущественной личностью: широкоплечий, с острыми чертами лица, длинными черными волосами и густой, но ухоженной бородой. Когда-то он и правда был могущественной личностью, когда был силой перемен и анархии среди Сородичей, легендой своего времени. Теперь он был облачен в драные штаны и вызывающую зуд шерстяную тунику, перепачканную кровью от многочисленных кормежек – современный эквивалент пепла и власяницы. Не то чтобы он не мог о себе позаботиться. Просто другие вопросы занимали его больше, чем собственная внешность.
Борода второго была поопрятнее, он был одет в грубые ботинки и фланелевую рубаху. Его звали Сэмюель, и он знал Дженну заметно дольше, чем Дженна знала его.
«Ну усраться, доча, - сказал более растрепанный из этих двоих. – Ты это сделала. Взъебала еще одного из тех, кто мог бы положить нам конец».
Дженна нахмурилась: «Я не твоя дочь, дядя Джек. Я уже тебя просила меня так не называть».
«Можешь еще попросить солнце не подниматься, сладкая моя. То есть результат будет тот же».
На этот раз он услышал в ответ вздох: «Пошли, дядя. Не хотелось бы, чтобы нас забыли при отъезде».
«Нет, мы бы этого точно не хотели».
Дженна Кросс, самая свежая колючка в боку Камарильи, и человек по имени Смеющийся Джек, бывший вожак анархов, превратившийся в пророка наступающей Геенны, вместе ушли с крыши. Сэмюель смотрел им вслед, пока они не скрылись, и только тогда медленно пошел за ними.

Дом в пригороде
Сьюдад-Хуарес, Мексика
Люсита выскользнула из дома на краю города – прежде, чем кто-то найдет хозяев, пройдет достаточно времени, - и обманчиво мирной походкой зашагала по неровной, разбитой дороге. Сейчас, меньше чем через час после заката, звуки дневной жизни города еще не угасли. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы подняться так рано и как можно скорее начать поиски.
Ее теория относительно Джангалеаццо не подтвердилась (и к тому же чуть ее не угробила). Не дали результата и никакие другие нити, по которым она следовала в последующие недели. Люсита была терпелива, она научилась этому за многие сотни лет, пока выслеживала тех, кого другие хотели видеть уничтоженными. Но она еще не была привычна к неудачам таких масштабов. Все, что у нее было, - ее первоначальные предположения, плюс соображения о том, чем слабость крови и насилие не являются.
Она наконец решила еще раз последовать тому, что ее инстинкты подсказывали с самого начала – поговорить с Ахавом Каном, нынешним верховным Серафимом Черной Руки. Рука была больше, чем просто военным органом Шабаша. Они были фанатиками и последователями культа Геенны, даже по меркам секты, основанной в том числе и чтобы избежать Геенны или выжить в ней, и они не плясали под ту же дудку, что остальной Шабаш. Люсита не думала, что они могли отвечать за появление этого проклятия (или чем там оно было), но высокий уровень насилия и странные исчезновения определенно входили в компетенцию Черной Руки.
Итак, если никто не собирался помочь ей связаться с Джалан-Ахавом по телефону, она нанесет ему личный визит. И если для этого требовалось обшарить весь Хуарес здание за зданием (поскольку все, что ей было известно – это что его обычное убежище и штаб-квартира были где-то в городе), что ж – старость ей не грозила.
Сегодня она начнет, посвятит ночь разведке и оценке местности. Она найдет хотя бы кого-нибудь еще из местных Каинитов, доведет до общего сведения, кто она и чего ищет. Один из них расскажет ей то, что она хочет, или за ней придут из Черной Руки. В любом случае, она…
«Я знала, что со временем ты придешь сюда, Люсита».
Люсита была старейшиной, лишь немного моложе тысячи лет. Она несколько лет назад отбросила остатки человечности и теперь гордилась своим продвижением по так называемому Пути Ночи. Но она только и смогла, что подавить очень человеческий вздох удивления от звука голоса – этого голоса – который уже не предполагала услышать еще раз.
«Фатима…»
Ассамитка мягко выступила из теней и жестом пригласила Люситу последовать за ней в широкий проезд между двумя покинутыми домами. Настороженно ища глазами какую-нибудь ловушку, хотя на самом деле и не ожидая ее найти, Люсита двинулась следом.
Она совершенно не представляла, как понимать эту встречу. За многие годы они с Фатимой были близки во многих пониманиях этого слова. Они были друзьями. Они были врагами. Они любили друг друга, так, как могут любить две не знающих смерти сущности, отягощенные одним и тем же проклятием, любовью, которую смертные, отягощенные их разнообразными похотями, не способны постичь.
Когда они в последний раз расстались четыре года назад, это произошло в тайном убежище Фатимы в пустыне к северо-западу от Медины, в Саудовской Аравии. И это расставание проходило в недружелюбной атмосфере.
«Ты изменилась, Люсита, с тех пор, как мы говорили в последний раз. Это… Это не ты».
Удивление архиепископа резко сменилось надменностью и даже гневом. «Это я. В первый раз с тех пор, как этот ублюдок ввел меня в его мир, это я! И тебе-то что об этом знать? В последний раз, когда мы говорили, ты толкала меня действовать, побуждала определиться, на какой стороне я нахожусь, с кем держусь вместе, а сама сидела на песке и камнях, ожидая какого-то великого послания от Аллаха, чтобы выбраться в мир и начать что-то делать».
«Я лишь наблюдаю, Люсита. Я не сужу. Ты могла бы ответить мне той же любезностью».
Люсита ощерилась и начала наступать на Ассамитку, стремясь пройти мимо нее: «Уйди с моей дороги, Фатима».
«Нет. Прошлое есть прошлое, возможно, его не исправить. Но в память о том, чем мы были, я пришла тебя предупредить. Черная Рука не поможет тебе, Люсита. Не ищи их».
Люсита шагнула назад, и лишь боец настолько опытный, как Фатима, смог бы ощутить, как ее мышцы слегка шелохнулись, напрягаясь. «А ты это знаешь? Не иначе, Аллах пришел к тебе в пустыне и рассказал тебе, - говоря это, Люсита пригнулась и попыталась подсечь ноги Фатимы; Ассамитка легко перепрыгнула через ее ногу и сама с разворота направила размашистый удар ногой в голову Люситы, - что я напрасно трачу свое время?»
«После того, как  ты оставил мой дом, - объяснила Фатима, одновременно проводя серию ударов кулаками и локтями, которая уложила бы на месте большинство противников, - я осознала, что само твое появление и было знаком, которого я ждала. Для меня настало время еще раз выйти в мир».
Люсита поднырнула под два удара, заблокировала локти чередой быстрых движений предплечьями, - однажды она слышала, как такие движения в шутку называют «игрой в бокс», - затем на следующем ударе поймала вытянутую руку Фатимы и перебросила Ассамитку через свое плечо. «Я – знак от Бога? – не останавливая движения, она глумливо хмыкнула. – Бесценно, Фатима. Похоже, жара пустыни испекла тебе мозги».
Фатима выбросила одну ногу перед собой и восстановила баланс прежде, чем впечаталась бы в бетон. Другая нога распрямилась в пинке, пришедшемся в лоб Люситы. Архиепископ отшатнулась, а Фатима выпрямилась – из угла, который казался совершенно невозможным.
«Неужели? Не твой ли собственный Путь Ночи учит, что вы выполняете конкретную роль в замысле Господа?»
«Откуда тебе известно…»
«Оставив пустыню, - продолжила Фатима, равнодушно переступив через тоненькое щупальце тьмы, которое попыталось захватить ее лодыжки сзади, - я приложила значительные усилия, чтобы навести связи и наладить взаимодействие с теми, кто мог бы оказаться союзником против мощи Аламута». Фатима была одной из тех Ассамитов, кто предпочел идти своим путем вместо того, чтобы по велению Ур-Шульги отречься от своей веры. Она выжидательно смолкла, и на сей раз атаковала Люсита, наступая в низкой стойке и нанося удары в голову руками, коленями и голенями. Фатима обнаружила, что отступает, неспособная блокировать их все.
«Ты же не собираешься сообщить мне, что присоединилась к Черной Руке, Фатима. Ты…» Остаток комментария Люситы оказался оборван, когда Ассамитка резко наклонилась навстречу ее атаке, в процессе получив тяжелый удар в плечо, и каменно-твердыми пальцами ткнула Люситу в солнечное сплетение. Грудь архиепископа пронзила боль, и воздух, который она вдохнула для речи, вылетел наружу с громким вздохом.
«Разумеется, я не…  - Она качнулась назад, когда Люсита, согнутая болью от ее удара, превратила внезапное движение в удар головой, пришедший Ассамитке точно в подбородок. Она на секунду смолкла, подвигав челюстью, проверяя, осталась ли она в рабочем состоянии. – Но я поддерживала с ними связь, - продолжила она, проглотив полный рот собственной крови. – Я оказывала им помощь в некоторых вопросах, как и Камарилье. Мне нужны союзники, Люсита, убежища, в которые я могу отступить в любой момент, если Ур-Шульги отправит за мной остальных».
«Черная Рука не доверяет чужакам».
Фатима одной рукой поймала на лету кулак Люситы, другой сжала ее запястье: «В эти неспокойные ночи они иногда предпочитают честных чужаков предателям в рядах Шабаша, предателям, с которыми им придется разделаться до того, как все закончится».
Люсита перекатилась назад, утянув за собой Ассамитку за ее же собственный захват, и ударила ногами. Фатима жестко приземлилась на мостовую, а Люситу пинок вернул на ноги: «Ты говоришь, что за исчезновение старейшин отвечает Черная Рука?»
Ноги Фатимы закрутились, точно штопор, и она тоже оказалась на ногах, в широкой стойке: «В некоторых случаях. Некоторые на самом деле исчезли из-за… других причин. Но, когда начала распространяться эта слабость крови, несколько старейшин Шабаша устрашились того, что пришла Геенна, и решили попытаться найти представителей поднимающихся древних и договориться с ними вместо того, чтобы сражаться. Ради блага секты этих старейшин нужно было устранить».
«А почему в Руке не хотели сказать мне об этом сами, или помочь мне отыскать источник слабости и тех, кто по-настоящему пропал?»
«Очень просто, Люсита: они тебе не доверяют. В Шабаше ты всего несколько лет, а заклятым врагом секты была много веков. В Руке не знают, лояльна ты, или же сменишь флаг при первой возможности». Видя, как лицо Люситы исказила ярость, Фатима поспешно добавила: «Это их сомнения, а не мои».
«Значит, мне достаточно убедить Ахава Кана», - заключила Люсита и подчеркнула последние слова пинком в корпус Фатимы.
Фатима заблокировала удар: «Ахав Кан тоже пропал, Люсита».
С легким ворчанием Люсита выпрямилась и уронила руки вдоль тела. Фатима сделала то же, и несколько секунд они смотрели друг для друга.
«Мы сражались? – Наконец спросила Люсита. – Или разминались?»
«Не уверена. Если бы я предоставила тебе брешь для смертельного удара, ты бы воспользовалась?»
Люсита не смогла ответить, да Фатима, похоже, и не ждала от нее ответа.
Вместо этого, она просто продолжила: «В Черной Руке не стали бы встречаться с тобой, если смогли бы избежать встречи, не стали бы помогать тебе при возможности этого не делать, а если бы ты проявила настойчивость, могли бы решить разобраться с тобой как с угрозой. С исчезновением их высокого серафима их паранойя стала еще больше, чем раньше.
Могу сказать, однако, что тебе не помогли бы их советы. У них есть свои теории, но они не более уверены в причинах недавних событий, чем ты сама».
«А ты? Во что веришь ты?»
Фатима нахмурилась, и Люсита с удивлением и тревогой заметила в ее глазах следы страха.
«Что-то пробудилось, Люсита. Я уже недели чувствую, как оно передвигается по миру, и куда бы оно ни шло, за ним следует смерть для нашего рода. Я не могу сказать точно. Возможно, это какой-то великий старец вроде Ур-Шульги. Возможно, это вообще не Каинит. Спаси нас Аллах, возможно даже, что это один из Третьего Поколения, пришедший как вестник конца ночей. Я знаю лишь то, что оно здесь. Что я как-то связана с ним, хотя я не знаю, почему. И что это, а так же другие события, перепугало даже могучую Черную Руку».
«И я знаю, - промолвила она, шагнув ближе, - что я не хочу видеть, как ты падешь его жертвой, или жертвой тех, кто будет с ним сражаться». Она остановилась только тогда, когда встала прямо напротив своей старой спутницы. Обе они на таком расстоянии способны были убить одним движением, даже если противник обладал живучестью вампира. Ни одна из них не шелохнулась.
«Так ты пришла меня предупредить?»
«Я пришла сказать «прощай», Люсита. Думаю, мы вряд ли можем надеяться, что мы обе переживем то, что грядет. И неважно, чем ты, или я, стали или станем в будущем, я не могла допустить, чтобы наше предыдущее расставание осталось нашим последним».
Люсита, парализованная вихрем чувств в груди не хуже, чем колом, могла только смотреть, как Фатима наклонилась вперед и поцеловала ее в лоб. «Прощай, Люсита Арагонская, дитя и победительница Монкады. Ты всегда была большим, чем просто дочерью своего отца».
И с тем Фатима вновь исчезла в темноте.
Записан
Верую. Воюю. Врачую.